Рано утром 9 апреля 1855 года отправившийся из Бостона теплоход «Африка» входил в ливерпульские доки. Капитан Харрисон, который исправно выполнил свой долг и от которого теперь уже ничего не зависело, стоял на мостике рядом с лоцманом, а внизу собрались пассажиры. Некоторые из них суетились с багажом, некоторые прильнули к ограждению палубы, с любопытством всматриваясь в берега старой Англии. Большинство из них не скрывали радости от благополучного завершения путешествия, но среди них был один, который, похоже, от будущего не ожидал ничего хорошего. Более того, его внешний вид свидетельствовал о том, что, вероятнее всего, судьба вовсе не уготовила ему будущего на этой земле. Этот молодой человек, около двадцати двух лет, высокий и худой, одетый в подчеркнуто элегантный костюм, держался уверенно. Только усталый взгляд слезящихся покрасневших глаз, которые нездорово поблескивали на его выразительном лице, указывал на то, что его съедает какая-то изнуряющая болезнь. Голубоглазый и светло-русый, он принадлежал к тому типу людей, которые особенно беззащитны перед туберкулезом, и крайнее истощение указывало на то, как мало сил осталось у него для сопротивления этой болезни. Внимательный врач, осмотрев его, возможно, дал бы ему полгода жизни на нашем сыром острове. Но, как считают многие из нас, этому молодому путешественнику суждено было произвести одно из величайших изменений в английской мысли за последние несколько веков, изменение, которое только сейчас начинает вступать в силу и которому, как я думаю, предстоит произвести революцию в наших взглядах на самый важный из вопросов жизни. Был это шотландец по рождению и происхождению Дэниел Данглас Хоум{214}, человек, которого считали потомком жившего на границе между Англией и Шотландией благородного рода с той же фамилией, обладателем странной силы, которая, с возможным исключением Сведенборга, делала его одним из самых выдающихся людей, о которых нам что-либо известно со времен апостолов, чьи некоторые качества он, похоже, унаследовал. Глубокая печаль отразилась на его сосредоточенном лице, когда он несколько раз окинул взглядом берег, на котором не увидел никого из тех, кого мог бы назвать другом, и глаза его наполнились слезами, поскольку был он человеком ранимым и по-женски чувствительным. Потом он уверенно отделился от толпы пассажиров, бросился в свою каюту и пал на колени в молитве. Он вдруг почувствовал, как в его сердце сладко зажурчал ручеек надежды, и в тот день среди высадившихся на берег реки Мерси{215} не было человека более счастливого и готового встретить свою судьбу.

Но что за странная судьба, и до чего необычен сам человек, оказавшийся в новом для себя мире! Родственников у него почти не было. У него отсутствовала часть левого легкого. Дохода, достаточно скромного, на жизнь ему хватало. Никакой профессии он обучен не был, поскольку образование его прервала болезнь. Главными чертами его характера были застенчивость, мягкость, чувствительность, артистичность, доброта и глубокая религиозность. Его всегда привлекали к себе искусство и театр, у него был недюжинный талант скульптора, и, как показала его дальнейшая жизнь, в искусстве декламации среди современников он почти не знал себе равных. Но вдобавок ко всему этому, вдобавок к безукоризненной честности, которая была настолько бескомпромиссна, что порой на него обижались даже его сторонники, он обладал даром столь удивительным, что все прочее по сравнению с ним казалось просто несущественным. Дар этот заключался в определенной энергии, которая проявлялась совершенно неожиданно и независимо от его желания и воли, иногда в совершенно неподходящее для этого время. Эта энергия могла убедить любого, кто стал свидетелем ее проявления, что в ауре этого человека было нечто, позволяющее силам, находящимся за пределами его телесной оболочки и за пределами нашего понимания, проявлять себя в знакомой нам плоскости мироздания. Другими словами, он был медиумом… величайшим физическим медиумом современности.

