Когда Конан увидел, как Запораво в одиночку вошел в лес, то понял, что шанс, которого он так долго и терпеливо ждал, наконец-то представился. Он не стал есть фрукты, не участвовал в шумной возне, которую устроили его товарищи; все свои силы и способности он направил на слежку за вожаком буканьеров. Привыкшие к перепадам настроения Запораво, его люди не слишком удивились, когда капитан решил исследовать неизвестный и, возможно, враждебный остров в одиночку. Они принялись развлекаться и не заметили, как Конан, осторожно, как пантера, отправился в лес по следам вожака.

Конан сознавал влияние, которым пользовался среди членов экипажа. Но он еще не завоевал право бросить капитану вызов и победить его на дуэли, поскольку не принимал участия в абордажных боях и налетах. В этих безлюдных водах ему не представилось возможности заявить о себе в соответствии с кодексом флибустьеров. Он понимал, что если открыто выступит против вожака, команда встанет на сторону капитана. Но понимал он и другое – если он тайком убьет Запораво, оставшиеся без лидера моряки не станут хранить верность погибшему капитану. В таких волчьих стаях главным становился тот, кто сумел остаться в живых.

Итак, он следовал за Запораво с мечом в руке и жаждой в сердце, пока не вышел на ровную площадку на вершине холма, окруженную высокими деревьями, меж стволов которых виднелись поросшие травой склоны, теряющиеся в голубой дымке вдали. На середине площадки стоял Запораво; почувствовав, что за ним следят, капитан резко обернулся, положив руку на эфес меча.

Буканьер выругался:

– Собака, почему ты следишь за мной?

– Ты что, сошел с ума, если не понимаешь? – рассмеялся Конан, быстро приближаясь к своему бывшему командиру. Губы его улыбались, а в синих глазах плясали жаркие искры.

Изрыгая богохульства, Запораво выхватил меч из ножен, и сталь зазвенела о сталь, когда бараханец бесстрашно атаковал его. Клинок Конана выписывал сверкающие круги смерти над его головой.

Запораво был ветераном тысяч боев на море и на суше. Во всем мире не найти было другого человека, столь же искушенного в искусстве владения мечом. Но и он еще никогда не сталкивался с клинком, который направляла рука со стальными мускулами, рука воина, вскормленного в диких землях за пределами цивилизованного мира. Его искусству бойца противостояли быстрота и сила, не свойственные цивилизованному человеку. Манера ведения боя у Конана отличалась чрезвычайным своеобразием, но при этом была врожденной и интуитивной, как у лесного волка. Обманные движения меча оказались столь же бесполезными против дикой ярости, как и умение чемпиона по боксу – против нападающей пантеры.

Запораво сражался за свою жизнь так, как никогда раньше. Напрягая все силы, чтобы парировать выпады меча противника, сыпавшиеся на него с быстротой молнии, он пропустил удар по собственному лезвию у самого эфеса и тут же ощутил, как онемела его рука до самого плеча. За этим ударом последовал стремительный выпад, нанесенный с такой силой, что лезвие клинка пробило его кольчугу, словно та была сделана из бумаги, разорвало ребра и пронзило ему сердце. Губы капитана искривились в болезненной гримасе, но, верный себе до последнего вздоха, он не издал ни звука. Он умер еще до того, как его тело тяжело рухнуло на примятую траву, разбрызгивая алые капли крови, сверкающие подобно крошечным рубинам в лучах полуденного солнца.

Конан стряхнул алые капли со своего меча, широко улыбнулся в неподдельной радости и потянулся, как большая кошка, – и вдруг замер, а выражение удовлетворения на его лице сменилось ошеломлением. Он стоял неподвижно, как статуя, держа меч в опущенной руке.

Подняв глаза от простертого у его ног тела поверженного врага, он рассеянным взором обвел стену окружающих деревьев и покатые склоны за ними. Он увидел нечто невероятное – невозможное и необъяснимое. На склоне далекого холма появилась обнаженная фигура чернокожего, которая несла на плече такую же обнаженную фигуру, только белую. Призрак исчез столь же внезапно, как и появился, оставив Конана недоумевать, уж не обманывает ли его зрение.

