Уходят. А у меня всего одна полоса осталась. Пришла Лена Кононенко. «Зяма, – говорит, – по-моему, вот здесь и здесь надо бы исправить. Посмотри хорошенько». Смотрю, правлю. Наконец, всё. Номер сдан. Встаю, выхожу. Спускаюсь вниз. Там эти двое. «Всё, – спрашивают, – в порядке?» «В полном!» – заверяю. «Тогда, – говорят, – выходите, а мы за вами следом. Садитесь в левую от двери машину». Сел я, потом и они сели. И привезли меня на Лубянку.

– И что тебе шили?

– А то же, что и всем в «Комсомолке». Участие в террористической группе врага народа Косарева.

– А ты, Зяма, знал Косарева?

– Лично нет. Видел, конечно. Он однажды приезжал в «Комсомолку», выступал перед нами. Потом отправился в кабинет главного, где собрались члены редколлегии. Но я не входил тогда в редколлегию…

Александра Ивановича Смирнова-Черкезова любили все. Глядя на него, светлело лицо даже вечно пасмурного в редакции Виталия Александровича Сырокомского. Была в Александре Ивановиче какая-то не выбитая из него сталинскими палачами детская светлая вера в справедливость этого мира. Мой коллега Александр Борин в своих опубликованных «Записках литератора» вспоминает, как сказал однажды на редколлегии Смирнов-Черкезов, что, если никто не хочет брать на себя ответственности за некий трудно проходимый материал, то он готов эту ответственность полностью взять на себя. Я был на этой редколлегии, подтверждаю, что именно так вёл себя на ней Александр Иванович. Подтверждаю и то, что ответил на это Чаковский: «Александр Иванович! Ответственность у нас выдаётся в закрытом распределителе. А вы к нему не прикреплены!»

Но думаю, что именно поэтому и ушёл из редакции Александр Иванович. Ушёл, поняв, что от него лично зависит очень немного. И смысла работать дальше он для себя не увидел.

Тот же Алик Борин, близкий друг Сырокомского, объяснял мне словами самого Виталия Александровича, почему этот доброжелательный вне редакции, общительный, компанейский человек, в редакции смотрел на всех сурово и мрачно, разговаривал сухо, отрывисто и шутливого тона никогда не поддерживал. «Они же мне сядут на шею, – говорил он Борину. – В редакции я для них начальник. Думаешь, мне легко даётся такое поведение? Но по-другому нельзя!»

Эх, Виталий Александрович! И ради чего всё это делалось? Чтобы вас боялись? Этого вы добились. Немало сотрудников, особенно нашей первой тетрадки бледнело, услышав: «Тебя к Сырокомскому». А ведь далеко не все из вновь приходящих подозревали о той роли, которую вы играете в редакции, помогая пробивать почти безнадёжные материалы, удерживая тот высокий уровень подачи материалов в газете, который привлекал к ней в то время мыслящую интеллигенцию. И поскольку многие об этом не знали, поскольку видели в вас жёсткого, властного начальника, постольку они облегчённо вздохнули, когда вас по-хамски выбросили из газеты.

Я узнал об этом от Гены Калашникова, который с моей подачи только что перешёл к нам из «Литературной России». Я позвонил ему из Ялты, где был в писательском Доме творчества.

– Представляешь! – возбуждённо кричал он мне. – Сырокомского сняли!

– Что случилось? – спрашивал я, чувствуя, что от такой вести у меня холодеет всё внутри. – За что?

– Не знаю, – продолжал радоваться Гена. – Но представляешь, сняли!

– И кого вместо? – спрашивал я. – Известно?

– Уже пришёл, – отвечал Гена. – Изюмов. Муж Нонны.

Нонна Изюмова одно время работала в «Литературной России» в отделе критики. А потом её забрал к себе в журнал «Литературное обозрение» Леонард Лавлинский, сделал членом редколлегии журнала. Думаю, что вошла она в редколлегию благодаря должности своего мужа, поскольку ни редакторскими, ни писательскими талантами не отличалась. А муж её Юрий Петрович Изюмов, поработав в комсомольской прессе, в том числе и главным редактором журнала «Молодой коммунист», был забран в горком партии, где очень быстро дорос до всесильного помощника первого секретаря, члена политбюро Гришина.

С тяжёлым чувством я возвращался в Москву. И интуиция меня не подвела. Бюрократизм и лизоблюдство, никак не поощрявшиеся Сырокомским, расцвели при Изюмове пышным цветом. В его приказах по редакции появилось незнакомое прежде слово, неизменно писавшееся им с большой буквы: «По решению Инстанций… – начинал Изюмов. – В связи с тем, что Инстанции…»

Я переход от Сырокомского к Изюмову ощущал как исторический. Сырокомский формировался на решениях XX и XXII съездов, Изюмов – на тупой, бессмысленной брежневщине.

