Оливия спала, и во сне ее преследовали кошмары. Ее чудилось таящееся во тьме зло, похожее на черного змея, ползущего по цветущему саду. Сны ее были отрывочными и яркими, представляя собой живописную мешанину непонятных и смутных образов, пока не сложились в сцену ужаса и безумия, разворачивающуюся на фоне циклопических камней и колонн.

Она увидела большой зал, высокий потолок которого поддерживали каменные пиллерсы[16], выстроившиеся ровными рядами вдоль массивных стен. Меж колонн порхали зеленые и малиновые попугаи, а зал был битком забит чернокожими воинами с ястребиными лицами. Но они не были неграми. Ни они сами, ни их оружие и одежда не походили на что-либо виденное ею прежде в реальной жизни.

Они обступили человека, привязанного к пиллерсу, стройного белокожего юношу с копной светлых волос, падающих на высокий лоб. Но его красота была не совсем человеческой – он походил на бога из сна, высеченного умелым резчиком из живого камня.

Чернокожие воины смеялись и издевались над ним на странном и незнакомом ей языке. Обнаженная гибкая фигурка извивалась под их жестокими и грубыми руками. Кровь стекала по бедрам цвета слоновой кости и капала на полированный пол. Крики жертвы эхом отдавались в огромном зале, а потом, запрокинув лицо к потолку и небу над ним, он страшным голосом прокричал чье-то имя. Кинжал, зажатый в руке цвета эбенового дерева, оборвал его крик, и золотоволосая голова бессильно упала на грудь.

Словно в ответ на этот отчаянный призыв, прозвучали грохочущие раскаты, словно по небу прокатились звездные колесницы, и перед мучителями возникла еще одна фигура, как будто материализовавшаяся из ниоткуда. Сложением она походила на человека, но не было на земле существа, отличающегося столь нечеловеческой красотой. Несомненное сходство наблюдалось между ней и юношей, который безвольно обвис на цепях, но именно человечности, смягчавшей божественность последнего, недоставало чертам незнакомца, ужасным и неподвижным в своей красоте.

Черные люди испуганно попятились от него, и в их прищуренных глазах засверкало пламя. Подняв руку, он заговорил, и звук его голоса глубокими мощными волнами раскатился по огромному залу. Словно загипнотизированные, чернокожие воины пятились до тех пор, пока ровными рядами не выстроились вдоль стен. А потом с четко очерченных твердых губ пришельца слетело жуткое заклинание и приказ: «Йагкоолан йок тха, ксуталла!»

При первых же звуках этого страшного восклицания черные фигуры окаменели и застыли. Их тела охватила странная скованность и неестественное оцепенение. Чужак коснулся обмякшего тела юноши, и цепи спали с него. Он взял тело на руки; затем он повернулся, и его ясный взгляд вновь скользнул по замершим рядам черных фигур. Незнакомец воздел руку к луне, которая заглядывала в оконные переплеты. И они поняли, эти напряженные, ждущие своего часа статуи, которые некогда были людьми…

Оливия проснулась и резко села на своей импровизированной лиственной постели, чувствуя, как по спине текут струйки холодного пота. В тишине громко раздавался стук ее сердца. Она тревожно огляделась по сторонам. Конан крепко спал, привалившись спиной к колонне, и голова его упала на широкую грудь. Сквозь проломы в крыше в зал вползало серебристое сияние заходящей луны, рисуя белые полосы на пыльном полу. Оливия разглядела смутные силуэты, черные и напряженные, замершие в ожидании. Отчаянно борясь с подступающей паникой, девушка вдруг увидела, как луч лунного света легонько коснулся пиллерсов и теней между ними.

Что это было? Тени, по которым только что скользил лунный свет, зашевелились. Ее буквально парализовало от страха. Там, где должна была царить неподвижность смерти, чувствовалось движение: едва заметное подергивание, сгибание и разгибание черных конечностей – и с губ ее сорвался страшный крик, когда она разорвала путы, отнявшие у нее речь и сковавшие ее по рукам и ногам. При первых же звуках ее пронзительного вопля Конан вздрогнул и выпрямился, оскалившись и подняв меч.

