Из глубин сцены выехали шесть пустых кресел, таких же белых, как то, в котором сидел Купряшин.

— Антон Абарбаров, роман «Третья полка»! — выкрикнули сверху.

Из глубин зала стал пробираться к сцене невзрачный мужчина лет сорока, в стандартной серенькой рубашке навыпуск, с короткими рукавами.

— Говорят, явный претендент, — сказал Воля.

— Ты читал? — спросил Трешнев.

— Получит — прочитаем. А не получит — прочитаем тем более.

— Игорь Горчаковский, — после этих слов голос с колосников смолк. По залу прокатились аплодисменты, которых Абарбаров не дождался, удовольствовавшись несколькими хлопками из разных углов этого пространства. — Роман «Радужная стерлядь».

— Он и получит, — все так же вполголоса, но слышно произнес Воля.

— Побьемся об заклад? — предложил Трешнев.

— Как мы будем биться, если оба уверены, что получит он?!

Горчаковский, рослый красавец в майке с крупной надписью «Massachusetts Institute of Technology» вокруг эмблемы, выбежал откуда-то из первых рядов, поклонился залу, перед этим раскинул в победном приветствии руки, пожал ладонь притулившемуся на крайнем левом кресле Абарбарову и сел рядом.

— Почему «Радужная стерлядь»? — спросила Ксения. — Это же форель бывает радужной…

— Потому что потому… — ответил Трешнев. — Не путай изящную словесность с ихтиологией. О постмодернизме слышала? Это как раз постмодернизьм.

— Денис Димитров! — Конец фамилии вездесущего писателя, поэта, журналиста, телеведущего и шоумена потонул в овациях.

— Чего они хлопают? — удивился Трешнев. — Неужели думают, что обошлось бы без Дениски? Во-первых, шорт-лист объявили еще в апреле, а во-вторых и в-главных, ни Димитрова вне премий, ни премий вне Димитрова представить нельзя!

— Роман «Стрелочник».

Аплодисменты не доросли до уровня овации, но все же звучали внушительно.

— В лонг-листе было три его романа. Намакулатурил за минувший год, — сообщил Трешнев.

— Литературу делают волы, — вставил благодушное слово Караванов.

— Выбрали почему-то этот, хотя все три, как вся проза Дениски, занудны и бесконечны. Сюжеты замысловато высосаны из пальца и утомляют, как разговор с пьяным.

— Почему ты называешь его Дениской? Он что, имеет какое-то отношение к «Денискиным рассказам» Драгунского? — спросила Ксения.

— Надеюсь, никакого, хотя вообще-то Димитров имеет отношение ко всему и всем в современной литературе. Вундеркинд.

В этот момент Денис Димитров, лениво спускавшийся к сцене с противоположной стороны галерки, взошел наконец на подиум, и Ксения, которая впервые видела его въяве, в удивлении захлопала глазами.

Румяный Димитров оказался долговязым, под два метра, причем одет он был в синие пионерские шорты с помочами, белую рубашку с каким-то значком, хотя и без галстука. На ногах у него были белые носки с красно-голубыми полосками и сандалии детского фасона, но явно не менее 45-го размера.

Лидер литературной производительности прошел к креслу, где восседал Купряшин (председатель жюри вынужден был привстать), подал ему руку, потом направился к соперникам и также рукопожатием приветствовал вначале Абарбарова, а затем Горчаковского.

— Данияра Мальмет.

Очередная участница шорт-листа на сцену просто выпорхнула. Это была брюнетка с гладко зачесанными волосами, в длинном бирюзовом платье, расшитом какими-то сложными узорами.

— Роман «Записки моей прабабушки, которая не умела писать».

Прижав руки к груди, Данияра сдержанно наклонила голову, прошла к креслам и легко опустилась в следующее из оставшихся свободных.

— Комментариев не будет? — спросила Ксения у Трешнева. — Или залюбовался освобожденной женщиной Востока?

— Вообще-то она приехала сюда из Калининграда. И от одежды не свободна, — заметил Трешнев. — Кажется, это ее дебютный роман.

— Дебютный, — подтвердил Воля.

