За прошедшее столетие мистер Уитлоу весьма переменился. В свое время он чуть ли не с отеческой строгостью благоволил к юному и отчаянному Максу Главку. В стародавние времена мистер Уитлоу (Макс до сих пор знал лишь его фамилию) одевался опрятно, немножко консервативно, был подтянут, обладал звучным голосом и изрядной физической силой, несмотря на свой более чем зрелый возраст.

Сейчас, пожалуй, из знакомых особенностей осталась лишь хромая нога; впрочем, она явно не мешала владельцу.

Но вот лицо… Физиономию Уитлоу изъели оспины и рытвины, особенно выделявшиеся на бледной коже в желтоватом свете коридора; в бездонных черных зрачках словно поселилась безлунная ночь. Одет он был в серый костюм прилегающего покроя с узкими бортами; в глаза бросались белоснежные манжеты, запонки с крупными гранатами, узконосые черные туфли. Маслянистые черные пряди симметрично разделял прямой пробор, а над наспех повязанным галстуком-бабочкой выпирал бледный кадык. Вместо привычного котелка он держал в руке мягкую шляпу и стоял у входной двери в позе нервозного смирения. Губы подрагивали в кривой улыбке, подчеркивающей скуластые черты, хотя в глазах улыбчивости не было и в помине, что придавало ему вид маньяка из поезда-призрака.

– Помнишь меня, Макс? – спросил он.

– Мистер Уитлоу, – кивнул Главк. – Прошу вас, входите.

Но гость не шагнул внутрь, хотя хозяин отступил назад, освобождая проход. Вместо этого его широко распахнутые глаза уставились на комнату в конце коридора.

Когда-то, по рекомендации Шенка, Главк познакомился с мистером Уитлоу, который, в свою очередь, представил его Моли – уклончивому слепцу, обитавшему в полуразрушенной усадьбе неподалеку от Лондона, в Боурхемвуде. Слепец же пристроил его на службу при Бледноликой Госпоже.

– Я прибыл во исполнение воли мистера Шенка, – промолвил Уитлоу. – Он уведомил меня о твоем местонахождении, а также о том, что ты не так давно разбил сердце одному из наших оперативников.

– Умгм… – выдавил Главк, чувствуя, как леденеют конечности. Достаточно лишь намека на возможное неудовольствие Госпожи, чтобы это случилось с самым смелым из людей. – До сих пор меня не наказывали за прополку сорняков на нашей плодородной почве.

– Обстоятельства меняются, – заметил Уитлоу. – Ты причинил нам ущерб в критический момент.

– Свои участки я обрабатываю в одиночку, мистер Уитлоу, – с достоинством возразил Главк. В визите с самого начала чувствовалась некая несуразность, словно во сне, а потому в нем крылась некая значимость, сигнал – интуиция вновь не подвела. Петля затягивается. В противном случае, с какой стати открывать столь многое? Ибо Главку дали понять, что мистер Шенк до сих пор жив, по-прежнему работает и пользуется благоволением Алебастровой Княжны – и это несмотря на то, что его поглотило самое жуткое из всех Зияний, с которыми когда-либо сталкивался Главк, – в роковой день, 9 августа 1924 года, в Реймсе.

– Существуют способы негласно навести справки, – сказал Уитлоу.

Тут Главк окончательно понял, что его дразнят.

– Я работал без присмотра девяносто лет. С заказчиком общаюсь лишь в момент доставки. Последний раз это было несколько лет тому назад, и никто ничего не говорил про перемены.

Сквозь дверную щель за ними следила Пенелопа.

Ощущая нарастающий гнев Главка, Уитлоу входить не пожелал. Охотники всегда наносят визиты с предельной осторожностью, подкрадываются не спеша, с расстановкой. Впрочем, улыбка Уитлоу не изменилась. Главк даже задался вопросом, уж не оказался ли этот ветеран марионеткой – своего рода пробной наживкой, подвешенной за нитку настоящим сборщиком, чтобы разведать степень опасности, – хотя ему не только не доводилось стать свидетелем таких уловок, он даже не слышал о подобном. Впрочем, там, где речь идет о Бледноликой Госпоже, ухо надо всегда держать востро.

– Ну как у тебя дела, мой мальчик? – спросил Уитлоу, нервно дернув кадыком.

– Да так себе, нормально – ответствовал Главк. – А у вас, сэр?

– Древеса терновые, крапива да репей… Если бы ты знал, сколь многих отозвали, и все же… мы по-прежнему бодрячком… Домой-то, в Англию, заезжал?

– Уже много лет как не был. Говорят, все застроили.

– Просто невыносимо. Нет, Макс, подзадержались мы на этом свете.

– Да вы входите, сэр. Моя партнерша под контролем.

– Ты очень любезен, Макс. Я подготовлю рапорт, выдам приглашение – и на этом все. На сегодня. Рад слышать, что ты в порядке. Столько воспоминаний приходит на ум. – Уитлоу осклабился – зубы по-прежнему без малейшего изъяна, хотя от времени и потемнели до цвета зрелой слоновой кости.

– Да, сэр.

Уитлоу нагнулся чуть вперед, улыбчивые губы натянулись тонкой полоской.

– Нас всех сюда прислали – всех.

Главк мгновенно прикинул, сколько – с учетом многолетнего опыта наблюдений и размышлений. Десятки, это уж точно. Сотни – вполне вероятно.

– Помимо этого, мне мало что известно, – продолжал Уитлоу, – но тешу себя надеждой, что сейчас ясно, сколь важным оказался твой участок – к счастью для тебя. У нас своя отчетность, у них – своя.

– «У них»? – переспросил Главк.

Из коридора донеслось покашливание Пенелопы – она внимательно слушала из-за двери.

Уитлоу торжественно кивнул.

– Мы оба целовали подол нашей Госпожи, а ведь он выметает весь сор… Что тебе известно, Макс? О, ты воистину лукавый Нимрод!

Глазки Главка широко распахнулись, хотя им было далеко до Уитлоу.

– Дело к концу? – прошептал он, едва справляясь с пересохшей глоткой.

– Терминус возможен, да.

– То есть… сум-бегунки на моем участке?

– Меня предуведомили – и я чувствую это сам, – что кворум вскоре соберется. Заклинаю тебя, юный шикари[7]: воздержись от устранения коллег. Твоя нить – моя, а моя нить неизъяснимо вплетена в нить Моли, нашего великого диспетчера. Мы объединены в общий фатум.

Уитлоу отвесил поклон и отступил на шаг, ни на секунду не выпуская Главка из виду.

– Увы, мне пора. Немало визитов.

– Я понимаю, сэр.

– Запрись на ключ, Макс, – сказал Уитлоу. – Позволь мне услышать, как щелкнет замок.

– Конечно, сэр, – кивнул Главк. – Прошу прощения. Он захлопнул дверь, задвинул щеколды, провернул ключ и прислушался к знакомым, несимметрично звучащим шагам – чуть более торопливым, нежели обычно.

Даже в эту минуту у Макса подрагивали пальцы и чесались руки сыграть со стариком недобрую шутку.