Человек меньшего масштаба использовал бы свои исключительные способности для того, чтобы основать какую-нибудь секту, в которой стал бы верховным жрецом, или окружил бы себя загадочным туманом тайны и магической силы. Несомненно, очень многим на его месте пришлось бы столкнуться с искушением использовать их для личного обогащения. Что касается последнего, то нужно сразу заметить, что в течение всех тридцати лет своей странной проповеднической деятельности он ни разу не взял ни шиллинга за свои сеансы. Доподлинно известно, что ни много ни мало две тысячи фунтов предлагало ему французское спиритическое сообщество в 1857 году за проведение одного сеанса в Париже, на что он, инвалид без лишнего пенни в кармане, ответил решительным отказом. «У меня другое назначение, – говорил он. – Я должен показать миру, что такое бессмертие. Я никогда не брал за это деньги и никогда не буду брать». Конечно, не обходилось без подарков от членов королевских семей, отказываться от которых означало бы проявлять невоспитанность (кольца, булавки для галстука и другие подобного рода мелочи, скорее, символы дружбы, чем вознаграждение), ибо до своей безвременной смерти этот застенчивый юноша на ливерпульской пристани успел стать близким и доверенным другом почти всех монархов Европы. Наполеон III побеспокоился о его единственной сестре, российский император{216} выделил ему деньги на свадьбу. До такого не додумался бы ни один сочинитель романов.

Однако существуют искушения более утонченные, чем деньги. Для Хоума лучшей защитой от них стала его кристальная честность. Он ни на миг не терял скромности и сдержанности. «Я обладаю этими силами, – говорил он, – и готов сделать все от меня зависящее, чтобы продемонстрировать их вам, если вы обратитесь ко мне, как подобает джентльмену. Я буду только рад, если вы сумеете объяснить их сущность. Я готов участвовать в любых разумных экспериментах. Эти силы не подвластны моей воле. Они управляют мною, а не я ими. Они покидают меня на месяцы, а потом возвращаются с удвоенной силой. Я всего лишь пассивный инструмент, не более того». Такое отношение было неизменно. Он всегда был простым, открытым человеком и никогда не примерял мантию пророка или колпак волшебника. Как и большинство истинно великих людей, он не любил позерства. В качестве примера можно вспомнить, что, когда требовалось подтверждение его результатов, он никогда не называл имен своих клиентов, если не был совершенно уверен в том, что связь с непопулярным культом не принесет вреда этим людям. Иногда, даже после того, как они давали согласие, он все равно предпочитал не называть их, чтобы уберечь друзей от возможных проблем. Когда он опубликовал первую серию «Происшествий моей жизни», «Сатеди ревью»{217} очень саркастически отозвалась о том, что в качестве свидетелей называются графиня О., граф Б., граф де К., принцесса де Б. и миссис С. В следующем томе Хоум, заручившись согласием друзей, заполнил пробелы именами графини Орсини, графа де Бомонта, графа де Комара, принцессы де Борен и знаменитой американской светской дамы миссис Сениор. На своих монарших друзей он не ссылался вовсе, хотя император Наполеон III, императрица Евгения{218}, русский царь, германский кайзер Вильгельм I{219}, а также короли Баварии и Вюртемберга{220} в равной степени были уверены в истинности его дара. Ни разу в жизни Хоум не был уличен во лжи, ни в словах, ни в поступках.

В наши дни, когда факты психического феномена знакомы всем, кроме тех, кто сознательно отворачивается от них, нам трудно понять, какое моральное мужество требовалось Хоуму для того, чтобы заявить во всеуслышание о своих силах. Для обычного образованного британца, жившего в насквозь материалистическую викторианскую эпоху, человек, заявлявший, что может достичь результатов, противоречащих ньютоновскому закону тяготения{221} и доказывающих возможность воздействия невидимого разума на видимую материю, казался prima facie подлецом и жуликом. Таким был и взгляд вице-канцлера Гиффорда на спиритуализм, который он высказал на завершении судебного разбирательства по делу «Лайон против Хоума».