— Значит, у «Бестера» на нее есть некоторые виды…

— Она в «Парнас» несколько романов прислала, и этот тоже. Камельковский даже пытался сделать целую серию «Черные глаза», но, естественно, надо было подключить еще нескольких негров-негритянок, сочинить общий псевдоним… Но Данияра хотела только сама… А потом я ушел. Кстати, она мне писала, что в «Бестер» тоже посылала. И, как видно, они договорились…

Не совсем понятное Ксении обсуждение литературной судьбы Данияры прервал истошный вопль незримого ведущего:

— Борис Савельевич Ребров!

— А разве он жив?! — непроизвольно воскликнула Ксения и со стыдливым испугом прикрыла рот ладонью. — Ой, я не то хотела сказать! Как хорошо, что он жив! И попал в шорт-лист!

Трешнев хмыкнул.

Легенда советской литературы, один из лидеров «лейтенантской» прозы поднимался по ступенькам на сцену, опираясь на толстую трость и худенькое плечо белокурой девушки в сарафане и во вьетнамках.

Василий Николаевич Купряшин бросился к ним, демонстрируя готовность помочь. Претенденты на премию тоже сделали сходные телодвижения, но это выглядело уже запоздалым, и они вернулись на исходные.

Ребров в сопровождении своей девушки и Купряшина медленно продвигался к креслам под столь же неспешно выговариваемое диктором название его романа:

— Роман «я 669 во 77 rus».

Очевидно, в зале многие мало что поняли, но на экране, как и в случаях с предыдущими лауреатами, вначале показали фотографию Реброва — фронтовую, в форме старшего лейтенанта танковых войск, а потом и обложку книги, где были изображены радиатор жигулевской «шестерки», следы от танковых гусениц и старик с чертами молодого Реброва, пьющий кока-колу на фоне горящего российского Белого дома. Надписи на обложке кое-что проясняли…

Борис Ребров. «я 669 во 77 rus».

Трешнев и здесь помог:

— Мэтр написал книгу, как он после развала СССР в возрасте семидесяти с чем-то лет вынужден был «бомбить» по столице и пригородам на своей раздолбанной «шестерке» с этим вот номером. Правда, кое в чем он от ГОСТа отошел, в угоду художественной образности… Хотя в действительности это никакой не роман, а физиологический очерк в шестьсот страниц. Старик наблюдателен, много живых бытовых картинок начала девяностых, о которых уже подзабыли даже современники.

— Я тоже читал «я 669… во… ко…» Черт возьми! забыл, — присоединился к разговору Воля. Теперь на экране было фото Реброва среди ветеранов. — Легко написано, с самоиронией. Борис Савельевич даже признался, что оказался без кола и двора, на холодной даче по собственной глупости: влез в какую-то тогдашнюю авантюру, продал квартиру, потерял деньги…

— Да, у него с этим, с умением влезть в провальные авантюры, всегда было все в порядке… то есть в полном беспорядке. Помнишь, Лев Анисимович продавил вместе с двумя коллегами присуждение ему «Русского Пулитцера» за роман о репрессированном дяде-генерале? Савельевич как раз лежал в больнице с гипертоническим кризом вследствие продажи квартиры и потери денег. Ну, они его и порадовали. Только невпопад. Деньги за «Пулитцера» у него растоварились в «МММ».

— Он же и премию «Фурор» получил! — вспомнил Воля.

— С «Фурором» вообще дурь произошла. Проиграл на улице лохотронщикам!

— Неужели полностью?! — ахнула Ксения.

— Без какой-то мелочи… Потом каялся по телевизору… я на «Культуре» видел… Так что даже если получит «Новый русский роман», проиграет и это. Шальные деньги.

— Наверное, поэтому и внучка при нем, для контроля.

— А ты уверен, что это внучка, а не жена? Я слышал… — недоверчиво спросил Трешнев.

— Не знаю, что ты слышал, — все-таки Караванов обаятелен и притом так спокоен, будто он не поэт, а врач-косметолог, — но это внучка. В прошлое воскресенье с Ребровым была передача «Пока все дома», и там она была представлена как внучка. В самом деле, зачем им лгать?!

