Закрыв за собой дверь, Ксения было шагнула к лестнице, но с тем остановилась, сообразив, что Трешнев, скорее всего, заталкивал ее в зал, чтобы остаться наедине… только вот с собою ли? Она всмотрелась сквозь полузатемненное стекло и — как в воду глядела: академик-метр д’отель уже прижимал к своему уху телефон!

Мороженое грозило окончательно развалиться в ее руках, но выбросить его было некуда, хотя — вот улица, вон урна! Выйди и выбрось! И мороженое, и Трешнева, и все остальное, что вдруг начинает баламутить твою пусть не очень удачную, пусть многотрудную, но все-таки отлаженную жизнь!

Но подпирающая откуда-то сила понуждала ее держать истаявшее мороженое и пялить зенки на этого самого наверняка чирикающего с Инессой литературного метр д’отеля!

В следующий момент к двери подошла новая группка призванных, и отскочившую от входа Ксению повлекло дальше, дальше…

Пройдя длинный коридор, она оказалась перед беломраморной лестницей.

Слева за длинным столом сидели три девушки, выдававшие какие-то бумаги и буклеты, а саму лестницу перегораживали три симпатичных мордоворота, облаченных по причине жары в белые рубашки с коротким рукавом при наличии трехцветных — под российский триколор — галстуков.

Ксения представила, как нелепо она смотрится: офисно-педагогические блузка-юбочка, со взбешенными глазами и при растерзанном брикете мороженого, с которого уже не капает, а почти льется в подставленную лодочкой ладонь.

— Здравствуйте, — сказала Ксения мордоворотам, которые, окончательно перегораживая дорогу, подтянулись к ней, при этом профессионально просканировав ее от туфель до макушки. — А мне сказали, что тут есть тарелочки. — И прибавила для весомости: — Георгий Орестович сказал!

— Здесь все есть, — сурово сказал мордоворот слева, одновременно отступая чуть в сторону.

— Ну, если Георгий Орестович сказал! — развел руками мордоворот справа и тоже отступил.

— Проходите, пожалуйста! — центровой, похожий на Тарзана, то есть мужа вечной Наташи Королевой, радушно, с тарзаньей улыбкой махнул рукой по направлению к ступенькам.

«То-то, академик-метр д’отель!» — торжествующе подумала Ксения, устремляясь наверх.

Здесь она довольно быстро отыскала туалет. Перед мраморными умывальниками кое-как допила мороженое и привела себя в порядок.

Громко переговариваясь сквозь стенки кабинок, кто-то кого-то спрашивал:

— А сама тут?

— Знаменская? Точно так! Она всегда ходит смотреть, как у других, тем более у нас.

Дамы вышли из кабинок. Та, что помоложе, выглядела обычно: в длинном легком балахоне, со множеством браслетов и колец на руках, в полупрозрачном платке-накидке на плечах, в каких-то разнородных и разноцветных шарфах, среди которых сиреневый был даже с кистями. Подобного рода женщин-аксессуаров Ксения видела много.

А другая просто завораживала то ли загаром, то ли особенной смуглостью при совершеннейшей седине своей пышной шевелюры…

Дамы скользнули по Ксении удивленными взглядами. Наверное, слишком пристально я их разглядываю, решила спутница Трешнева и поспешила выйти.

По пути к месту торжества меланхолически осушила бокал шампанского с подноса, который возник перед нею, — официанты с бокалами на подносах неостановимо парили вокруг…

«И второй выпью». Выпила… «А третий — слабо?»

Наконец вошла в огромный, амфитеатром зал. Он, пока лишь полузаполненный, пребывал в тихих шелестящих разговорах взыскующих торжественной церемонии награждения и последующего вольного пира.

— Ты видела Немзера?

— Его не будет!

— Разве он игнорирует «Норрку»?!

— Ее не игнорирует. Просто его в Москве нет. В Питер уехал…

— По гонорарам «Бестер» держит первое место по жмотству, но презентации и награждения у них роскошные. Только, пожалуй, Ира и дядя Петя их перекрывают.

— Ну, про Иру — понятно, а дядя Петя — и сам миллиардер!