Но, повторяю, многие этого не поняли. Даже очень хорошие люди. Тем более, что по слухам Сырокомский был снят за взяточничество. Меня эти слухи оскорбляли, но им верили, хотели в них верить. Люди были унижены собственным страхом перед властным начальником и платили теперь за своё унижение, подхватывая грязную сплетню.

Теперь-то известно, что снят Сырокомский был по приказу Громыко, чуть ли не в день рождения которого «Литгазета» напечатала статью о махинациях руководства жилищного кооператива, принадлежавшего Министерству иностранных дел. Министру преподнесли это как личный выпад против него. «И в такой день!» – подначивали подхалимы. Громыко зарычал, политбюро сочувственно откликнулось. Но кого тогда интересовала правда?

А Удальцову в редакции очень обрадовались. Весёлый, молодой, энергичный, никогда не отказывающийся возглавить устный выпуск газеты где-нибудь в Дубне или в Обнинске, куда мы выезжали на редакционном автобусе. Остроумный, покоряющий огромные аудитории на этих выпусках. Душа компании, собиравшейся на тех же выпусках вместе с принимающими нас устроителями в каком-нибудь дубнинском ресторане.

– Лихо! – оценивали хозяева его умение пить помногу и не пьянеть при этом.

– Школа комсомола, – объяснял Аркадий Удальцов, бывший до «Московского комсомольца» на освобождённой комсомольской работе.

В него, красивого, спортивно сложенного, хорошего роста, влюблялись наши сотрудницы. Но слышать о каком-нибудь его романе мне не доводилось. Он любил свою жену Галю.

Я относился к нему очень хорошо. Так же, как все. Но это всеобщее хорошее отношение к нему меня, по правде сказать, настораживало.

Мудрый человек, Владимир Михайлович Померанцев, однажды, когда мы с Петей Гелазония хвалили кого-то из тех, с кем он был близко знаком, сказал:

– Да, он неплохой человек.

И добавил:

– Но с существенным изъяном.

– С каким? – спросили мы.

– У него абсолютно нет врагов, – ответил Владимир Михайлович. – И, кажется, никогда их не было.

– И в чём же тут изъян? – удивились мы.

– Это верный показатель равнодушия, душевной холодности, – определил Померанцев. – Если человек за жизнь свою не сумел обрести врага, значит, он способен на многое закрывать глаза, способен не замечать того, что заметить следует. Высокопарно говоря, это обыватель, совершенно сознательно не пожелавший стать гражданином.

Конечно, с христианской точки зрения, может показаться, что Владимир Михайлович был не прав. Но, во-первых, его, убеждённого атеиста, ловить на несовпадении с Христовыми заповедями было бы делом не вполне уместным. А во-вторых, по большому счёту он с ними в основном совпадал. Потому что нравственно вёл себя именно так, как и призывает Церковь верующих. А что до самого трудного, доступного очень и очень немногим призыва: «Любите врагов своих», то из него ведь никак не следует, что у вас не должно быть врагов. Именно, если вы будете жить по-христиански, радея за человечество, во всегдашней готовности помочь человеку, заступиться за него, враги у вас обязательно появятся. Об этом и Христос предупреждал своих учеников, и ученики его, став апостолами, учили этому свою паству.

Не стану утверждать, что в середине семидесятых годов разглядел в Удальцове то, что проявилось в нём, когда он стал нашим главным редактором в девяностых. Но некоторые его черты меня коробили. Например, когда приходил к нему, ведущему номер редактору, от имени автора, не согласного с тем, как выправил его текст Кривицкий.

– А пошли ты его (автора, конечно, а не Кривицкого!) знаешь куда! – добродушно советовал Удальцов и удивлялся. – Зачем ты вообще звонишь авторам? Ставь их перед фактом! Всегда можно объяснить, что выправлен текст в последнюю минуту!

Или, когда в Колонном зале, где нам должен был вручать орден Подгорный по случаю 50-летия газеты, мы, несколько сотрудников, заблудившись за сценой, оказались рядом с комнатой, где был накрыт стол, Удальцов вышел к нам и сказал: «А ведь здесь, ребятки, находиться вам не положено. Ваше место во-он там! Так что извините», – и сожалеюще развёл руками.

Подгорный, кстати, оказался демократичней Удальцова. Видимо, ему наскучило сидеть за столом с редколлегией, если он с большой свитой, в которой были и наши руководители, внезапно возник в комнате, где мы, члены месткома, партбюро и комсомольского бюро редакции, упаковывали знамя, к которому был прикреплён орден, грамоты и другие вещи.

– Это наш актив, – сладко улыбаясь нам, сказал Подгорному Чаковский.

– Да у вас тут цветник! – почти пропел Подгорный, оглядывая Подзорову, крупные формы которой были подчёркнуты облегающим их платьем.

Нина Александровна улыбнулась, а Сырокомский что-то прошептал Чаковскому. Я понял, что. Чаковский мало кого знал из сотрудников по фамилии, имени и отчеству.

– Это Нина Александровна Подзорова, – почтительно представил её Подгорному Чаковский.

– А меня зовут Николай Викторович, – сказал Подгорный Подзоровой.

