Почему нужно было проводить заключительный акт этой всероссийской премиальной пьесы в Петербурге, а не в Москве, тогда как все предыдущие действия проходили в столице, Ксения не понимала. До тех пор пока Андрей не объяснил: жюри «Пушкинского Дома» возглавляет известный писатель, да чего там говорить — патриарх. Он стар. Он удручен годами. Не может ездить в поездах. Даже на «Сапсане». Прокатился один раз, то есть туда-сюда, — оказалось, уже не по годам. Тем паче летать на самолетах. Решили сделать проще: не он к нам, а мы к нему. Это лишь на первый взгляд неудобно, расточительно, времени много отнимает… Ведь если посмотреть внимательнее, вдуматься — почему бы не прокатиться в Питер, не выйти лишний раз на невские просторы, не соприкоснуться с литературными фантомами северной столицы? А они еще, глядишь, обретут этот таинственный, неуловимый «Кизиловый утес».

Столько света, цвета, блеска и невиданных, экзотических растений — куда там ее скромному другу папоротнику, с которым она познакомилась на «Щедринке»! — Ксения еще не видела.

Нет, они с Инессой никогда сюда бы не попали, если бы не связи этого президиума Академии фуршетов и примкнувшего к ним Гриши Бурцевича. Его Трешнев однажды величал академиком-ревизором. По данным Бурцевича, аккредитацию на премиальные мероприятия ужесточили, количество приглашенных ограничили, охрану усилили. Нечего пускать всех подряд, понапишут потом бог знает что. Не было ничего из того, что они там себе напридумывали, кого оболгали, окарикатурили!.. Влияла на изменение в процедурах и история с убийством Горчаковского и Кущиной (невольное самоотравление несчастного Позвонка и сожжение сына Пахаря-Фермера вместе с приятелем для многих оставалось неведомым — они оказались неучтенными жертвами литературных страстей).

До самого начала церемонии премии «Пушкинский Дом» они, то объединяясь, то разделяясь, мотались по питерским библиотекам в поисках «Кизилового утеса». Садовая, Фонтанка, Васильевский остров, Литейный… У Трешнева всюду оказывались знакомства, какие-то связи, кого-то он тут же брал в неразмыкаемые объятья своего неистощимого обаяния.

Все было — только книги нигде не было! Числилась, а на месте не обнаруживалась… Наконец, вновь пообещав, что при необходимости он выедет за «Кизиловым утесом» в Турцию, а если и там не найдет, то в Библиотеку конгресса, Трешнев повел их на праздник премии «Пушкинский Дом» в надежде на нечаянные встречи, которые принесут им удачу.

И первый, кого они здесь увидели, был, нет, все же не Амазасп Гивиевич, хотя явно и Питер не был лишен института фуршетных халявщиков. Это был Георгий Орестович Беркутов, печальный после похорон любимой аспирантки и теперь наконец прибывший в намеченную питерскую командировку. На «Пушкинский Дом» он пришел для психологического восстановления и был рад, когда Трешнев рассказал ему о поисках книги, которая, как ему кажется, может помочь раскрытию убийств на роковом фуршете.

— Найдем! — твердо пообещал Беркутов. — Здесь книжники, пожалуй, сильнее московских. Я сейчас позвоню двоим. Они, правда, между собой не ладят, но сейчас это как раз хорошо.

Но, как оказалось, Трешнев не только турецкую книжку искал.

Он стал расспрашивать Беркутова про модные предпочтения Элеоноры Кущиной.

— Помнишь, Орестыч, ты говорил, что Элеонора, которую задушили шарфом, никогда шарфов не носила?..

Лицо Беркутова, разгладившееся было за разговором о книгах, вновь стало растревоженным.

— Действительно, не носила. И меня следователи об этом спрашивали… И шарф этот предъявляли. Не ее это шарф. А мать Элеоноры и вовсе сказала, что у дочери вообще никаких шарфов не было, не любила она их… И я это давно заметил. Только платочки.

— И что это за шарф?!

— Вообще-то обычный, летний, такого, знаешь ли, даже приятного нежно-сиреневого цвета. Длинный, с кистями… Но, между прочим, может, это мое субъективное впечатление… он какой-то не молодежный… для дам в возрасте… Кстати, это и мать Элеоноры сказала, мы с ней обменивались…

— Она в Москву приезжала?