Ему ничего не было известно о существе дела, но он принимал как должное, что любые проявления подобного рода являются фальшивкой. Наверняка о чем-то похожем рассказывалось в старинных книгах или в сообщениях из далеких стран, но мысль о том, чтобы здесь, в скучной современной Англии, Англии банковских процентных ставок и беспошлинного импорта, происходило нечто подобное, казалась ему абсурдной. Известно, что во время этого суда лорд Гиффорд обратился к адвокату Хоума и сказал: «Если я правильно понимаю, вы заявляете, что ваш подзащитный утверждает, будто может сам по себе подниматься в воздух без посторонней помощи?» Когда адвокат это подтвердил, судья повернулся к присяжным с таким движением, которым древние первосвященники рвали на себе одежду в знак протеста против богохульства{222}. В 1867 году среди присяжных было немного достаточно образованных людей, которые могли бы сдержать напор судьи, но за прошедшие с тех пор пятьдесят лет в этом отношении положение изменилось в лучшую сторону. Достижение небольшое для такого времени, но ведь и христианству понадобилось триста лет, чтобы добиться признания{223}.

Возьмем вопрос о левитации в качестве примера способностей Хоума. Сообщается, что более ста раз он поднимался в воздух при полном освещении и в присутствии уважаемых свидетелей. Рассмотрим несколько конкретных случаев. В 1857 году в замке недалеко от Бордо он поднялся под потолок комнаты в присутствии мадам Дюко, вдовы министра флота, и графа де Бомонт с супругой. В 1860 году в «Корнхилле»{224} вышла статья Роберта Белла «Страннее выдумки». «Он поднялся с кресла, – пишет Белл, – примерно на пять-шесть футов над полом. … Мы видели, как его фигура перелетала от одной стороны окна к другой. В воздухе он лежал горизонтально и перемещался ногами вперед». Доктор Галли из Молверна{225}, известный врач, и Роберт Чемберс, писатель и издатель{226}, также были в числе свидетелей. Можно ли предположить, что эти люди вступили в сговор, чтобы одурачить общественность, или не могли отличить действительно летающего человека от обманщика? В том же году Хоум поднялся в воздух в доме миссис Мильнер Гибсон в присутствии лорда Кларэнса Педжета и его супруги леди Педжет. Лорд Педжет провел руками под находящимся в воздухе Хоумом, чтобы убедиться, что его ничего не поддерживает. Через несколько месяцев мистер Вэйсон, адвокат из Ливерпуля, и еще семь человек стали свидетелями этого явления. «Мистер Хоум, – рассказывает он, – пролетел над столом над головами сидевших за ним людей. Я прикоснулся к его руке, которая находилась в семи футах над полом, и прошел рядом с ним пять-шесть шагов, пока он парил в воздухе».

В 1861 году миссис Паркс из Корнуолл-Террас, Риджентс-Парк{227}, рассказала о том, что она присутствовала вместе с Бульвер-Литтоном{228} и мистером Холлом при том, как мистер Хоум в ее собственной гостиной начал медленно подниматься в воздух, остановился, когда его рука была на уровне верхнего косяка двери, и в горизонтальном положении пролетел по комнате. В 1866 году мистер и миссис Холл, леди Дансени и миссис Сениор в доме мистера Холла видели, как Хоум дважды поднимался к потолку, при этом его лицо преобразилось и словно засияло. Во время второго подъема он нарисовал карандашом крест на потолке, чтобы убедить свидетелей, что они не стали жертвой галлюцинации. В 1868 году лорд Адэр, лорд Линдси, капитан Винн и мистер Смит Барри много раз наблюдали левитацию Хоума. Очень подробное описание увиденного оставили первых три свидетеля этого случая, который имел место 16 декабря того же года в доме Эшли. Хоум, пребывая в состоянии транса, вылетел из окна спальни и влетел в гостиную, пролетев семьдесят футов над улицей. Из гостиной он в сопровождении лорда Адэра вернулся в спальню, и когда последний удивленно заметил, что не понимает, как Хоуму удалось влететь в окно гостиной, если рама там была лишь слегка приподнята, «он попросил меня немного отойти, после чего довольно быстро поднялся в воздух и снова вылетел в окно головой вперед, при этом тело его находилось почти в горизонтальном положении и казалось застывшим. Потом он снова влетел обратно ногами вперед». Это свидетельство лордов Адэра и Линдси. Когда оно было опубликовано, доктор Карпентер{229}, заслуживший незавидную репутацию непримиримого врага всего, что связано с подобными вопросами, в ответной статье ликующе заявил, что при этом присутствовал и третий свидетель, о котором не было упомянуто. Очевидно, он, не имея на то ни малейших оснований, решил, что показания капитана Винна противоречили бы показаниям лордов. Он дошел даже до того, что написал: «Единственный честный свидетель утверждает, что мистер Хоум за все время ни разу даже не встал с кресла». Это заявление является откровенной ложью, поскольку капитан Винн тут же выступил с опровержением и подтвердил истинность рассказа первых свидетелей, добавив: «Если вы не верите подтверждающим друг друга показаниям трех свидетелей, то придется признать несостоятельность всей системы судов и правосудия». Есть еще так много примеров левитации Хоума, что можно посвятить специальную статью этому отдельно взятому проявлению его медиумических способностей. Профессор Крукс много раз наблюдал этот феномен и говорит, что ему известно о пятидесяти примерах. Но найдется ли такой непредубежденный человек, который, прочитав о тех нескольких случаях, описанных мною выше, не повторит за профессором Чаллисом: «Придется либо принять эти факты, либо вовсе отказаться от идеи о том, что свидетельские показания могут быть использованы для установления достоверности фактов»?