Пират вздрогнул и стряхнул с себя оцепенение. Он неуверенно взглянул в ту сторону, откуда пришел, и выругался. Он был ошеломлен, даже растерян – если это слово можно применить к человеку с такими железными нервами, как у него. Посреди экзотического пейзажа возник странный и блуждающий призрак. Конан не усомнился ни в собственном здравомыслии, ни в своем зрении. Он знал, что минуту назад видел нечто чуждое этому миру и необъяснимое: сам факт появления чернокожей фигуры, бегущей по гребню холма с белым пленником на плече, казался достаточно странным и даже диким, но при этом чернокожий был еще и неестественно высок.

С сомнением покачав головой, Конан зашагал туда, где только что видел фигуру незнакомца. Он не думал о том, правильно ли поступает; в нем заговорило любопытство, и он отправился на разведку.

Склоны, поросшие травой и деревьями, ложились ему под ноги. Они постепенно повышались, а сам он с монотонной и удручающей регулярностью то поднимался, то опускался по пологим скатам. Попадавшиеся ему на пути неглубокие ложбины и россыпи округлых валунов казались бесконечными. Но вот наконец он поднялся, очевидно, на самую высокую точку на острове и замер, увидев впереди зеленые сверкающие стены и башни, которые настолько хорошо сливались с окружающим пейзажем, что оставались совершенно неразличимыми с любого другого места, кроме того, где стоял он.

Конан заколебался, положив ладонь на эфес меча, а потом пошел вперед, подгоняемый любопытством. Подойдя к высокому арочному проему в изгибающейся стене, он никого не увидел. Дверей в проеме не было. С опаской заглянув внутрь, пират увидел обширный двор, покрытый травяным ковром и окруженный стеной из зеленого полупрозрачного вещества. В ней виднелось множество арочных проходов. Ступая на цыпочках и держа меч наготове, он выбрал наугад одну из арок, оказавшись в таком же круглом дворе, что и предыдущий. Поверх внутренней стены Конан увидел остроконечные башенки непривычной формы. Одна из этих башенок была построена так, что нависала над тем двором, в котором он очутился, и вдоль стены к ней вела широкая лестница. Он стал подниматься по ступеням, спрашивая себя, происходит ли это с ним наяву или же ему снится ночной кошмар, навеянный черным лотосом.

Поднявшись наверх, Конан оказался на чем-то вроде балкона с балюстрадой или выступа, обнесенного стенами; что именно это было, он так и не решил для себя. Отсюда он уже мог в подробностях рассмотреть башенки, но это ему ничего не дало – их переплетения выглядели совершенно бессмысленными. По коже у варвара пробежал холодок, когда он понял, что их проектировали и строили отнюдь не человеческие руки. В их архитектуре присутствовали и симметрия, и система, но это была безумная симметрия, а система выглядела чуждой человеческому разуму. Что же касается общего плана всего города, замка или как он там назывался на самом деле, то с верхней площадки Конан видел множество открытых двориков, круглых по большей части, окруженных стенами, которые соединялись друг с другом арочными проемами и группировались вокруг фантастических остроконечных башенок в центре.

Отвернувшись и взглянув в другую сторону, он испытал настоящий шок и стремительно присел, прячась за парапетом балкона и с изумлением глядя вниз.

Балкон, или выступ, был выше противоположной стены, и поэтому он мог заглянуть поверх нее в соседний дворик, тоже поросший ровной густой травой. Внутренняя сторона той стены отличалась от прочих увиденных им тем, что ее поверхность была не ровной и гладкой, а усеянной длинными выемками, на которых располагались небольшие предметы, разглядеть которые он со своего места не мог.

Впрочем, эта стена в данный момент занимала Конана меньше всего. Его внимание привлекла группа существ, сидящих на корточках вокруг темно-зеленого пруда посреди дворика. Эти создания были чернокожими и обнаженными, сложением очень похожими на людей, но при этом самый низкорослый из них, выпрямившись, оказался бы на две головы выше Конана, который тоже не отличался маленьким ростом. Они были скорее стройными и поджарыми, нежели массивными, хорошо сложенными, без явных признаков отклонений в физическом развитии, если, конечно, не считать таковым их высокий рост. Но даже с большого расстояния Конан уловил их дьявольскую одержимость. Все-таки это были не люди.