– Статуи! Статуи! О боже, статуи оживают!

С этим криком Оливия ринулась к пролому в стене, слепо продралась сквозь оплетавшие его колючие ветви и побежала; побежала, куда глаза глядят, пока чья-то железная рука не остановила ее. Она билась в истерике и брыкалась, стараясь освободиться, пока знакомый голос не проник в ее мозг сквозь туман ужаса и беспамятства, и она увидела лицо Конана, изумленное и растерянное одновременно.

– Именем Крома, что на тебя нашло, девочка? Тебе приснился кошмар? – Голос его звучал странно и доносился словно издалека. Всхлипывая от страха и облегчения, она бросилась ему на грудь и обхватила его за шею руками, а потом дала волю слезам.

– Где они? Они преследуют нас?

– Нас никто не преследует, – ответил он.

Она села, по-прежнему не выпуская его из своих объятий, и со страхом огляделась по сторонам. Оказывается, в своем безумном паническом бегстве она добралась до южной оконечности плато, и прямо из-под ног у нее уходил откос, подножие которого скрывалось в густой тени леса. Позади нее были руины, ясно видимые в свете заходящей луны.

– Ты видел их? Статуи – они двигались, поднимали руки, и их глаза сверкали в темноте!

– Я ничего не видел, – сдержанно ответил варвар. – Должно быть, я спал крепче обычного, потому что прошлой ночью мне вообще пришлось не смыкать глаз. Но я не думаю, что кто-нибудь мог войти в зал, не разбудив меня.

– Никто и не входил! – На девушку напал истерический смех. – Они уже были там. Митра, мы улеглись спать среди них, как овцы на бойне!

– О чем ты говоришь? – требовательно спросил он. – Меня разбудил твой крик, но, прежде чем я успел оглядеться, я увидел, как ты выбегаешь наружу сквозь пролом в стене. Мне пришлось броситься за тобой в погоню, чтобы ты не разбилась. Я решил, что тебе снились кошмары.

– Так и есть! – Оливия содрогнулась. – Но реальность оказалась намного страшнее снов. Слушай! – И она пересказала ему все, что ей приснилось, и то, что она видела наяву.

Конан внимательно слушал ее. Он был начисто лишен естественного скептицизма цивилизованного человека. В мифах его народа жили призраки, гоблины и некроманты. После того, как она закончила, он долго молчал, задумчиво поглаживая пальцами рукоять своего меча.

– Юноша, которого они пытали, был похож на того мужчину, что пришел после? – поинтересовался он наконец.

– Как сын на отца, – подтвердила она и неуверенно добавила: – Если бы можно было вообразить себе союз бога со смертной, получился бы портрет этого юноши. Иногда прежние боги вступали в связь с земными женщинами. Во всяком случае, так гласят наши легенды.

– Что еще за боги? – пробормотал он.

– Безымянные и уже забытые. Кто знает? Они вернулись обратно в неподвижные воды озер, в тайные пещеры в горах, в звездные бездны. Боги столь же смертны, как и люди.

– Если эти статуи раньше были людьми, которых превратил в железные изваяния бог или дьявол, то почему и как они оживают?

– Полагаю, все дело в колдовской силе луны. – Девушка вздрогнула всем телом. – Он показал на луну; пока она светит на них, они живут. Во всяком случае, мне так кажется.

– Но нас никто не преследовал, – пробормотал Конан, оглядываясь на смутно виднеющиеся в темноте развалины. – Может быть, тебе все это приснилось. Я намерен вернуться туда и посмотреть.

– Нет, нет, не ходи! – взмолилась Оливия и схватила его за руку. – Наверное, колдовство действует на них только в зале. Не ходи туда! Они разорвут тебя на части! Ох, Конан, давай сядем в лодку и уплывем с этого ужасного острова! Ведь гирканский корабль уже наверняка прошел мимо! Давай уплывем отсюда!