А теперь пару слов в объяснение. «Неужели мы возвращаемся во времена волшебников и чудес?» – воскликнет читатель. Никакого чуда здесь нет, как нет и ничего сверхъестественного. То, что мы видим сейчас, и то, что нам известно из старинных книг, является всего лишь проявлением закона, который еще не изучен и не имеет четкого определения. Сегодня мы уже понимаем кое-какие из тех возможностей и ограничений, которые он обусловливает и которые столь же точны, как любые физические силы. Нам приходится удерживать равновесие между теми, кто не поверит ничему, и теми, кто готов поверить слишком многому. Но постепенно мгла рассеется, и мы сможет нарисовать точную карту этого туманного берега. Когда лежащая игла впервые подпрыгнула к магниту, это не было нарушением закона земного притяжения. Это было всего лишь местное вмешательство другой, более мощной силы. То же самое происходит, когда психические силы вступают во взаимодействие с материальным миром. Если бы Хоум во время полета усомнился в своих способностях или, если бы его неожиданно побеспокоили, он бы упал. Когда Петр утратил веру, он погрузился под воду.{230} Проходят века, а неизменная причина вызывает все те же следствия. Спиритическая сила находится с нами всегда, если мы не отворачиваем лица, и в Иудее не было ничего такого, чего не существует в Англии.

Именно в этом заключена огромная важность карьеры Хоума, поскольку именно она стала подтверждением существования невидимых сил и окончательным доказательством несостоятельности материализма в том виде, в котором мы его сейчас понимаем. Он был надежным свидетелем, подтверждавшим истинность так называемых чудес, которые были камнем преткновения для стольких непредвзятых умов и которым теперь суждено стать убедительным доказательством правдивости рассказов, прежде ставившихся под сомнение. Миллионы сомневающихся душ отчаянно искали подтверждения тому, что вокруг нас не пустота, что существуют силы, нам неподвластные, что ego{231} – это не просто выделения нервной ткани и что умершие действительно продолжают жить своей, не прекращавшейся ни на секунду жизнью. Этот величайший из современных миссионеров доказал все это тем, кто способен наблюдать и делать выводы. Проще всего мелко подшучивать над летающими столами и трясущимися стенами, но это самые доступные и близкие объекты, пригодные для материального проявления той силы, которая находится за пределами нашего человеческого кругозора.