— Нет, на похоронах в Кимрах был следователь из этой группы… И на поминках улучил момент — показал вещественное доказательство, улику — этот шарф, который с собой привез. Но все мы в один голос сказали: шарф — чужой! Ищите!.. Это просто ужасно…

На Беркутова было тяжело смотреть, и Трешнев увел его в толпу искать чего-нибудь успокаивающего. А Инесса и Ксения в ожидании его возвращения заняли лучшую, по их мнению, позицию для наблюдения — у окна с пальмой.

Значительную часть присутствующих Ксения уже знала, подавно знала Инесса с ее долговременным опытом фуршетирования действительности. Да и как не знать, если ходят на подобные мероприятия одни и те же? Не только свои, но и чужие. Можно сказать, почти свои. Как ни гоняй, а эти все равно окажутся в нужное время в нужном месте и, если надо, совершат путешествие из Москвы в Петербург. Поэтому нет ничего обиднее, когда горсточка фуршетных бомжей превращает фуршет из стиля жизни в фуршет как средство пропитания. Обоз с хозяйством и столом еще только едет по Биржевому, а они наверняка уже здесь. Но как их узнать?

Ксения вдруг сообразила, что питерские правоверные фуршетчики как раз их, московских, могут принять за негаданных халявщиков. Смеясь, сказала об этом Инессе, но та лишь пожала плечами.

— Не знаю, что делают здесь все эти, а без учителей литературы им никуда! — Ксения кивнула в сторону прогуливающихся вокруг. — Их возможные читатели сидят в наших классах.

Вот это чувство достоинства! Учись, Ксения! Ведь «эти», если посмотреть на рядом праздношатающихся, — современные литературные знаменитости.

Одна знаменитость за другой. Словно они прибыли не на премиальные торжества, а на литпарад.

В обнимку с молодцеватым Захаром бодро прохаживается гражданин-поэт, одетый притом в камуфляжную куртку и галифе. Он здесь свой человек. И не только здесь. После знаменитых ньюзиклов это хитрое, довольное лицо узнают даже старшеклассники, будь уверена, Инесса. На взгляд Ксении, лучше, когда поэта больше, чем гражданина, но кто ее спрашивал?

Ширококостная, крепкая и тоже в галифе (мода, что ли, среди литераторов такая пошла?) и при этом во вьетнамках со стразами Саломея сетует, что ее мало читают настоящие читатели, и пытается убедить немногочисленный кружок почитателей, что давно пишет не только детективы. Напрасно сетует. Здесь вообще никто никого не читает.

А вот Уля Ульянова, дважды лауреат антипремии «Полный Абзац» за плагиатскую книгу «Как отдаться любому мужчине» и за «тотальную творческую бездарность», как всегда, уверена в себе и одаривает всех безбрежным оптимизмом. Еще на входе было слышно, как она радостно сообщала ПЕН-вождю питерских писателей и живому классику русской прозы Валерию Попову о погоде в Париже, из которого накануне вернулась (или прилетела на время). А теперь Уля, пышноволосая и пышногрудая, отвечая репортеру, стояла поблизости от них — прекрасного фона для телекартинки: питерская пальма и две фигуристые женщины под ее сенью.

На вопрос: «Что вы читаете?» — Уля ответила с прямодушной откровенностью:

— Читаю книгу, которую я написала.

Скандально известная Гелена, о которой Трешнев прожужжал Ксении все уши, широко улыбается в камеру. В жизни она лучше, чем на экране, и, кажется, лучше своих романов. Андрей долго объяснял ей, за что нужно было великоустюжской звезде дать независимую транснациональную премию: она, мол, расширила любовный лексикон, нашла слова для называния или пошло-называемого, или вообще не называемого. Ксения не спорит: что спорить с человеком, который жизнь положил на изучение эротического начала?

Вдоль гигантского аквариума-титаника собрались уже трое Поповых — не только питерский Валерий Георгиевич, но и московские Евгений Анатольевич и Михаил Михайлович. Трешнев знаком со всеми троими. Ксении интересно: как он будет общаться с ними — по отдельности или вместе? Она знает двоих первых (они частые гости на телеэкранах) и согласна с титулами, возданными Трешневым этим мастерам: гений номер один и гений номер два. Только она не помнит, кто какой. А вот что такое «Попов номер три»? Достоин ли стоять на полке рядом с однофамильцами? Надо будет ознакомиться с творчеством. После встреч с Трешневым она решила читать всех, кого видит. Такое будет у нее хобби. Задел есть. Займет свою экзотическую нишу — читатель среди писателей. Или в этой нише уже Инесса? Все же лихо она разделала «Радужную стерлядь»!