В ее мольбах звучало такое отчаяние, что Конан заколебался. Его любопытство в отношении статуй уравновешивалось предрассудками. Враги из плоти и крови не страшили его, но любой намек на сверхъестественное пробуждал в его душе древний инстинктивный страх, достающийся в наследство любому варвару.

Он взял девушку за руку, и они спустились по склону и углубились в густой лес, где над головой тихо шелестели листья и сонно перекликались ночные птицы. Под деревьями лежали мрачные тени, и Конан старательно обходил их. Взгляд его обшаривал окружающее пространство, и он то и дело поглядывал на переплетения веток над головой. Он шагал быстро, но настороженно, одной рукой придерживая девушку за талию, и той казалось, что он не столько помогает ей, сколько несет на весу. Оба молчали. Единственными звуками, нарушавшими тишину, было частое дыхание Оливии да шорох травы под ее маленькими ногами. Вскоре они прошли лес насквозь и оказались у воды, блестевшей, как расплавленное серебро, в лунном свете.

– Надо было захватить с собой фруктов на дорогу, – пробормотал Конан. – Впрочем, мы наверняка наткнемся на другие острова. Да и отплыть можно что сейчас, что позже; до рассвета осталось всего несколько часов…

Он оборвал себя на полуслове. Один конец фалиня был по-прежнему привязан к воздушному корню, а вот на другом из воды торчали лишь обломки шлюпки.

Оливия сдавленно вскрикнула. Конан резко развернулся лицом к темному лесу. В его напряженной фигуре чувствовалась угроза. А в лесу вдруг стихли все звуки и воцарилась мертвая зловещая тишина. Ветра не было, но откуда-то издалека доносился негромкий шелест листьев.

Стремительный и ловкий, как большая кошка, Конан схватил Оливию за руку и побежал. Он мчался сквозь царство теней, сам похожий на призрака, а над ними и чуть сзади раздавался громкий шелест листьев, становящийся все ближе и ближе. А потом в лицо им ударил лунный свет, и они побежали наверх по склону к плато.

На вершине Конан отпустил Оливию, и та села на землю. Сам же он повернулся лицом к заливу и принялся всматриваться в море теней, из которого они только что вырвались. Налетел внезапный порыв ветра, и листья громко зашуршали, но и только. Он сердито тряхнул головой и проворчал нечто нечленораздельное. Оливия, как испуганный ребенок, подползла к его ногам. Она взглянула на него снизу вверх, и в темных глазах девушки стыл ужас.

– Что мы теперь будем делать, Конан? – прошептала она.

Он посмотрел на развалины, а потом перевел взгляд на лес внизу.

– Мы поднимемся на скалы, – решил он, помогая девушке встать. – Завтра я сделаю плот, и мы вновь попытаем счастья на море.

– Ведь… ведь не они уничтожили нашу лодку? – Это был не то вопрос, не то утверждение.

Он сумрачно покачал головой. Сказать ему было нечего.

Каждый шаг по залитому призрачным лунным светом плато давался Оливии с трудом. Страх костлявыми пальцами сжал ее сердце, но из угрюмых руин не выскользнули таинственные черные фигуры, так что они вполне благополучно добрались до подножия скал, которые с мрачным величием грозно высились над головой. Здесь Конан остановился, словно в нерешительности, а потом повел ее в укромное местечко за гребнем, подальше от деревьев.

– Ложись и постарайся заснуть, Оливия, если сможешь, – сказал он. – Я посторожу.

Но сон не шел к девушке, она лежала и смотрела на мрачные развалины и темную кромку леса, пока звезды не начали бледнеть. На востоке появилась светлая полоска зари, которая постепенно становилась все ярче, и вот уже роса заиграла крошечными слепящими искорками в лучах солнца.

Она с трудом поднялась с земли, ощущая напряжение во всем теле. События минувшей ночи вновь встали перед ее внутренним взором. Но сейчас, в ярком солнечном свете, некоторые из них казались плодом разыгравшегося воображения. К ней подошел Конан, и его слова заставили ее вздрогнуть:

– Перед самым рассветом я услышал скрип обшивки, щелканье такелажа и плеск весел. В бухту вошел корабль и бросил якорь неподалеку – скорее всего, то самое судно, которое мы видели вчера. Надо подняться на скалы и посмотреть, что там, внизу, происходит.