Человек, которого не в силах убедить рассказ, испытывает глубочайшее потрясение, преисполняется смирения и желания изведать открывающиеся перед ним новые дороги, когда своими глазами видит даже самые скромные проявления этих непостижимых феноменов. Конечно, их легко можно назвать пустым баловством, и все же они выполнили свое предназначение, они пошатнули недоверие тех ученых мужей, которым самим пришлось с ними столкнуться. Их не следует понимать как конечную цель, они всего лишь простейшее орудие для того, чтобы направить умы в новое русло, а русло это ведет напрямую к мысли о бессмертии духа. «Вы вселили безграничное счастье и покой в сердца множества людей, – сказал епископ род-айлендский{232} Кларк. – Благодаря вам дома, которые раньше были погружены в темноту, наполнились светом». «Мадемуазель, – обращался Хоум к леди, которая должна была стать его женой, – на меня возложена миссия. Великая и святая миссия». Знаменитый доктор Эллиотсон{233}, которого Теккерей обессмертил под именем доктор Бальзам{234}, был одним из лидеров британского материализма. Он встретился с Хоумом, увидел его силы и через какое-то время нашел в себе мужество признать, что всю свою жизнь прожил в темноте и считал, что в мире не существует ничего, кроме материализма, но отныне у него появилась твердая уверенность, которая, он был в этом убержден, будет с ним до конца его земных дней. Можно привести бесчисленное множество примеров оценки того, какую духовную значимость имела его работа, но лучше всех об этом сказала миссис Вебстер из Флоренса{235}, которая была хорошо знакома с его миссионерской деятельностью: «Он – величайший миссионер нашего времени, проповедующий величайшую из идей, и невозможно в достаточной мере оценить то добро, которое он совершил. Всюду, где бывает мистер Хоум, он излучает величайшее из всех возможных благословений – уверенность в будущей жизни». Теперь, когда его жизнь подробно описана, это самое жизнеутверждающее из всех посланий стало доступно всему миру.

Интересно рассмотреть, какое воздействие оказало его послание на людей его собственного поколения. Из описания жизни Хоума, представленного его вдовой (поскольку она как никто другой знала его в обычной жизни, этот документ можно считать наиболее достоверным и убедительным), становится ясно, что самую наибольшую и совершенно искреннюю поддержку и понимание он получал от тех аристократов, с которыми познакомился во Франции и России. С тем идущим из самого сердца восхищением и даже благоговением, которые чувствуются в их письмах, не сравнится ни одна биография. В Англии у него имелся тесный круг страстных приверженцев, некоторые из них были представителями высшего общества, в том числе Холлы, Ховитты, Роберт Чемберс, миссис Мильнер Гибсон, профессор Крукс и другие.

Однако, к сожалению, многие из тех, кто признавал факты при закрытых дверях, оставались в стороне на публике, просто потому, что им не хватало мужества. Лорд Брум{236} и Бульвер-Литтон повели себя подобно Никодиму{237}, причем писатель-романист выступил главным критиком. «Интеллигенция» в целом показала себя не с лучшей стороны, и многие уважаемые люди запятнали себя в этой истории. Фарадей и Тиндаль{238} повели себя удивительно ненаучно, когда сперва вынесли оценку феномену, а изучить его согласились лишь потом и только на том условии, что их оценка будет принята безоговорочно. Сэр Дэвид Брюстер{239} вначале высказался откровенно, но потом запаниковал и заявил, что ничего такого не говорил, позабыв, однако, что слова его были зафиксированы. Браунинг{240} написал длинное стихотворение (если эти скверные вирши можно считать поэзией), где описал разоблачение, которого на самом деле никогда не было. Карпентер завоевал незавидную славу беспринципного противника, хотя сам же выдвигал странные спиритуалистические тезисы. Руководство Королевского научного общества{241} не нашло времени на то, чтобы посетить выступление Крукса, когда он демонстрировал физические феномены буквально в нескольких минутах ходьбы от них, хотя открыто осуждало его. Лорд Гиффорд с судейской скамьи обрушивался с критикой на спиритическое движение, не понимая самой сути вопроса. Что касается церкви, тот этот институт словно вовсе не существовал те тридцать лет, пока один из самых поразительных духовных феноменов последних столетий будоражил умы общественности. Я не могу вспомнить ни одного британского церковного деятеля, который бы проявил искренний интерес к этому вопросу. Когда в 1872 году в «Таймс» готовился к печати полный отчет о санкт-петербургском сеансе, он был в значительной степени сокращен, по словам мистера Х. Т. Хамфриса, «на основании протеста, выраженного одним из высших сановников англиканской церкви{242} мистеру Делани, редактору». Таким был вклад наших официальных духовных лидеров. Рационалист доктор Эллиотсон оказался намного честнее их. Миссис Хоум горько замечает: «Ту оценку, которую ему дали современники, можно сравнить с приговором глухих и незрячих человеку, который и видит, и слышит».