Три Попова — хорошая иллюстрация к феномену однофамильства в литературе. А вот эту троицу объединяет не только молодость, но и убеждения. Три девушки-умницы. Она забыла, как их зовут, но на ум почему-то упорно лезли петрушевские Канна, Манна и Гуранна. «Калушата! Калушаточки! Сяпайте на напушку!» Не хотят сяпать на мамкину напушку, хотят на свою. А вослед им раздается вечное: что это еще за изобретение Канна, Манна и Гуранна? И чему их только учили в академиях? И когда ж наиграются?

Пусть их, играют!

Пригласили к предфуршету, который, поняла Ксения, — неотъемлемая часть всех уважающих себя мероприятий.

— Так мы останемся голодными. На наших канувших кавалеров рассчитывать нечего! — позвала Инесса. — Пошли!

— Слушай, — спросила Ксения, — разве тебя не поправлял Андрей, не объяснял, что надо говорить не «Пошли!», а «Пойдем!»? Меня уже не раз поправлял.

— Конечно, поправлял, пурист постный! Хотя он, конечно, прав.

— А я не согласна: разговорная речь допускает такую форму, и в современных словарях она зафиксирована.

— Ты можешь не соглашаться с чем угодно, но за один этот глагол — «зафиксировать» — в твоей живой речи Андрюша навсегда может забыть, что живет, мол, такая на свете Ксения Витальевна Котляр!

Вот как! Она помнит мои полные имя-отчество и фамилию…

Но разыграться фантазии не удалось: Ксения сообразила, что паспорта и у нее, и у Инессы проверяли дважды: при въезде на аэродром и при входе в самолет, причем аэродромный полицейский прочитывал их вслух.

Набрав побольше воздуху, Ксения вслед за Инессой, как кораблик за ледоколом, вошла в самую гущу фуршета.

Разговоры, разговоры… О высоком и обыденном, о животе и смерти, о литературе и дерьме… Никогда бы не подумала, что можно столько говорить. И где? За фуршетными столиками.

— Не тому дали.

— Ну, это как водится. А ты на кого ставил?

— Когда у нас давали тому?

— Триста баксов проиграл! И все из-за этого. Пис-с-сателя…

— Ничего святого! Букмекеры! Еще бы осьминога позвали.

— Позвали бы, Женечка, да Пауль умер некоторое время тому назад.

— Они думают, что я умер… Но я еще жив. Жив! Все еще жив!! И все еще пишу!!!

Достает из штанов маленькую, тоненькую, но в переплете книжицу — подтверждение собственного существования.

— Фикшн? Кому сегодня нужен фикшн?

— Ты сначала сделай мне нон-фикшн, потом полу-, а под конец я, так и быть, прочту твой фикшн. Или наоборот. Сначала фикшн…

— Что вы шипите, как поляки. Фикшн, нон-фикшн… Скажи еще: сюр-фикшн! Нет таких слов в русском языке!

— Уйди, чистоплюй несчастный! Посмотри, где тут у них коньяк. Шампанское уже видеть не могу.

— Ягоды с шампанским. Стерлядь с икрой. Конвертики с жареным зайцем. Особенно эти, конвертики, душу тронули…

— Почему я не видел зайца в конвертике?!

— Да не здесь! В Кремле, по случаю.

— Жареный заяц по случаю?

— Нет, был по случаю. Заяц, я думаю, там у них каждый день. В Георгиевском-то.

— А ты у нас теперь в Георгиевском?

— Ну, не каждый день Общественная палата заседает…

— Заяц, по случаю, не рогатый?

— Почему рогатый? Лучше михайловский.

— Кремлевский. Рогатый. Михайловский… Сложить всех этих зайцев, может, и будет толк.

— Да, сложение-вычитание…

— Ягоды с шампанским. Стерлядь с икрой. Конвертики с жареным зайцем…

Взгляд мечтательный, задумчивый.

— А она мне говорит: «Сейчас все пишут». Да как она смела равнять меня со всеми! Я не все, я, может, другой.

— Другой работает без устали, бегает, суетится. Не поработает, так и не поест.

— Где-то я это уже читал… Про всех и других…

— Нигде! Я — единственный. Я не все!

— Сейчас редактирую одного испанского… м-м-м… чудака, из которого наши издатели хотят сделать нового Поэльо…

— Коэльо, Гарик!