– Я знаю, – отозвалась та.

– Всё-то вы знаете, – медовым голосом пропел Подгорный. И завздыхал. – Эх, где мои тридцать пять лет! Просто уходить от вас не хочется, – промурлыкал он Подзоровой. – Но надо.

Он пожал Подзоровой руку и исчез вместе со свитой.

Когда Подзорова впервые появилась в газете, забила тревогу недавно пришедшая вместо Лёни Миля Ксения Васильева. «Только при шла, – сокрушалась о себе Ксана, – а уже нужно подумывать о переходе куда-нибудь ещё. Потому что я хорошо знаю Подзорову. Это невероятно карьерная баба. Она всё будет сокрушать на своём пути. Вот увидишь, она сбросит Смоляницкого и сядет на его место».

И хотя Ксения Васильева и вправду ушла очень быстро, а на её место взяли из того же литдрамвещания, откуда была Ксана, Лялю Полухину, ничто, казалось бы, не предвещало, что сбудется такой прогноз.

Скорее, в карьерных устремлениях можно было заподозрить Валю Помазнёву. Уж очень быстро её ввели в партбюро, доверяли освещение наиболее значительных литературных событий. Так что невероятно скоро она перезнакомилась со всеми рабочими секретарями Союза писателей, запросто звонила каждому и никогда и ни в чём не получала от них отказа.

Миловидная, стройная, она была внешне похожа на тех романтических киногероинь, которые в избытке мелькали тогда на экране, выражая всегдашнюю готовность оказаться там, куда призовёт их родина, – в тайгу так в тайгу, на север так на север, или в заводской цех, или сельским бригадиром, – куда угодно! Возможно, что пригласи её режиссёр в такого рода фильм, она сыграла бы подобную роль с не меньшим энтузиазмом, чем другие. Но в жизни эта роль её явно не устраивала. Недаром при первой же подвернувшейся возможности она уехала из провинциальной Пензы, где работала в молодёжной газете, в столицу. Боюсь ошибиться, но, кажется, что её увёз в Москву будущий муж, оказавшийся в командировке в Пензе. (Она мне рассказывала о себе, но за давностью времени я могу что-то и спутать.) Муж работал сперва в «Комсомолке», а когда она родила ему дочку, перешёл в ЦК комсомола, устроив в «Комсомольскую правду» жену. Из цэкамола мужа перевели в Агентство печати «Новости» (АПН), от которого должны были послать в длительную командировку в Англию. Но жена неожиданно стала настаивать на разводе и добилась своего.

– Невмоготу стало! – объясняла мне Помазнёва. – Как бы я жила с ним в Англии?

В принципе разводов у нас не любили. Особенно если ты на руководящей должности. Не любите друг друга – терпите. Заводите на стороне романы (без публичной огласки, конечно), но формально ты должен выглядеть образцовым семьянином.

В Англию бывший муж Помазнёвой не поехал. Но – вот странно, видимо был в очень крупных чинах! – стал заместителем председателя АПН, часто приезжал к Вале повидаться с дочкой и неизменно упрашивал её вернуться. Валя не соглашалась.

Она была полна сил и энергии. Оказалось, что кроме рабочих секретарей Союза она знает ещё и почти всех инструкторов ЦК партии и комсомола, с которыми охотно знакомила меня во время съезда писателей СССР или РСФСР. «Это Гена Гусев, – представляла мне инструктора Помазнёва. – А это Гена Гоц». Не скажу, что инструкторы были рады знакомству со мной, но с Валей они держались дружески и даже почтительно.

В те годы Помазнёва звала меня в партию. «Вступай, – говорила она, – ты не представляешь, как важно для партии иметь в своём составе порядочных людей! Ты не представляешь, сколько там карьеристов!» Я очень хорошо представлял, сколько в партии карьеристов, но совершенно не представлял, для чего мне туда вступать.

Несколько позже мне объяснил это Ахияр Хакимов, бывший в то время заместителем секретаря партбюро. «Старик, – сказал он мне, – давай вступай, если хочешь продвинуться в газете». Вот это мне было понятно. Но не привлекало.

Изюмов создал в газете новый отдел литературной политики. И заведовать им поставил Помазнёву. На этой должности она пробыла недолго. У неё обнаружили рак. Ей об этом не сказали, она лежала в больнице чуть ли не год, убеждённая, что вот-вот начнётся выздоровление.

На поминках её бывший муж выглядел глубоко несчастным. Он говорил о необычайно привлекательных чертах Вали – доброте, обаянии, умении очаровывать людей. Видно было, что он не переставал её любить всю жизнь.

А Нина Александровна Подзорова поначалу никак себя не проявляла. Ей достались периферийные издания: заказывать на них рецензии, искать авторов на обзорные статьи о творчестве литераторов того или иного российского региона. И, казалось, она этим вполне удовлетворена. Нрава она была весёлого и общительного. Так что я даже стал недоумевать по поводу поспешного бегства из редакции Ксаны Васильевой.