Одной из самых благородных черт характера Хоума было постоянное желание помогать людям. Как любая идущая от сердца помощь, она не была показной, и мы узнаем о ней лишь случайно и опосредованно. Один из его многочисленных клеветников заявил, что Хоум отослал один из счетов на пятьдесят фунтов своему другу, мистеру Райнеру. Хоуму пришлось защищать свое имя, и в результате выяснилось, что это был не счет, а чек, который Хоум послал другу, когда узнал, что тот оказался в трудном положении. Если вспомнить, что он сам постоянно находился на грани нищеты, можно догадаться, что пятьдесят фунтов, скорее всего, составляли большую часть его банковского баланса. Его вдову можно понять, когда она с гордостью перечисляет примеры из переписки мужа, найденные после его смерти. «Вот теплое письмо от неизвестного художника, кисти которого Хоум помог найти применение. А вот бедный рабочий пишет, что помощь, оказанная Хоумом, спасла жизнь его больной жены. Мать благодарит его за то, что он помог устроиться на работу ее сыну. Сколько времени и сил он тратил на помощь окружающим, хотя сам жил такой жизнью, что любой другой человек на его месте думал бы только о своих заботах и трудностях». «Ваше сердце так часто поддерживало друзей в трудную минуту! Мне так важно услышать от вас хоть слово!» – восклицает один из его протеже. «Заслуживаю ли я того добра, которое вы оказали мне?» – говорится в другом письме. Он объезжал поля сражений вокруг Парижа{243}, часто под огнем, с карманами, полными сигар для раненых. Немецкий офицер шлет ему прочувствованное письмо, полное благодарностей, в котором напоминает, как он вытащил его, истекающего кровью, на собственной больной спине из-под обстрела. Что и говорить, миссис Браунинг лучше разбиралась в характере людей, чем ее супруг, и для Хоума имя сэр Галаад{244} подходит намного лучше, чем Сладж{245}.

Есть не так много способностей, которые мы называем «медиумистическими», а святой Павел звал «дарами духовными»{246}, которыми не обладал бы Хоум. Более того, отличительной чертой его психической силы является именно разносторонность. Обычно мы различаем медиумов, обладающих прямым голосом, медиумов, имеющих дар трансовой речи, ясновидцев и физических медиумов, но Хоум был всеми четырьмя сразу. Перечисляя «дары» святого Павла, можно сказать, что он обладал «словом мудрости» и «словом знания» (о чем говорит тот факт, что в состоянии транса он рассказывал о загробной жизни). «Дар исцеления» также был ему присущ, его исцеления юного де Кардонна от полной глухоты и мадам де Лакине от паралича вошли в историю. «Чудотворение» он проявил, когда во время его сеансов стены здания сотрясались от неведомой силы. Способность к «различению духов» не покидала его ни на минуту. Впрочем, о «пророчестве» и «истолковании языков» свидетельств не сохранилось. Насколько известно, он мало что знал о других медиумах и не был лишен той «ревности спирита», которая столь характерна для этих чувствительных натур. Миссис Дженкен, ранее известная под именем Кейт Фокс, была единственным медиумом, с которым он дружил.