— Ну да. Просто я перед этим редактировал кулинарную книгу. Ты же от меня ее получила…

Мимо них спокойно, величественный взгляд орла, прошел Глеб Морев. Трешнев уже показывал ей этого академика-исследователя Академии фуршетов. Именно он поднял в своих трудах проблему «критической фуршетной массы». Кажется, сегодня ученый муж получит немало свежего, хотя, может, и однообразно свежего материала.

— Паришь и воспаряешь над своими замыслами и помыслами, а река времен между тем несется бурным потоком… Кто знал, что такое произойдет именно с Горчаковским! Ведь наш «СПbook» накануне ему сделал очень интересные предложения, и он обещал приехать и обсудить именно сегодня, как раз под крышей «ПушДома».

Услышав это у себя за спиной, Ксения застыла в ожидании продолжения.

— А как же его «Бестер»?

— Там у него начались проблемы… Во всяком случае, он принял наше предложение почти что с радостью. И вот на тебе! Потеряли раскрученный бренд.

— Ты имеешь в виду его проблемы?..

Увы, ответа не последовало.

Умиротворенный гул всеобщей литературной болтовни вокруг раздробили крики. Чем-то знакомые, звуком напоминающие вопли гиппопотама — то возвышающиеся до любовного призыва, то ниспадающие до рева раненого гиганта.

И здесь Камельковский!

И здесь просчитался!

Караванов, как видно, извлек уроки из стычки в Евро-Азиатском литературном клубе и подготовился основательно. Теперь он словно дирижирует симфоническим ревом Камельковского, размахивая перед ним своим планшетником, впрочем, на расстоянии, для планшетника безопасном.

Говорить Воле приходилось довольно громко. Его видимая цель — привлечь к этому конфликту как можно больше зрителей и добиться того, чтобы суть происходящего они поняли.

В этом ему активно помогал Трешнев. Стоя рядом с Каравановым, но спиной к нему он, по всему, давал объяснения литературным зевакам.

Наконец Камельковский, сообразив, что дальнейшее его пребывание в центре концентрирующегося внимания ничего хорошего ему на будущее не обеспечит, с агонизирующим ревом устремился к выходу.

Они с Инессой подошли к бойцам за справедливость.

— Ну что, — с иронией обратилась Инесса к Трешневу, — доконали дедушку?

— Этот дедушка еще простудится на наших похоронах! — с наигранным гневом воскликнул академик-метр д’отель, но, заметив, что созерцавшие происшедшее пока что не разошлись, заговорил совсем спокойно: — Дамы и господа! Приносим извинения за некоторый шум, возможно отвлекший вас от основных событий этого мероприятия. Вы наблюдали всего лишь попытку разрешения производственного конфликта между генеральным директором и владельцем издательства «Парнас» товарищем Донатом Авессаломовичем Камельковским и бывшим главным редактором оного Владимиром Федоровичем Каравановым. Товарищ Камельковский, задолжавший своим работникам и авторам, по самым скромным подсчетам, более миллиона рублей, не только всячески увиливает от справедливой оплаты, но и пытается найти удобные площадки для новых авантюр. С чем и прибыл в литературный Санкт-Петербург из Москвы, которая возмущенно гудит, обсуждая его мутные подвиги. Мы с Владимиром Федоровичем лишь публично разорвали ту паутину, которая плелась здесь по ваши творческие планы и свершения…

— Позвольте уточнить, молодой человек! — дама, всем своим обликом олицетворявшая потомственную петербурженку смольного извода, выступила на шаг из кучки слушающих. — Но вчера Дмитрий Николаевич говорил мне, что Донат Авессаломович посетил наше отделение ПЕН-клуба и договорился о взаимовыгодном сотрудничестве.

— Спасибо за ценнейшее сообщение! — Трешнев поклонился даме. — Мы незамедлительно выясним, до какой взаимовыгоды мог договориться ваш славный клуб с очевидным банкротом. А всем авторам настоятельно советуем не играть в «парнасскую» рулетку. Победа будет не за вами! Пойдемте, Владимир Федорович!

Трешнев увлек всех своих от места литературно-гонорарной баталии.

— Теперь здесь чисто, светло… Сейчас перекусим что-нибудь и продолжим общение.

— Андрей, я видела здесь этого твоего… Андрюшу Вершунова.

— Я тоже видел. Но отредактируй свою фразу: «…твоего антипода Вершунова».

— Я надеялась, у тебя чувство юмора — безотказное.

— Разумеется. Проявляется только в необходимых и достаточных случаях.

— Просто я придумала, что ему сказать, если он опять к нам подойдет.

