Квартиру Дейкина обыскали со всей дотошностью, однако не обнаружили ни душераздирающей предсмертной записки, ни спрятанных в тайнике бумаг — словом, ничего хоть сколько-нибудь необычного.

Эта попытка решить головоломку привела в тупик.

Правда, Воль наткнулся на грубую модель верньера, собранную самим изобретателем, и теперь развлекался, проецируя на маленький экран стандартный стереоскопический куб. Поворачивая микрометрический винт, он то сжимал геометрический каркас, делая его почти плоским, то растягивал в виде нескончаемого тоннеля.

— Ловко! — приговаривал он.

Грэхем вышел из дальней комнаты, неся полупустой пузырек иода.

— Разыскал по чистому наитию. Полюбуйся: стоял в аптечке рядышком с целой кучей снадобий от всех мыслимых болезней и недугов. Хватило бы на добрый лазарет. Дейкин всегда был порядочным ипохондриком. — Он водрузил пузырек на стол и мрачно уставился на него. — Так что склянка эта ровным счетом ничего не доказывает. — Грэхем окинул помещение угрюмым взглядом. — Здесь мы только время теряем. Я хочу повидаться с доктором Фосеттом из Государственной Психиатрической Лечебницы. Подвезешь?

— Сначала звякну. — Воль вызвал управление, положил трубку и сказал: — Дейкина вскрывать не стали — вскрывать, по сути, нечего. — Он убрал верньер на место, засунул пузырек в карман и открыл дверь. — Едем! Поглядим на твою психушку. При такой жизни в один прекрасный день она, того и гляди, станет нашим родным теплым домом.

Гудзон окутывался тьмой. Унылая луна хмуро взирала на мир сквозь рваные облака. Словно желая скрасить мрачное зрелище, вдали вспыхивали кроваво–красные буквы пятидесятифутовой неоновой рекламы, через равные промежутки времени повторяя радушное приглашение: ЗА ПИВОМ ВСЕГДА СПЕШИТЕ СЮДА! Взглянув на рекламу, Воль, сам того не заметив, облизнулся. Нетерпеливо прохаживаясь взад и вперед, они поджидали вызванный гиромобиль.

Наконец, машина подъехала, сверкая фарами и гудя. Воль приблизился и сказал одетому в полицейский мундир водителю:

— Править я буду сам. Едем в Олбэни.

Усевшись за руль, он подождал Грэхема и резко рванул с места.

— Мы спешим, разумеется, — но не до такой же степени! — запротестовал Грэхем.

— Что это значит?

— Я, видишь ли, предпочитаю прибыть на место в целости, а не по частям. В разобранном виде человеку не совсем уютно.

— Тем, кому ты садишься на хвост, тоже становится не совсем уютно. Слушай, а ты, ненароком, не совладелец местного кладбища? — По упитанной физиономии Воля поползла выразительная ухмылка. — Правда, в твоем обществе чувствуешь приятную уверенность.

— А именно?

— Можно быть уверенным, что умрешь на боевом посту.

Грэхем усмехнулся, однако ничего не ответил. Машина прибавила ходу. Когда минут через двадцать они взяли очередной поворот, пришлось опять ухватиться за поручень. Грэхем опять промолчал. Гиромобиль неудержимо летел на север, и через несколько часов — неплохое время даже для Воля — оказался в Олбэни.

— Далековато я забрался от родных краев, — заметил Воль, подруливая к цели путешествия. — А посему отказываюсь числиться официальным лицом. Ты просто–напросто прихватил с собою приятеля.

Новые корпуса Государственной Психиатрической Лечебницы, построенные в строгом, сверхсовременном стиле, раскинулись на пространствах бывшего парка. В здешней иерархии доктору Фосетту явно отводили одну из наивысших ступеней.

Казалось, этот невзрачный коротышка целиком состоит из головы и кривоватых ножек. Треугольное лицо его — широкое сверху, суженное книзу — оканчивалось жиденькой козлиной бородкой. Глаза под стеклами пенсне высокомерно щурились.

Он уселся за стол размерами с футбольное поле, показался еще меньше, и помахал копией уэббовской записки, которую велел переслать Грэхем. Потом заговорил с безапелляционностью человека, чье каждое желание принимается как закон, а каждое слово — как непререкаемая истина.