Они поднялись на самый верх, улеглись на животы среди валунов и сразу же увидели раскрашенную мачту, торчавшую к западу от них позади деревьев.

– Судя по оснастке, это гирканское судно, – пробормотал Конан. – Хотел бы я знать, что за экипаж…

До слуха их донеслись возбужденные голоса, и, ползком пробравшись на южную оконечность утесов, они увидели, как из леса на западной границе плато высыпала пестрая группа людей и остановилась, выясняя отношения. Они оживленно жестикулировали, размахивали клинками и громко спорили о чем-то. Потом всей толпой они дружно двинулись по плато к руинам, но не прямо, а обходным маршрутом, который пролегал вдоль подножия утесов.

– Пираты! – прошептал Конан, и на его тонких губах заиграла мрачная улыбка. – Они захватили гирканскую галеру. Заползай вот сюда и устраивайся среди валунов. Смотри, не высовывайся, пока я не позову тебя, – строго предупредил он девушку, устраивая ее посреди огромных валунов на гребне утеса. – А я сейчас выйду навстречу этим собакам. Если мой план удастся, все будет хорошо, и мы отплывем с ними вместе. Если же мне не повезет – что ж, ты спрячешься в этих камнях до тех пор, пока они не уйдут, потому что ни один дьявол на острове не сравнится в жестокости с этими морскими шакалами.

Высвободившись из ее объятий, которые она не спешила разжимать, он спрыгнул вниз прямо с утеса.

Со страхом глядя на плато из своего убежища, Оливия увидела, что пираты подошли уже почти к самому подножию утесов. В следующий миг из валунов показался Конан и остановился перед ними, держа в руке обнаженный меч. Морские разбойники завопили от удивления и шарахнулись врассыпную, но вскоре остановились, со страхом и подозрением глядя на человека, который так неожиданно предстал перед ними. Их было человек семьдесят. В этом разношерстном сборище можно было встретить представителей самых разных рас и народов: котхийцев, заморийцев, бритунцев, коринтийцев и шемитов. Их внешность говорила сама за себя и свидетельствовала об их буйном и необузданном нраве. Одни носили на себе следы ран или железного тавра[17]. Других отличали отрезанные мочки ушей, расплющенные носы, пустые глазницы, обрубки запястий, оставленные топором палача или вражескими клинками в бою. Большинство предпочитали ходить полуобнаженными, зато те редкие предметы одежды, которые они носили на себе, отличались дороговизной и хорошим качеством: шитые золотом жакеты, атласные пояса, шелковые бриджи, рваные и заляпанные кровью. Оружие тоже было представлено в большом количестве, преимущественно с серебряной чеканкой. В серьгах, в продетых в носы кольцах и на рукоятях кинжалов посверкивали самоцветы.

И вот над этим сбродом возвышался киммериец, бронзовый загар и резкие и чистые черты лица которого создавали разительный контраст с их гротескной внешностью.

– Ты кто такой? – хором взревели они.

– Конан по прозванию Киммериец! – Голос его походил на глубокий львиный рык. – Я принадлежу к Свободному Братству. Но хочу попытать счастья с Красным Братством. Кто у вас главный?

– Я, клянусь Иштар! – прозвучал чей-то трубный глас, и в первый ряд из толпы протолкалась массивная фигура: гигант, обнаженный до пояса, объемистое брюхо которого перепоясывал широкий кушак, поддерживавший и просторные атласные шаровары.

Голова у него была выбрита наголо, за исключением чуба на макушке, а вокруг похожего на крысоловку рта свисали пышные усы. На ногах у него красовались зеленые шемитские башмаки с задранными носами, а в руке он держал длинный меч с прямым лезвием.

Конан метнул на него свирепый взгляд, в котором блеснуло узнавание.