— Для начала — поздороваться.

— Он сам поздоровается. Обольет нас своей патокой. Более приторного человека я не встречала!

— Просто он повсюду ищет, как бы обменять свою патоку на полноценный мед. Суррогатчик и сам суррогат. Сын века.

Трешнев насупился — как видно, напоминание о Вершунове вызвало у него какие-то свои, неприятные воспоминания. Ксения попыталась его отвлечь:

— Я и Рэма Брандта видела!

— Счастливая! А почему бы его не увидеть, ведь он питерский. Приехал на побывку. Кстати, надо будет обратить его внимание на то, что здесь подают и пельмени. Малая родина своего сына голодным не оставит…

Ну, язык! Хотя, помимо Брандта, здесь полно знаменитостей познаменитее.

И все, то есть и знаменитости эти, и те, кто их такими делает, подтягиваются к столикам. Непрестанно кланяясь, обмениваются впечатлениями, сомнениями, уколами, подколами.

Что бы все они делали без таких объединяющих встреч? Где бы так демонстративно, так публично любили друг друга, в душе нежно, по-приятельски мечтая перестрелять?

Собрать бы их где-нибудь вместе. Не в зеркальных залах, не за ломящимися от угощений столами, не на виду у теле- и видеокамер, а там, где характеры и привычки каждого проявляются резче всего, — за раздачей голодных пайков, при дележе спальных мест в зале с выбитыми окнами, в очереди в замерзшую уборную…

Но сейчас нет писательских коммун, нет сумасшедшего дома-корабля, негде устраивать эксперимент на альтруизм. Да и не выдержат нынешние ни пайков, ни дележа, ни развалившегося водопровода (он не замерз, просто трубы разворовали), а писательский корабль разлетится вдребезги раньше, чем заканчиваются фуршеты.

Кого наградили, за что и чем, Ксения не поняла. Что сказал мэтр и чем мотивировало свой выбор жюри, тоже прошло мимо нее. Что ели и что выносили с фуршета, вряд ли помнил и сам Ласов. Одно можно сказать: фуршет был организован по всем законам русского гостеприимства. Высокая пьянка, как сказал классик, эксперт как раз по этой части.

Возможно, ее внимание сбило неожиданное появление из толщ фуршетной массы улыбающегося Беркутова. Он с детским удовольствием вручил Трешневу измятый клочок бумаги.

— Ваш турецкий роман нашли. Но в Киеве. Звоните завтра по этому телефону и договаривайтесь, как получить.

Оказывается, один из его питерских друзей библиофилов-библиоманов, пройдя по какой-то только им, чернокнижникам, ведомой цепочке, установил, что экземпляр искомого «Кизилового утеса» совершенно точно есть в Киеве, у тамошнего собирателя. И скан этой книги этот киевлянин готов обеспечить незамедлительно.

— С тебя, Андрей, хорошая книга, — завершил свое счастливое сообщение Беркутов.

— Гоша, разве все хорошие книги еще не стоят на твоих полках?! Я не верю.

— А придется поверить. У меня нет, например, — ты, наверное, удивишься, — пятой книги из блоковских томов «Литературного наследия»… И я буду тебе очень признателен…

— Гоша! Можешь считать, что я уже начал поиск!

— Не обмани! Пообещал при свидетеле! — И Беркутов бросился от них на перехват какого-то нужного ему фуршетчика…

— Ты мужа в Киеве не хотела бы проведать? — спросил Трешнев.

Ксения ответила не сразу:

— Оплатишь командировку?

— Нет, разумеется. Но, может, общее дело подвигнет тебя на встречу с супругом?

Трешнев-Трешнев…

Как же она обрадовалась, когда они вышли из ресторана!

Налет москвичей на Питер наконец закончился. Можно ехать домой. Что сталось с теми, кто сошел на полпути к финалу и не удосужился своей порции славы, Ксения не ведала. Да и какое дело ей до радостей и бедствий премиальных!.. В конце концов, обо всем узнает завтра. Прочтет в какой-нибудь литературной газете, или в дайджесте Караванова, или в новостной ленте.

Что-то вроде:

«26 мая в Санкт-Петербурге, в одном из лучших ресторанов северной столицы, близ ИРЛИ РАН, прошла церемония вручения главной национальной премии года — премии “Пушкинский Дом”. Победителем стал… На празднике литературы присутствовали…»

Она, Ксения, хочет лишь одного — домой. Но сначала в поезд, в тепло купе. Хорошо бы все же с Трешневым, с которым ей так и не удалось не то что остаться наедине, но и просто поговорить. Не считать же предложение отправиться к мужу в Киев, чтобы привезти оттуда этот злополучный «Кизиловый утес»! И самое печальное в том, что даже Инесса не виновата! И не думает ли она сейчас о чем-то подобном?!