— Миллиардер не миллиардер, а на благотворительность не жалеет. У него лауреаты по году, до следующей церемонии, ездят рекламируют свои сочинения.

— У него и шортлистники ездят!

— Твоя правда…

— Говорят, Евгений Юрьевич должен подойти… Мне надо у него подписать…

— Так смотри в оба. Если придет — подпишет.

— А сам появится или как всегда?

— Как всегда — обещают. Возможно, сам сейчас и сам не знает, будет или нет.

— Судя по тому, что охрана слабенькая, — не будет…

— Не суди! Он непредсказуем…

Слышались и другие разговоры — Ксения, ища место с наилучшим обзором зала, несколько раз перешла с места на место.

— …Меня интересует текущий момент. Какое будущее ждет современную литературу, которая поставлена чуть ли не на поток?

— Ну, с этим не ко мне. Я этого просто не читаю… Если прочел книжки три этих ваших новых реалистов — уже хорошо. Но когда я вижу что-то живое, настоящее, оно все равно рождается тем же путем, по старинке… Я этих ваших навороченных компьютеров не признаю. Гусиного пера, правда, не достать, но перьевую ручку еще можно. Специально заказываю у музейщиков и у проверенных антикваров…

Голоса слышались совсем рядом. Ксения обернулась и увидела двух писателей, постоянно мелькавших на телеэкране. Только что-то после шампанского фамилии не вспоминались. Михаил Веллер и Денис Драгунский? Нет. Александр Кабаков и… нет, не Виктор Ерофеев… Битов? Возможно… Возможно, не он.

Пытаясь вспомнить, Ксения продолжала вглядываться вперед.

Огромная сцена вся была завешена черными полотнищами, по которым в не очень понятном, но завораживающем ритме были раскиданы-разбросаны белые прямоугольники, устремлявшиеся к центру, к вертикальному прямоугольному белому экрану, также похожему на лист бумаги.

Шампанское даже при кондиционерной прохладе ударило в голову, и Ксения вновь погрузилась в ревнивые размышления о коварстве Трешнева и о причинах его привязанности к Инессе.

Согласна — когда она появилась в колледже, Инесса уже там была. С другой стороны, кто сказал, что у Инессы с Трешневым тогда что-то было? Инесса пребывала в замужестве, всюду таскала фотографии своих разнополых двойняшек и всем показывала — счастливая мать… Гоняла на своей «восьмерке». Трешнев, между прочим, в то время раскатывал на примятом, трухлявом «запорожце»… В общем, и тогда было непонятно, и сейчас совсем непонятно… Ростом Инесса, даже без каблуков, была вровень с Трешневым, а уж если на каблуках… Притом кавалер хвалился как-то, что рост у него классический гвардейский — метр восемьдесят. Что-то притягивало его к этой… доныне пребывающей в училках и вовсе из колледжа в школу перешедшую… Может, и лучше, если она сейчас заявится.

У нее, у Ксении, все хорошо!

А о том, что она выходила замуж назло Трешневу, вряд ли кто-то догадывается… И Андрей не знает…

Да, замуж Ксения вышла в те поры за первого надежного человека, который, несмотря на бардак в стране, встретил ее, влюбился и, не прикладывая локоть к носу, потащил в ЗАГС… И не он виноват, и она не виновата, что потянуло надежного человека обустраивать свою родину, а на дорогах между Москвой и Киевом возникли пограничные кордоны. Они хотя бы на два города живут, но живут как-то, не разрывают окончательно, а про Трешнева ни тогда, ни теперь ясности не было: женат он или в разводе, живет с женой или квартиру снимает?.. Стоп, довольно думать о Трешневе!

Но тот, а за ним Караванов уже пробирались к ней по ряду.

— Чего так высоко забралась? — спросил Трешнев. — Впрочем, это в традиции Академии фуршетов. Сверху хорошо видно во все стороны света…

— Скажи, а что это за норка? Слышу, многие о ней говорят…

Трешнев улыбнулся:

— Профессиональный жаргон. Так в наших кругах называют эту премию. «Новый русский роман» — сокращенно «Норрка».

В это время от сцены понесся звук фанфар. Причем это была не какая-то запись. Перед залом стояли, приложив к губам сияющие трубы, семь девушек в белых ботфортах.