— Любопытнейшее свидетельство о душевном состоянии, в коем пребывал мой добрый друг Уэбб! Прискорбно, весьма прискорбно! — Сняв пенсне, Фосетт постучал им по бумагам, словно подчеркивая каждое произнесенное слово. — Я подозревал, что он одержим навязчивыми идеями, однако, сознаюсь, и предположить не мог, до какой степени бедняга утратил душевное равновесие.

— На чем же основывались ваши подозрения? — спросил Грэхем.

— Я, видите ли, заядлый шахматист, и Уэбб — тоже… был им. Наша дружба питалась исключительно разделенной страстью к игре. В остальном у нас было мало общего. Уэбб — физик чистой воды, не имевший никакого отношения к душевным заболеваниям. Но внезапно он стал выказывать к этой области знания жгучий интерес. Попросил и получил разрешение посетить клинику и даже понаблюдать за некоторыми пациентами.

— Вот как! — Грэхем проворно подался вперед. — А он чем-нибудь объяснял эту вспышку жгучего интереса?

— Нет, а я и не спрашивал, — сухо ответил доктор Фосетт. — В первую очередь его занимали пациенты, страдавшие галлюцинациями в сочетании с манией преследования. Особенно шизофреники.

— Это кто же такие? — с невинным видом вмешался Воль.

Доктор Фосетт поднял брови:

— Пациенты, страдающие шизофренией, кто же еще?

— Что в лоб, что по лбу, — не сдавался Воль.

— Шизоидные эгоцентрики, — пояснил доктор Фосетт, изображая на лице безграничное терпенье.

Воль обреченно махнул рукою:

— Чокнутый остается чокнутым, как его ни величай.

Фосетт пронзил его ледяным взглядом:

— Вы, я вижу, склонны к категорическим суждениям.

— Я полицейский, — прищурясь, отпарировал Воль, — а потому понимаю, когда мне зубы заговаривают!

— Шизофреники, — ответил Фосетт назидательным тоном, каким обычно разговаривают с детьми, — суть люди, страдающие особым видом душевного расстройства, которое в прошлом веке именовали деменция прекокс. Их личность раздваивается, и доминирующая часть живет в призрачном мире, кажущемся куда ощутимее любой действительности. Многим разновидностям шизофрении сопутствуют галлюцинации, разнообразные по силе и яркости. А воображаемый шизофреником мир одинаково неизменен и ярок. Если упросить картину до предела, можно сказать: перед больным всегда один и тот же кошмар.

— Теперь понятно, — робко промолвил Грэхем.

Фосетт с неимоверной осторожностью водрузил пенсне не нос и встал.

— Я покажу вам одного из пациентов — он весьма интересовал доктора Уэбба.

Следуя за доктором, они вышли из кабинета и, минуя бесконечные переходы, добрались до восточного крыла клиники. Фосетт приблизился к череде ведущих в палаты дверей, остановился у одной из них и жестом пригласил спутников подойти.

Сквозь маленькое зарешеченное оконце они увидели совершенно голого мужчину, который стоял у кровати, Раздвинув тощие ноги и выпятив неестественно вздутый живот. Потухший взор несчастного неотрывно, сосредоточенно устремлялся к собственному брюху.

— Это часто бывает при шизофрении: пациент принимает определенную позу, порой непристойную, и не шелохнувшись, остается в ней так долго, что здоровому человеку ни за что бы не выдержать, — скороговоркой зашептал Фосетт. — Сплошь и рядом больные превращаются в живые статуи, зачастую весьма отталкивающие. Перед вами в точности такой случай. Безумный мозг убежден, будто в животе притаилась живая собака. Больной караулит миг, когда она шевельнется.

— Господи, помилуй, — вырвалось у Грэхема, потрясенного увиденным.

— Уверяю вас, это вполне заурядная галлюцинация, — заметил Фосетт, являя собою образчик профессионального хладнокровия. Он глядел сквозь решетку, словно натуралист, изучающий проколотую булавкой бабочку. — Лишь непонятное, излишнее любопытство Уэбба заставило меня уделить этому пациенту особое внимание.

— А как повел себя Уэбб? — Грэхем еще раз посмотрел внутрь палаты и поспешно отвел взгляд. У него мелькнула мысль, уже одолевавшая Воля: “Ни за какие блага не вошел бы туда!”

— Больной просто заворожил его. Уэбб сказал: “Фо–сетт, бедолагу доконали невидимые студенты–медики. Это — лишь изувеченные останки, брошенные сверхвивисекторами на свалку”. — Доктор провел рукою по бороде. — Образно сказано, да только логики — никакой. — Он снисходительно усмехнулся.