Возвращались ночным поездом, правда, не все.

Бурцевич обнаружил, что в Питере есть свой преследователь халявщиков, точнее, преследовательница, и, осмыслив полученную от нее оперативную информацию, решил остаться на фуршеты грядущих дней с целью обмена опытом и выявления халявщиков-междугородников.

Билеты удалось купить только в разные купе. Инесса вдруг заявила, что хотела бы оказаться вместе с Ласовым, чему президент был рад несказанно и сверкал очками до тех пор, пока Инесса не пояснила: «Ведь он единственный из всех нас, кто прихватил с фуршета не только воду, но и еду». Впрочем, Ксения не могла представить, что после такого фуршета захочется есть ранее обеда следующего дня. Но — такова Инесса! Всегда самостоятельная, всегда знающая, что ей нужно и почему.

Караванов отправился на одинокое свое место в дальнем от проводника купе, а Трешневу с Ксенией выпало купе в центре вагона. Но смысла в этом паровании не было никакого. Трешнев пребывал в глубоком раздумье, не обращая на нее никакого иного внимания, кроме как на курьера, который завтра же должен выехать в Киев за «Кизиловым утесом».

Разумеется, она съездит в Киев — муж приглашал постоянно и всегда оплачивал дорожные расходы. Но Трешнев! Полное к ней безразличие в пользу Инессы? Или еще что-то?..

Удобное время поговорить об этом в поезде. Попутчиков в купе у них, кажется, не будет. Или опоздали, или…

Нет, не опоздали! За минуту до отправления в их тет-а-тет влетели две рослые, дородные красавицы около тридцати.

— Ой, мужчина, можно попросить вас выйти, а мы переоденемся?

Трешнев исчез за дверью и не возвратился, даже когда девушки переоделись.

Ксения выглянула в коридор.

В позе утомленного гусара Трешнев стоял рядом с Инессой.

Видно, выучилась у него прожигать взглядом, — обернулся.

В два счета с Инессой распрощался — пошел к ней.

А из купе:

— Ну, что? Покурим?

— Покурим!

Не успела перемолвиться с Трешневым и двумя словами, вернулись — накурившиеся.

— Ой, мужчина, может, вы нам шампусик откроете?

Трешнев профессионально, с легким безопасным хлопком, открыл протянутую бутылку.

— А вы будете? А ваша дама будет?

Согласно отказались, и девицы без промедлений выдули все сами, закусывая-откусывая от одного «сникерса».

— Ой, а у меня еще печеньки есть!

— Доставай…

— Ой, мужчина, может, вы выйдете, а мы ляжем?

На взгляд Ксении, они, в своих шортах и мини-блузочках, могли лечь и в присутствии академика-метр д’отеля. Но то, чего хочет женщина, хочет и Морфей, подавно — Трешнев.

Наконец легли и они.

В темноте, ароматизированной табачно-винными выхлопами, Ксения погрузилась в интеллигентскую рефлексию.

Слетали-слетелись на премию! Поучаствовали в событии. Или в не-событии? Наверное, и там, в этом зале, были такие любительницы шампусика! Ксению передернуло от этого слова.

Вот оно, лицо современного читателя! Что эти жизнерадостные телки читают и читают ли что-то?.. Впрочем, какие-то покетбуки в их сумках мелькнули, Ксения заметила. Надо попытаться увидеть утром обложки, хотя, конечно, сенсаций не будет.

Юлияшиловаленаленинатальягорчаковадарьядонцовамаринаюденичлабиринтфортуны…

Но погрузиться в сон Ксении не удалось. Девушки захрапели.

Обе. В голос, во весь объем своих грудных клеток, внушительно обозначенных грудями четвертого тире пятого размеров. Храпели, не мешая друг другу, а согласно ведя каждая свою партию.

При такой мелодии на два голоса уснуть было невозможно.

Впрочем, Трешнев вдруг опроверг безысходность этого предположения — всхрапнул. Коротко, но очень внушительно.

Ксения вышла из купе в пустынный коридор, сквозящий прохладой.

Угнездилась на откидном сиденье.

Вот это — уже не литература. Это она, жизнь.