Он не терпел обмана в любых его проявлениях. Порой это заходило даже слишком далеко, и на все спиритические манифестации, которые отличались от его собственных, он смотрел с подозрением. Свое мнение, которое он с изрядной прямотой высказал в своей последней книге «Огни и тени спиритизма», вызвало обоснованное недовольство среди остальных медиумов, считавших себя людьми не менее честными, чем он. Нужно сказать, что он бы только выиграл, если бы шире был знаком с тем, что происходило в мире медиумов вокруг него. Так, он всегда горячо протестовал против проведения сеансов в темноте, хотя опыты с эктоплазмой, которые являются физической основой для любых материализаций, показали, что любой свет, кроме пропущенного через красный фильтр, для нее губителен. Хоум мало занимался полной материализацией по сравнению с жившими с ним в одно время миссис Флорри Кук или мадам де Эсперанс, или с нашей современницей медиумом мадам Биссон, поэтому в своей работе вполне мог обходиться без полной темноты. Так что в этом его мнение было не справедливым. Кроме того, он прямо отрицал возможность прохождения материи через материю, поскольку его собственный феномен не принимал такую форму. Но мы знаем о поразительных примерах, доказывающих то, что при определенных обстоятельствах материя все же способна проходить через материю. Даже птицы экзотических пород проникали в помещения, в которых проводились сеансы при условиях, исключающих подлог, а опыты с древесиной, проходящей через древесину, которые проводились в присутствии Цёльнера и других лейпцигских профессоров, были вполне убедительны, если верить рассказу знаменитого физика о его работе со Слейдом, которую он описал в своей «Трансцендентальной физике». Таким образом, то, что он осуждал и отрицал наличие у других медиумов сил, которыми не обладал сам, можно назвать незначительным недостатком его личности.

Кое-кто может поставить ему в вину и то, что он чаще направлял свои послания сильным мира сего, а не простому трудовому люду. Вполне вероятно, что Хоум обладал достоинствами, но имел и недостатки, присущие любой артистической натуре, и что в атмосфере изысканности и утонченности он чувствовал себя спокойнее и увереннее, испытывая неприязнь ко всему некрасивому и убогому. Насколько известно, именно шаткое здоровье не позволило ему взять на себя какую-либо более сложную миссию. Постоянные кровотечения заставили его стремиться к приятной и спокойной жизни в Италии, Швейцарии и на Ривьере{247}. Да и для выполнения его миссии, помимо самопожертвования, важнее было донести свое послание до лаборатории Крукса или двора Наполеона, чем до толпы. Толпе, чтобы поверить в истинность какого-либо явления, необходимо научное подтверждение или слово известного человека. Если этого не произошло, то в этом виноваты закоснелые в своих представлениях люди науки и мыслители тех лет, но никак не сам Хоум, который как демонстратор со своей ролью справился идеально, оставив не обладающим такими талантами людям осознать и донести до остальных его послание. Он не изображал из себя ученого, он был материалом для изучения и страстно желал, чтобы люди вокруг него смогли осознать все, что он может дать миру, чтобы наука повернулась лицом к религии, а религия нашла опору и поддержку в науке. Когда смысл послания Хоума будет раскрыт полностью, неверующих будут обвинять не в нечестивости, а в обыкновенном невежестве.

Есть что-то трогательное в попытках Хоума найти то вероисповедание, в котором он смог бы реализовать собственный стадный инстинкт (он ведь не был ярко выраженным индивидуалистом) и которое в то же время могло бы стать тем грунтом, куда он мог бы посеять зерно открывшейся ему одному бесценной истины. Вся его жизнь стала доказательством утверждения некоторых спиритуалистов, что человек может придерживаться любой веры, неся при этом спиритическое знание, однако оно подтверждает и убеждение тех, кто считает, что лучшей гармонии с этим спиритическим знанием можно добиться только в специально созданной спиритической коммуне. Очень жаль, если это действительно так, ибо это слишком великая вещь, чтобы ограничивать ее рамками отдельной секты, какой бы многочисленной она ни была. В юности Хоум был методистом-уэслианцем{248}, однако вскоре он оставил это течение и примкнул к более либерально настроенным конгрегационистам{249}. В Италии проникнутая духом высокого искусства римско-католическая церковь, а возможно, и тот факт, что история ее была связана со множеством явлений, сходных с теми, что демонстрировал он сам, подтолкнула его к тому, чтобы пересмотреть свои взгляды и даже вызвала желание вступить в один из монашеских орденов. Впрочем, здравый смысл подсказал ему отказаться от этого желания. Переход в новую веру пришелся на тот период, когда спиритические способности покинули его на год. Исповедник уверил Хоума, что, поскольку способности эти являлись порождением зла, теперь, когда он стал сыном истинной церкви, они его больше не побеспокоят. Тем не менее, ровно через год спиритические способности вернулись к нему, причем с удвоенной силой. С того времени Хоум если и оставался католиком, то только номинально, и после второго брака (обе его жены были русскими) он оказался под сенью православия, по православному обряду он и был похоронен на кладбище Сен-Жермен{250} в 1886 году. «Иному – различение духов» (I Кор., XII, 10) гласит краткая надпись на его могиле, и это означает, что мир еще услышит о Дэниеле Дангласе Хоуме.