По телу Грэхема пробежала внезапная дрожь. Невзирая на крепкие нервы, он ощутил приступ дурноты. Воль тоже дернулся и позеленел. Оба вздохнули с облегчением, когда Фосетт повел их обратно, в свой кабинет.

— Я спросил Уэбба, что, черт возьми, он имеет в виду, — с той же безмятежностью продолжал доктор Фосетт, — а Уэбб натянуто усмехнулся и процитировал изречение о том, как глупо набираться мудрости, ежели благо — в неведении. Через неделю он, страшно взбудораженный, позвонил мне и попросил предоставить сведения о частоте заболеваний зобом среди слабоумных.

— Вы располагаете такими сведениями?

— Да. — Совсем исчезнув за своим исполинским столом, Фосетт зарылся в ящик и вынырнул с листом бумаги. — Вот, приберег специально для него. Поскольку Уэбб умер, сообщение слегка запоздало. — Он протянул листок Грэхему.

— Но, получается, среди двух тысяч обитателей клиники не отмечено ни единого случая зоба! — воскликнул Грэхем, пробежав по тексту глазами. — Отчеты прочих клиник свидетельствуют о том же: либо таких случаев не наблюдают вообще, либо наблюдают крайне редко.

— Это ровным счетом ничего не значит, и свидетельствует лишь о том, что слабоумные не особо подвержены болезни, которая и вообще-то встречается нечасто. Вероятно, схожие данные мы получили бы, обследовав две тысячи водителей, торговцев краской… полицейских, наконец.

— Как только обзаведусь зобом, немедленно вас извещу, — мрачно пообещал Воль.

— А чем вызывается зоб? — перебил его Грэхем.

— Недостатком иода, — с готовностью ответил Фосетт.

— Иода! — Воль и Грэхем обменялись многозначительными взглядами, а Грэхем спросил:

— Избыток иода как-либо связан со слабоумием?

Фосетт расхохотался — да так, что козлиная бородка запрыгала.

— Тогда моряки были бы сплошь идиотами — ведь их пища изобилует иодом!

Ослепительная мысль молнией мелькнула в мозгу Грэхема. Воль состроил гримасу понимания. Весточка от покойника, страдавшего отсутствием логики.

Особенно восприимчивы моряки.

Восприимчивы — но к чему? К вымыслам и основанным на вымысле моряцким поверьям? К морским змеям, русалкам, сиренам, летучим голландцам и прочей бледной нечисти, леденящей душу людскую при взгляде на колеблемую в лунных лучах мертвую зыбь?

Необходимо заняться этим вопросом основательнее, получить сравнительные сведения об экипажах морских судов и сельских жителях.

С трудом сохраняя невозмутимость, Грэхем взял со стола записки Уэбба.

— Благодарю, доктор. Вы нам очень помогли.

— Если смогу быть полезен хоть чем-то, обращайтесь ко мне безо всяких колебаний, — сказал Фосетт. — И если выясните в конце концов причину странного состояния Уэбба, я не отказался бы узгать подробности. — Последовал короткий смешок, скорее холодный, нежели примирительный. — Компетентное исследование любой галлюцинации весьма содействует уяснению общей картины.

В обратный путь они отправились тотчас. Единственный раз за всю дорогу Воль нарушил напряженное молчание, сказав:

— Кажется мне, среди ученых, которые чересчур проворно шевелили мозгами, началась эпидемия временного помешательства.

Грэхем хмыкнул, но ничего не ответил.

— Гениальность и вообще-то сродни безумию, — продолжал Воль, явно собираясь углубиться в теоретические изыскания. К тому же, знания нельзя накапливать бесконечно. Кое–какие лучшие умы, безусловно, могут выйти из строя, пытаясь объять необъятное.

— Ни один ученый не пытается объять необъятного. Яи единый мозг не способен вместить бесконечную уйму знаний. Будучи знатоком в своей области, ученый может оказаться сущим профаном в том, что выходит за пределы его академических интересов.

Настал черед Волю хмыкнуть. Лейтенант целиком сосредоточился на дороге — что, правда, не отразилось на манере брать повороты — и до самого дома, где жил Грэхем, не вымолвил больше ни слова. Высадив пассажира, Воль бросил: “До завтра, Билл” — и умчался прочь.

Ясное утро сулило погожий день и обещало новые открытия. Грэхем стоял перед зеркалом, сосредоточенно жужжа электробритвой, когда зазвонил телефон. На экране возникло незнакомое юношеское лицо.