Затем с двух сторон вышли по шесть барабанщиц в красных гусарских ментиках и киверах, но в синих мини-юбках и синих ботфортах. Фанфары сменила нарастающая барабанная дробь.

Вдруг ее словно оборвали и откуда-то из глубин сценического пространства к стоявшему в центре микрофону пошел довольно крупный человек в светло-сером костюме и белой рубашке без галстука.

Затихший было зал взорвался аплодисментами.

Подойдя к микрофону, человек постоял молча ровно столько, сколько держались аплодисменты. Как только они стали гаснуть, надел очки и медленно стал сворачивать принесенные с собой листы.

— Вася Купряшин, — с теплом в голосе произнес Трешнев. — И этой премией он заправляет.

— Василий Купряшин! — почти с изумлением воскликнула Ксения. Только почему Трешнев так фамильярно называет одного из ведущих российских литературных деятелей, литературоведа, профессора Литературного института, Московского университета и РГГУ?!

— Воля окончил его семинар в Литинституте, — сообщил Трешнев, но эта фраза ничего не объясняла.

Тем временем Купряшин окончательно превратил листы формата А4 в маленький квадратик, спрятал его в карман, снял очки и взялся за микрофон:

— Добрый вечер, дорогие друзья!

Вновь раздались аплодисменты. На экране появилось изображение толстого тома, из которого торчала лента закладки цветов российского флага. На книге в три строки теснились толстые золотые буквы: Новый русский роман, а над ней летящей, но разборчивой скорописью было начертано: Национальная литературная премия. 15-е присуждение.

Откуда-то с вершин (даже для них, сидевших на предпоследнем ряду амфитеатра) раздался громовый голос:

— Председатель жюри и координатор Национальной литературной премии «Новый русский роман» профессор Василий Николаевич Купряшин!

Вновь раздались становящиеся привычными аплодисменты.

Василий Николаевич поднял руку с очками.

— Мы рады приветствовать всех поклонников великой русской литературы, всех ценителей живого художественного слова, всех гурманов русского языка, пришедших сюда, в этот гостеприимный зал, разделить с нами радость пятнадцатого присуждения Национальной литературной премии «Новый русский роман»!

Воля и Трешнев удовлетворенно переглянулись.

— Сегодня у премии «Новый русский роман» есть славная история, но у нее, конечно же, есть исток. У этой премии есть имя. Есть имя ее творца. Это имя… — Купряшин сделал небольшую паузу, во время которой на экране появилась черно-белая фотография довольно молодого мужчины в форме морского гражданского флота за штурвалом. Справа на его плечо готовилась сесть большая чайка. — …Это имя — Валерий Михайлович Оляпин.

Пауза продлилась ровно столько секунд, сколько залу потребовалось для осознания: Купряшин ждет аплодисментов.

Когда таковые вновь стали угасать, Василий Николаевич продолжил:

— В девяностые годы, которые иногда с известными основаниями называют «лихими», Валерий Михайлович, будучи членом правительства, выступил с инициативой создания новых, постсоветских, независимых литературных премий. И не только выступил, но и поддержал…

— Это сам Вася пошел к Бурбулису, тот направил его к Чубайсу, а Оляпин дал деньги… — пояснил Трешнев.

Со сцены лился, свободно и плавно, рассказ о том, как премия «Новый русский роман» обретала вес, как шла сквозь инфляцию, дефолт, кризисы и поиски новых спонсоров…

— Спонсором у премии сейчас банк «Третья планета», но за ним стоит тот же Оляпин, правда, в лице его сватьи, то есть тещи младшего сына, которая контролирует рыболовецкий флот… — Трешнев продолжил слив информации.

О чем он думает?! Но, с другой стороны, значит, не об отсутствующей Инессе. Хватит того, что о ней она, Ксения, неотвязно думает.

— А лауреатами кто был? — спросила Ксения.

— С этим сложнее. — Трешнев потянулся к Караванову. — Воля, ты не помнишь?

— Там при входе для всех желающих буклет лежал. — Караванов развел руками. — Ты что, не взял?