– Сергий из Кроши, клянусь Кромом!

– Точно, клянусь Иштар! – рявкнул здоровяк, и в его маленьких глазках засверкала ненависть. – Или ты думаешь, я все забыл? Ха! Сергий никогда не забывает своих врагов. Сейчас я подвешу тебя за пятки и сдеру с тебя кожу живьем. Взять его, ребята!

– Да-да, посылай своих собак, толстяк, – презрительно улыбнулся Конан. – Ты всегда был трусом, котхийский ублюдок.

– Трус! Ты мне это говоришь? – Широкоскулое лицо пирата потемнело от гнева. – Защищайся, дикая северная собака! Я вырву тебе сердце!

В мгновение ока пираты окружили соперников. Глаза их засверкали, и они шумно и учащенно задышали в предвкушении кровавого наслаждения. А с высоты утеса Оливия наблюдала за происходящим, сжав кулачки с такой силой, что ногти впились ей в ладони.

Противники бросились друг на друга, не утруждая себя формальностями. Сергий оказался быстр на ногу и двигался с легкостью большой кошки, несмотря на свои внушительные размеры. Нанося удары и защищаясь, он изрыгал проклятия сквозь стиснутые зубы. Конан дрался молча, и глаза его превратились в щелочки яростного синего пламени.

Вскоре и котхиец, сберегая дыхание, перестал ругаться. Единственными звуками, нарушавшими тишину, оставались шорох ног по траве, шумное сопение пирата и лязг скрещивающейся стали. В лучах восходящего солнца клинки сверкали подобно белым молниям, выписывая в воздухе круги и восьмерки. Казалось, бойцы то одновременно отпрыгивают назад, уходя от выпадов друг друга, то устремляются вперед, чтобы поразить врага. Сергий отступал; только искусное владение оружием спасало его от стремительных и беспощадных атак Конана. Вот клинки в очередной скрестились с оглушительным лязгом, зловеще зашипела острая сталь, прозвучал сдавленный крик – и пираты яростно взвыли, когда меч Конана по самую рукоять погрузился в массивное тело их капитана. Острый кончик клинка на мгновение высунулся меж лопаток Сергия, сверкнув белым пламенем в солнечном свете, а потом киммериец выдернул свой меч, и пират тяжело повалился ничком. Его широкие, как лопаты, ладони судорожно вздрогнули, и толстяк неподвижно застыл в луже собственной крови.

Конан резко развернулся к ошеломленным корсарам.

– Ну что, собаки? – проревел он. – Я отправил вашего вожака в ад – и что по этому поводу гласит закон Красного Братства?

Но прежде чем кто-либо успел ответить, бритунец с лицом, похожим на крысиное, который стоял в задних рядах, за спинами своих товарищей, ловко взмахнул пращой. Пущенный им камень, словно стрела, угодил точно в цель, и Конан зашатался и рухнул, как дерево, подрубленное топором дровосека. Лежа вверху, на скалах, Оливия обеими руками вцепилась в камни, чтобы не упасть. Мир закружился у нее перед глазами; она видела одного лишь Конана, безжизненно распростершегося на траве, которая уже покраснела вокруг его головы от крови, сочащейся из раны на виске.

Пират с лицом крысы торжествующе завопил и подбежал к упавшему варвару, но худощавый коринтиец оттолкнул его.

– Аратус, собака, ты вознамерился нарушить закон Братства?

– Закон не нарушен, – злобно оскалился в ответ бритунец.

– Не нарушен? Собака, тот человек, которого ты только что оглушил, по праву должен был стать нашим капитаном!

– Нет! – заорал Аратус. – Он не из наших, а чужак! Его не принимали в Братство. Убийство Сергия не делает его капитаном, как было бы в случае, если бы его сразил кто-либо из нас.

– Но он хотел присоединиться к нам, – парировал коринтиец. – Он сам сказал об этом.