— Ну, если так… Но сейчас Борису Савельевичу светит лишь небольшая сумма финалиста…

— Хотя и ее можно проиграть… — вставил Караванов.

— Вопрос в другом: зачем они вообще вывели его в финал? Получится какая-то стрессовая ситуация. У нас ведь любят аксакалов и «выслугу лет». Позвали — дайте!

— Думаю, хотят его присутствием что-то открышевать…

— Согласен! Но что?

К этому моменту Реброва уже усадили в кресло, и он, как видно, стал требовать, чтобы внучка села с ним рядом. Купряшин, жестикулируя, показывал и на претендентов, и на зал, и на свое кресло. Наконец он подвел к нему внучку, усадил, а сам исчез за кулисами.

— Арина Старцева, — объявил голос последнюю финалистку.

Особа примерно Ксениного возраста, невысокого роста была в темно-фиолетовом берете, оранжевой накидке поверх черного топа, леггинсах и кроссовках. Правую руку ей оттягивала довольно большая хозяйственная сумка, плотно набитая.

— Роман «Вечер без тусовки».

Претендентка, поставив свою сумку близ ступенек, подошла к Абарбарову и с видимой радостью расцеловалась с ним. Потом то же самое она проделала с Горчаковским, Димитровым, Мальмет и особенно пылко и долго с Ребровым. Вышел из кулис Купряшин и тоже попал под каскад поцелуев. Напоследок Арина расцеловалась с внучкой и успокоилась рядом с ее дедушкой, который тут же ухватил ее руку и — вполне естественно — начал покрывать поцелуями.

Купряшин вновь был в центре сцены с микрофоном в руках.

Вновь появились фанфаристки и барабанщицы.

Трубные звуки, барабанная дробь…

У Ксении закружилась голова и заложило уши.

— По традиции нашей премии, роман-лауреат называет писатель, автор романа, получившего нашу премию в предыдущем году. Мы приглашаем к микрофону славную Галину Сошникову!

Купряшин всмотрелся в зал и помог миниатюрной даме в огромных черных очках, мини-юбке и в дамских котурнах подняться на сцену.

Роман Сошниковой «Собачий марш», повествующий о петербургском экологе, влюбившемся в бомжиху, Ксения начала читать в журнальном варианте, но следующий номер журнала «Штандарт», где обещали окончание, на глаза ей не попался, а потом и дела отнесли от сплетения судеб в «Собачьем марше».

— Это сама Сошникова? — переспросила Ксения.

— Она самая, — подтвердил Трешнев. — Что ты имеешь в виду?

— Она ведь главный редактор альманаха «Первый раз»! А моя племянница спит и бредит, чтобы в нем напечататься.

— Неужели стихи пишет?!

— К счастью, нет. Пьесы.

— А где учится новоявленная драматургесса?

— Учится она на психологическом факультете. Увлеклась ролевыми играми и незаметно для себя перешла к пьесам.

— Я могу поговорить с членом редколлегии, но прежде мне надо пьесы эти прочитать. Потом обсудим. А пока не отвлекайся — смотри на сцену!

Девушка баскетбольного роста, в кивере и ментике тем временем поднесла Сошниковой сверкающий поднос с большим белым конвертом.

Лауреатка, переживая, очевидно, свой прошлогодний триумф, неуверенно взяла конверт, повертела в руках, словно рассматривая, что-то спросила у Купряшина, предупредительно державшего микрофон. Тот развел руками.

— Это Галочка его про ножницы спросила… — предположил Трешнев. — Но таковых нет, и потому придется ей разодрать пакет своими лилейными пальчиками.

Между тем автор романа «Собачий марш» довольно ловко с помощью длинных своих ногтей отодрала клапан конверта и достала из него плотный лист бумаги.

Подняла свои сверкающие бездной очки на лоб и старательно прочитала:

— Роман «я шестьсот… шестьдесят девять во семьдесят семь рус» Бориса Реброва…

По залу прокатился неясный шум.

Купряшин удивленно сбросил свои очки и ринулся за кулисы. Внучка устремилась к деду, который не совсем расслышал произнесенное, а может, и совсем не расслышал.

Трешнев присвистнул и удивленно уставился на Волю.

Воля молча уставился на него.