Между ними, съежившийся и голый, стоял юноша, в котором Конан узнал самого молодого матроса из команды «Расточителя». Выходит, он и был тем самым пленником, которого пират видел, когда его несли по склону холма. Конан не слышал звуков борьбы и не увидел пятен крови на руках или вообще каких-либо ран на гладкой коже черных гигантов. Очевидно, в то время как его товарищи остались на берегу, юноша забрел вглубь острова, где его и взял в плен чернокожий громила, сидевший в засаде. Конан мысленно называл гигантов «чернокожими» за неимением лучшего определения; он интуитивно догадывался, нет, был уверен, что эти высокие существа – не люди, в его понимании, по крайней мере.

До него не долетало ни звука. Чернокожие кивали и жестикулировали, но, похоже, они не разговаривали друг с другом – словами, во всяком случае. Один из них, сидевший на корточках перед съежившимся юношей, держал в руках что-то вроде тоненькой дудочки. Он поднес ее к губам и подул в нее, хотя Конан опять же не различил ни звука. Но зингарийский юноша что-то почувствовал или услышал, отчего съежился еще сильнее. Он извивался и дергался, словно в агонии, но вот в подергивании его рук и ног стала проявляться некая ритмичность. Подергивание быстро перешло в судорожную дрожь и рывки, опять же ритмичные и регулярные. Юноша пустился в пляс – так танцует кобра под музыку, которую наигрывает на дудочке факир. Но в этом танце не было радости и самозабвения. В нем присутствовала какая-то обреченная отрешенность, смотреть на которую было страшно. Конану казалось, будто неслышная мелодия дудочки ухватила похотливыми пальцами душу юноши и, причиняя мучительную боль, вырвала из нее все проявления внутренней тайной страсти. Танец напоминал непристойные подергивания и сладострастные судороги, как будто самые сокровенные помыслы сочились сквозь поры; это было желание без удовольствия, боль, породнившаяся с похотью. Конан смотрел на танец и видел перед собой разоблачение души, когда становятся явными все ее темные и неприличные тайны и секреты.

Конана охватило отвращение, к горлу подкатила тошнота. Будучи первозданно чистым и невинным, как лесной волк, он тем не менее знал о существовании извращенных пороков цивилизации. Он бывал во многих городах Заморы и водил знакомство с женщинами Города Грехов, как называли Шадизар. Но сейчас на его глазах разворачивалось космическое по своим масштабам злодейство, выходящее далеко за пределы обычного человеческого упадка и вырождения, – он видел перед собой порочный побег на древе жизни, развивающийся по законам, понять которые человеческому разуму было не суждено. Его приводили в ужас не болезненные рывки и подергивания измученного тела, а вселенская гнусность этих созданий. Они оказались способны вытащить на свет все секреты, что таились в неведомых глубинах человеческой души, да еще и получать удовольствие, выставляя напоказ вещи, один намек на которые казался невозможным и недопустимым даже в ночных кошмарах.

Внезапно чернокожий мучитель отложил свою дудочку в сторону и встал на ноги, возвышаясь над извивающейся белой фигурой. Жестоко схватив юношу за шею и за ногу, гигант поднял его над собой и сунул головой в зеленый омут. Конан успел заметить, как блеснуло его белое тело в зеленоватой толще, пока чернокожий великан держал юношу под водой, не давая ему глотнуть воздуха. В этот миг остальные чернокожие вдруг зашевелились, и Конан поспешно присел, прячась за балюстрадой и не осмеливаясь высунуться из-за нее, чтобы его не увидели.

Но в конце концов любопытство победило, и он осторожно выглянул их своего укрытия. Чернокожие как раз выходили через арку в соседний дворик. Один из них положил что-то на выступ стены, и Конан понял, что это – тот самый гигант, который мучил юношу. Он был выше остальных, и на голове у него красовалась украшенная драгоценными камнями повязка. А вот зингариец исчез без следа. Гигант последовал за своими товарищами, и вскоре Конан увидел, как они минуют тот самый арочный проход, через который он попал в этот замок ужаса, а потом шагают по зеленым склонам в ту сторону, откуда пришел он. Оружия у них не было, но он догадался, что они замыслили устроить флибустьерам очередную неприятность.