Если кому-то требуется доказательство того, что Хоум прожил честную жизнь, то лучше всего об этом говорит тот факт, что его многочисленные враги, которым очень хотелось отыскать хоть какой-то повод для критики, так и не смогли найти в его карьере ничего, кроме одного совершенно невинного эпизода, известного как «дело Лайон против Хоума». Любой объективный судья, ознакомившись с показаниями по этому делу (во второй части «Происшествий моей жизни» они приведены дословно), согласится, что Хоум заслуживал не обвинения, а жалости. Лучшим свидетельством благородства его характера является то, как он вел себя с этой неприятной и неуравновешенной женщиной, которая сначала настояла на том, чтобы он принял от нее значительную сумму, а потом, поддавшись очередному капризу и поняв, что в высший свет с его помощью ей не попасть, пошла на самые недостойные действия, чтобы вернуть их.

Не возникает сомнения, что, попроси она об этом Хоума напрямую, он из чувства деликатности вернул бы эти деньги, несмотря на то что все это дело было связано для него с большими хлопотами и издержками, которые даже повлекли за собой изменение фамилии на Хоум-Лайон, поскольку эта женщина высказала желание, чтобы он стал ее приемным сыном. Однако требование было высказано в такой форме, что выполнить его означало для Хоума признать, что, принимая такой дар, он поступал нечестно. Если внимательно изучить оригинальные документы процесса (что, похоже, мало кто из высказывавшихся об этом деле удосужился сделать), вы увидите, что сам Хоум, его поверенный С. К. Холл и его адвокат мистер Вилкинсон в свое время просили женщину ограничить свою неразумную щедрость (которая вскоре обернулась еще более неразумной недоброжелательностью). Она была решительно настроена на то, чтобы Хоум принял деньги и стал ее наследником. Но мир не знал более бескорыстного человека, чем Хоум, он снова и снова умолял ее подумать о собственных родственниках, на что она неизменно отвечала, что личными деньгами вправе распоряжаться по своему усмотрению и что никто из родных от денег не зависит. С того дня, когда он согласился принять ее предложение, Хоум стал вести себя, как и подобает почтительному сыну, и глупо предполагать, что эта коварная женщина могла ожидать какого-то иного к себе отношения. Во всяком случае, она скоро устала от свой причуды и потребовала вернуть деньги на том основании (которое покажется просто диким любому, кто прочитает документы и сопоставит даты), что на этот шаг ее подтолкнули спиритические послания, полученные ею через Хоума. Дело рассматривалось в канцлерском суде, и судья неоднократно ссылался на «бесчисленные ложные заявления миссис Лайон по многим важным вопросам …, сделанные под присягой заявления, которые в немалой степени затруднили работу суда и подорвали доверие к показаниям истицы». Несмотря на этот едкий комментарий и вопреки обычному здравому смыслу, суд вынес вердикт не в пользу Хоума на том основании, что британское правосудие в подобных случаях с бóльшим недоверием относится к показаниям ответчика, и опровержение считается невозможным, если происходит столкновение двух противоположных заявлений. Даже злейшие враги этого удивительного человека не смогли не признать как доказательство абсолютной честности и искренности Хоума в этом самом злополучном эпизоде его жизни тот факт, что он оставил деньги в Англии, а не перевел их куда-нибудь за границу, откуда их невозможно было бы вернуть. Вот то, что в рамках короткого очерка можно рассказать о странной судьбе молодого человека, которого мы встретили в ливерпульском порту. Тогда ему было двадцать два. Умер Хоум на пятьдесят третьем году жизни, и все эти тридцать лет он обеими руками сеял зерна истинной веры. Многие из них затерялись между камней, многие попали на бесплодную почву, но было много и таких, которые укоренились и дали такие всходы, пожинать плоды которых будет еще не одно поколение наших потомков.