Началась шумная перебранка; одни пираты поддерживали Аратуса, другие – коринтийца, которого они называли Иваносом. В воздухе зазвучали проклятия, потом дело дошло до оскорблений, и многие руки многозначительно легли на эфесы сабель и мечей.

Наконец какой-то шемит возвысил голос, перекрывая всеобщий шум:

– К чему препираться из-за мертвеца?

– Он не умер, – возразил коринтиец, поднимаясь с колен подле простертого киммерийца. – Удар вышел скользящим, он всего лишь оглушен.

После этих его слов перепалка разгорелась с новой силой. Аратус хотел добить раненого, Иванос защищал его с мечом в руке, не позволяя никому приблизиться к Конану. Оливии казалось, что коринтиец поступает так не из особой любви к киммерийцу, а из желания досадить Аратусу. Очевидно, оба были лейтенантами Сергия и не питали особой любви друг к другу. После продолжительных препирательств было решено связать Конана и взять его с собой, дабы решить его судьбу попозже.

Киммерийца, который начал приходить в себя, связали кожаными ремнями, и четверо пиратов подняли его, а потом, с проклятиями и жалобами, понесли вслед за остальными, вновь направившимися через плато. Труп Сергия оставили валяться там, где он упал, на залитой солнечным светом лужайке.

А вверху, на скалах, притаилась Оливия, оглушенная происходящим. У нее не было сил ни крикнуть, ни пошевелиться, и она могла только лежать и расширенными от ужаса глазами смотреть, как буйная орда уносит с собой ее защитника.

Сколько она пролежала так, девушка затруднилась бы сказать. Она видела, как пираты добрались до оконечности плато и вошли в развалины, прихватив с собой и пленника. Она видела, как они копошатся вокруг руин, входя и выходя из них через двери и проломы, как ковыряются в кучах мусора и залезают на полуразрушенные стены. Спустя некоторое время примерно половина пересекла плато в обратном направлении и скрылась среди деревьев на западной его оконечности, волоком утащив с собой и тело Сергия, скорее всего, для того, чтобы сбросить его в море. Оставшиеся возле развалин принялись рубить деревья, готовя дрова для костра. Оливия слышала их крики, неразборчивые на таком расстоянии, и до нее доносились и голоса тех, кто вошел в лес, эхом отражавшиеся от деревьев. Вскоре они вновь вышли на открытое место, неся с собой бочонки с элем и кожаные бурдюки с провиантом. Они направились к развалинам, изнемогая под тяжестью своей ноши и обильно сдабривая каждый шаг проклятиями и богохульствами.

Оливия лишь краешком сознания отдавала себе отчет в происходящем. Ее переутомленный разум находился на грани срыва. Оставшись одна, совершенно беззащитная, она вдруг поняла, сколь много для нее значил Конан. К этому примешивалось отстраненное изумление коварной шуткой судьбы, в результате которой дочь короля оказалась спутницей варвара с руками по локоть в крови. Но затем ее охватило отвращение к себе подобным. Ее отец и Шах Амурат считались цивилизованными людьми, но они принесли ей одни лишь страдания. Девушка не встретила ни одного так называемого цивилизованного человека, который обращался бы с нею с добротой и любовью, не преследуя при этом каких-то собственных целей. Конан же заботился о ней, защищал и – до сих пор, по крайней мере, – ничего не требовал взамен. Уткнувшись лицом в сгиб локтя, она расплакалась, но вскоре громкие крики, донесшиеся до нее, вывели девушку из оцепенения – теперь уже ей самой грозила опасность.

Оливия перевела взгляд с мрачных развалин, вокруг которых, размахивая руками, бродили пираты, чьи фигуры казались маленькими и нелепыми с такого расстояния, на сумеречные просторы леса. Даже если ужасы, увиденные прошлой ночью в руинах, лишь приснились ей, то зло, таившееся в густой зелени деревьев, отнюдь не было плодом ее воображения. Убьют они Конана или возьмут с собой пленником на корабль – ей придется или сдаться на милость этих шакалов моря или остаться одной на дьявольском острове.

Осознав весь беспросветный ужас своего положения, она лишилась чувств.