— Мистер Грэхем? — спросил юноша, разглядывая собеседника.

— Он самый.

— Я из Смитсоновского института, — сказал юноша. — Вчера, поздно вечером, мистер Гарриман хотел вам кое-что сообщить, да не застал дома.

— Я ездил в Олбэни. А что он хотел передать?

— Мистер Гарриман связался со всеми информационными агентствами и установил: за последние пять недель они опубликовали сообщения о смерти восемнадцати ученых. Семеро — иностранцы, одиннадцать — американцы. Это примерно в шесть раз выше среднего уровня — правда, информационные агентства редко подводят итоги более чем за месяц.

— Восемнадцать! — Грэхем так и впился взглядом в лицо собеседника. — А имена получены?

— Получены, — юноша принялся диктовать. Грэхем пофамильно переписал покойников, а также

страны, в которых они жили.

— Что-нибудь еще, сэр?

— Поблагодарите от меня мистера Гарримана, и пускай позвонит мне в офис, когда сочтет удобным.

— Хорошо, мистер Грэхем, — юноша исчез, оставив его в глубокой задумчивости.

Восемнадцать!..

На другом конце комнаты мелодично звякнул гонг телевизионного приемника новостей. Грэхем раскрыл аппарат, настроенный на канал газеты “Нью–Йорк Сан”. Первый утренний выпуск неторопливо поплыл по экрану. Грэхем рассеянно следил за заголовками, витая мыслями где-то вдали. Однако вскоре взгляд его сосредоточился, тело напряглось. На экране возникли слова:

СМЕРТЕЛЬНЫЙ ПРЫЖОК УЧЕНОГО

“Вчера вечером профессор Сэмюэл К. Дейкин, пятидесятидвухлетний физик, живший на Уильям–стрит, вылетел в своем спортивном гиромобиле на рампу магистральной развязки, делая свыше ста миль в час, и разбился насмерть.”

Репортаж занимал две колонки и сопровождался фотографиями, сделанными на месте катастрофы, несколькими хвалебными отзывами об “ушедшем от нас гении”, а также сообщением, что полиция расследует причины случившегося. Заметка заканчивалась так: “Со вчерашнего утра это уже третий смертельный случай среди нью–йоркских ученых. О гибели профессора Уолтера Майо и кончине доктора Ирвина Уэбба уже подробно сообщалось в нашем вчерашнем выпуске”.

Грэхем извлек из автоматического записывающего устройства фотокопию вечернего выпуска “Сан”. Репортажи о Майо и Уэббе разместились рядышком. Первый назывался: “Майо падает с Мартина”, второй озаглавили суше: “Еще один ученый мертв”. Оба сообщения были весьма поверхностны и не содержали ничего нового: “…полиция ведет расследование”.

Как раз в эту минуту объявился Воль. Он ворвался в квартиру, словно вихрь, глаза его сверкали. Отмахнувшись от выпуска “Сан”, лейтенант отрывисто бросил:

— Видел уже.

— Да ты на себя не похож!

— Это все из-за подозрительности, — Воль уселся, тяжело дыша. — По сей части я почти сравнялся с тобой. — Он перевел дух, виновато улыбнулся, опять вздохнул. — Получены результаты вскрытия. Оба — и Майо, и Уэбб! — накачаны зельем по самое темечко.

— Наркотики? — недоверчиво спросил Грэхем.

— Мескаль, — подтвердил лейтенант. — Особая, тщательно очищенная разновидность мескаля. Следы, обнаруженные в желудке, сомнений не оставляют. — Он помолчал, стараясь отдышаться. — А в почках полным–полно метиленовой синьки.

— Метиленовой синьки? — повторил Грэхем, тщетно терзая память, пытаясь извлечь из нее хоть какое-то объяснение услышанному.

— Ребята немедля учинили проверку. И нашли мескаль, иод и метиленовую синьку во всех трех лабораториях — у Майо, Уэбба, Дейкина. Мы с тобой и сами нашли бы — да не знали, что искать. Грэхем утвердительно кивнул:

— Надо полагать, при вскрытии останков Дейкина обнаружилось бы в точности то же.

— Безусловно, — согласился Воль. — Ребята еще выяснили, что дрянь, залежавшаяся у Майо в печи его перегонного куба, индийская конопля. Одному Богу известно, где он откопал ее, только так оно и есть. Похоже, профессор собирался повозиться и с другими наркотиками — не с одним лишь мескалем.