— А на фига он сдался? Писать об истории премии мне в этот раз не надо. Лауреата сейчас узнаем… А ты, — отнесся он к Ксении, — если интересно, возьмешь после фуршета.

Тем временем Купряшин перешел ко дню сегодняшнему:

— К сожалению, Валерий Михайлович в этот раз не смог лично приветствовать наше собрание, финалистов премии и ее грядущего лауреата…

— «Этот раз» повторяется ежегодно, — мерно произнес Трешнев. — Воля, ты помнишь, чтобы здесь когда-нибудь появился Оляпин?

— Здесь нет, — Воля был педантичен, как провизор. — Он был в тот раз, когда церемонию проводили в Доме Пашкова. Тогда и Путина ждали. Но Оляпин приезжал.

— Правильно! Как я забыл!.. А забыл потому, что фуршет там сделали отвратительный. Всего было много, напитков — залейся, а на вкус — преснятина. И Володя Балязин тогда вегетарианским салатом отравился. Вспомнил! Да, Оляпина вспомнил. На фуршете и дочка его с зятем появились.

— Естественно, ведь в тот год премию окончательно закрышевал «Бестер»…

— Что за «Бестер»? — спросила Ксения.

— Издательский дом… Потом расскажу…

Тем временем Купряшин завершил тираду сожалений по поводу отсутствия Оляпина, вызванного в Кремль, и объявил, что по поручению Валерия Михайловича высокое собрание будет приветствовать его пресс-секретарь Леонард Захарович Якобашвили.

Без паузы на сцене образовался довольно смазливый человечек в голубеньком костюмчике. Расхаживая вдоль рампы, заговорил:

— Дорогие друзья! Я вновь, в пятнадцатый раз, имею честь принять участие в нашем празднике. Вообще-то я хочу сказать: «в вашем празднике» — и это непреклонное мнение Валерия Михайловича, которое он мне поручил вам передать. Валерий Михайлович всецело уверен, что своим существованием ежегодная национальная премия «Новый русский роман» обязана отнюдь не ему и возглавляемым им структурам, а тем тысячам российских писателей, которые, несмотря ни на что, как говорится, всем смертям назло писали, пишут и будут продолжать писать все новые и новые русские романы. Он твердо знает, что своим существованием ежегодная национальная премия «Новый русский роман» обязана тем миллионам российских и зарубежных читателей, которые вновь и вновь с нетерпением берут в руки романы, ставшие лауреатами Национальной литературной премии «Новый русский роман», вошедшие в шорт-листы премии, в ее длинные списки…

— Трешнев, а фуршет скоро? — спросила Ксения. Близость академика-метр д’отеля окончательно выветрила из нее шампанский хмель, и хотелось, по крайней мере, хотя бы поесть, коль скоро она оказалась здесь. Явно не в своем месте.

— Все будет, — ответил Андрей, почему-то сосредоточившийся на речи Якобашвили. — Это необходимый саспенс. Отсматривай контингент. Перед тобой мир замечательных людей. Якобашвили начинал с торговли «Гербалайфом» на прогулочных теплоходах по каналу Москва — Волга, а теперь…

Наместник незримого, богоподобного Оляпина между тем продолжал:

— Я всего-навсего читатель. У меня нет филологического образования, я не принадлежу к какой-либо конфессии, верю в общечеловеческие ценности. — Пауза, затем голос рвется вверх. — И вот именно их я нахожу в романах, попавших в круг внимания нашей премии. Нам ничего не нужно! Нам надо только одно: чтобы писатели писали, а читатели всегда читали русские романы, которые и будут новыми и вечными!

Зал попытался изобразить овацию, хотя, подозревала Ксения, в этот вечер после рабочего дня проголодалась не одна она.

Якобашвили исчез так же внезапно, как и появился.

Купряшин отошел в крайний правый угол сцены, к белеющему там креслу, и артистически опустился в его недра.

А сверху, от колосников, понесся уже знакомый трубный голос:

— Дамы и господа! Авторы романов, вошедших в шорт-лист Национальной литературной…

Вот ведь, подумала Ксения, и не ленятся повторять одно и то же. И тут же возразила сама себе: «А чего им лениться? Положение обязывает! Пообещали нам торжественную церемонию — и есть торжественная церемония!»