Но прежде чем отправиться на выручку ничего не подозревающим буканьерам, он должен был разузнать, что сталось с юношей. Пират надеялся, что в башнях и двориках не осталось никого, кроме него самого.

Он быстро спустился вниз по лестнице, пересек дворик и вышел через арку на ту площадку, которую только что покинули чернокожие. Теперь он ясно видел, что представляет собой стена с полочками. Ее усеивали узкие выступы, высеченные, похоже, из цельного камня, и на них стояли тысячи крошечных серых фигурок людей. Размерами они были не больше ладони, но вырезаны с таким тщанием, что Конан узнал в них представителей разных рас и народностей – зингарийцев, аргосийцев, офирейцев и кушитских корсаров. Последние были черного цвета, так как их оригиналы тоже были черными. Конану стало не по себе, пока он рассматривал эти маленькие немые и незрячие изваяния. Была в них некая реальная схожесть с живыми людьми, которая не давала ему покоя. Он осторожно потрогал некоторые из них, но решить, из какого материала они изготовлены, так и не смог. Они походили на окаменевшую кость, но киммериец не представлял, откуда поблизости могло взяться такое количество нужного вещества, чтобы его можно было использовать без оглядки.

Он обратил внимание на то, что представители известных ему народов находятся на самых верхних полках. Нижние выступы занимали незнакомые изваяния. Они представляли собой либо полет фантазии скульптора, либо собирательные образы давно исчезнувших и забытых рас.

Нетерпеливо тряхнув головой, Конан повернулся к пруду. В круглом дворике спрятаться было негде; поскольку тела юноши видно не было, оставалось предположить, что оно лежит на дне омута.

Подойдя к неподвижному зеленому зеркалу, он уставился на его сверкающую поверхность. Она походила на толстое зеленоватое стекло, чистое и прозрачное, но отчего-то казавшееся призрачным. Небольшой по размерам пруд представлял собой колодец правильной формы, окруженный бортиком из зеленого жадеита. Глянув вниз, он увидел покатое дно, хотя судить о глубине омута было затруднительно. Впрочем, пруд производил впечатление очень глубокого водоема – Конан даже испытал приступ головокружения, как будто смотрел в бездну. То, что он видел дно, озадачило его; впрочем, оно лежало далеко внизу, иллюзорное и туманное, но тем не менее различимое вполне отчетливо. У него создалось впечатление, что время от времени зеленоватая толща воды начинает светиться, но сказать, так ли это на самом деле, пират не мог. Впрочем, в одном он уверился совершенно точно – пруд был пуст.

Но куда же, во имя Крома, подевался несчастный юноша, которого так жестоко утопили в омуте? Выпрямившись, Конан нащупал эфес меча и вновь внимательно осмотрел дворик. Взгляд его остановился на одной из самых верхних полок. Именно туда, как он видел своими глазами, высокий чернокожий гигант что-то поставил – и вдруг на лбу у Конана выступил холодный пот.

Неуверенно, как будто притягиваемый магнитом, пират подошел к сверкающей стене. Ошеломленный подозрением, слишком страшным и невероятным, чтобы его можно было облечь в слова, он в растерянности уставился на последнюю фигурку на выступе. Черты ее были ужасающе знакомыми, чтобы он мог ошибиться. На него незрячими глазами смотрел уменьшившийся в размерах, неподвижный и окаменевший зингарийский юноша. Конан отшатнулся, потрясенный до глубины души. Рука с мечом опустилась, словно парализованная, и он, открыв рот, во все глаза смотрел на фигурку, ошеломленный жутким открытием, осознать которое его разум отказывался.

Но сомнений больше не осталось: тайна крошечных фигурок раскрылась, хотя теперь возник еще более страшный вопрос – кем были чернокожие существа, владевшие столь отвратительным секретом превращения?