— Думаю, исключительно в научных целях, — убежденно ответил Грэхем. — Никогда Майо не был наркоманом.

— Оно и видно, — сухо заметил Воль.

Грэхем протянул ему список, составленный Гарриманом.

— Погляди-ка. По сведениям Смитсоновского института, эти восемнадцать отдали концы за последние пять недель. По закону средних чисел, три — от силы, четыре — смерти можно было бы считать естественной, так сказать, потерей. — Грэхем уселся на краю стола, покачал ногой. — Из этого явствует, что, по меньшей мере, четырнадцать–пятнадцать остальных — не естественны. И получается, мы впутались в нечто куда более сложное, нежели казалось изначально.

— Не только сложное — ненормальное, — заметил Воль, изучая список. — Всюду, где замешаны наркотики, возникает нечто ненормальное. А уж мы с тобою вертимся в чистом идиотизме, со вчерашнего вечера об этом думаю. — Он скривился: Как вспомню того субъекта с живой собакой в брюхе…

— Давай хоть на время о нем забудем!

— Легко сказать!

—Сведения, которыми мы располагаем сегодня, заставляют призадуматься, — продолжал Грэхем. — Лишь получив ответы, мы окажемся в состоянии чуточку продвинуться вперед. — Он ткнул указательным пальцем в список, остававшийся в руках у Воля. — К примеру, неизвестно, из чего исходили информационные агентства, называя среднюю цифру три. Брали за основу двенадцать последних месяцев? Пять лет? Или двадцать? Если это средняя величина за длительный период, и смертность в последнем месяце превышает ее шестикратно, — какова тогда соответствующая статистика за предыдущий месяц? А за прошлый год? Другими словами: когда и с чего, собственно, все началось?

— Отвечаю: с первого самоубийства, — назидательно заметил Воль. — Остальное — чистой воды подделка. — Он вернул список Грэхему. — Ты заглядывай временами в полицейские сводки. И увидишь, уже не раз и не два бывали поветрия убийств и самоубийств. Как чума распространялись! Порой одно–единственное впечатляющее, да еще прессой поданное в жареном виде преступление вызывает целую волну подражаний.

— С самого начала говорил и повторяю: это не самоубийства. Я действительно очень близко знал и Майо, и Дейкина. И Уэбба знал — правда, понаслышке. Все они психологически были отнюдь не склонны к саморазрушению — даже если допустить, будто напичкались наркотиками.

— То-то и оно, — упорствовал Воль. — Ты знал их в обычном состоянии, ты и представить себе не можешь, каковы они были под марафетом. Стоит человеку набраться доверху — и это неузнаваемый человек, на что угодно способный: в пустой воздух палить, в окно сигануть.

— И все же послушай, — Грэхем озабоченно сложил листок, сунул его в карман, — все же мескаль этот — сущая головоломка.

— Только не для меня. Поток наркотиков расходится только по надежным, испытанным людям, лично представленным распространителю. Кто~то из ученых, перетрудившись до полного изнеможения, изобрел новейший стимулятор, — а тот оказался коварнее, чем предполагали. Дал попробовать коллегам. Поначалу все было чин чином, а потом отрава начала накапливаться в теле, словно мышьяк. И пошло–поехало, покуда ученые мужи разумом не стали трогаться один за другим. И вот, прошу любить и жаловать! — Воль широко развел руками.

— Хорошо бы так просто — да только думается мне, что куда как не просто.

— Думается! — фыркнул Воль. — Внутренний голос подсказывает! Собака в животе испровещилась!

Грэхем рассеянно просматривал заголовки утреннего выпуска “Сан”, еще не переставшие ползти по экрану. Собираясь ответить Волю надлежащим образом, он открыл было рот — и застыл. Расплывавшиеся перед глазами слова внезапно обрели четкость. Грэхем поднялся. Воль проследил за его взглядом.

КОНЧИНА ИЗВЕСТНОГО ЭКСПЕРТА

“Стивен Рид, шестидесяти лет, живший в Дальнем Рокавэе, устроил сегодня странный спектакль на Пятой Авеню, после чего бросился под колеса грузовика. Смерть наступила мгновенно. Рид был одним из виднейших мировых специалистов по части глазной хирургии.”

Грэхем отключил приемник, закрыл экран и нахлобучил шляпу.

— Девятнадцатый, — негромко произнес он.

— Ну и чертовщина! — Воль поднялся и вслед за ним направился к двери. — Наша песня коротка — начинай сначала!