Теперь их понесло на выпить-закусить аж в Питер. Правда, дорога в один конец — тоже халява, но ведь и обратно надо будет выбираться, раздраженно думала Ксения, в полудреме трясясь в вагоне послеполуночного метро к далекому «Выхино» — месту сбора улетающих в Питер. — Правда, Трешнев незамедлительно придумал уважительную причину для этой авантюры — поиск «Кизилового утеса», — но это детские отговорки… Даже у нее мотив поездки куда весомее — провести рядом с Трешневым хотя бы несколько часов. Или минут. Как придется. Ведь Инесса снова в обойме.
Фуршет как место любовного свидания. Или — любовный треугольник на фуршете. Чем не сюжет? И на виду, и рядом. А главное — никому и в голову не приходит. Во многом потому, что этот роман-романчик то ли есть, то ли какой-то вальс-фантазия…
В такой же полудреме, собравшись и погрузившись в служебный автобус, доехали до какого-то аэродрома. Капитан Трешнев все устроил четко, и вот они уже в самолете.
Штатные пассажиры-священнослужители разместились в носовой части, то есть в бизнес-классе, а фуршетчики заняли кресла ближе к хвосту.
Инесса, надев на глаза шоры и вставив беруши, воспользовалась простором, разлеглась на свободном ряду кресел.
Ее примеру последовал разоблачитель халявщиков Гриша Бурцевич. Своим натренированным чутьем почувствовав перспективу получения новых впечатлений для своей миссии, он встретился им по дороге на аэродром, а уже на КПП, предъявив кучу серьезных журналистских удостоверений, был допущен в самолет.
Теперь Гриша чутко спал поблизости от их компании, время от времени громко бормоча: «Будите меня при заходе на посадку!»
А Ксении не спалось.
Она уселась между Трешневым и президентом, разрушив их однополое содружество с Каравановым, который устроился на кресле через проход. Президиум Академии фуршетов принялся было обсуждать вопрос, накормят ли их на этом служебном рейсе, но Ксении надоело слушать гастрономические дебаты.
— Есть ли предел вашей фуршетной активности?! Сколько можно бегать по чужим фуршетам! Каждому из вас давно пора написать что-нибудь дельное, отправить рукопись куда следует и заслужить собственный фуршет! — начала она, может быть, с излишней горячностью.
Тем более что ни до президента, ни до Воли ей не было никакого дела, несмотря на их фуршетно-дружеские отношения. На пьедестале почета она хотела видеть только одного из них — Андрея Трешнева.
Но как раз Трешнев ей и отвесил.
— Что за бунт на воздушном судне?! — с искренним недоумением воскликнул он. — Ты до сих пор не поняла, что наше литературное сообщество делится на тех, кому дают премии, и тех, кого подпускают только к фуршетам по их поводу?
— Но ведь премий много…
— Много. Возможно, если целенаправленно подсуетиться, что-то и отломится. Но поскольку я пока что не наследил в литературе, постольку нет никакого расчета сворачивать на этот путь сейчас. Ты все-таки не очень-то заносись, а лучше скажи: Борис тебе не звонил? Не дают мне покоя обстоятельства этих убийств. Ладно бы внутрилитературные разборки, Моцарт и Сальери двадцать один… Но нет. Дело серьезное.
— Кстати, коллеги, — оживился Караванов. — Поделитесь новостями — что у вас, то есть у нас в Москве происходит? А то я в этой Литве что-то заскучал…
Действительно, как и говорил, Воля на несколько дней уезжал в командировку в Каунас и Шяуляй.
— А тебе что же, нам рассказать нечего? — сварливо проговорил президент. — Как там фуршеты? Я последний раз был в Тракае два года назад…
— В Тракае фуршеты бывают хорошие, — проговорил Воля с такой интонацией, что они все вновь подумали о завтраке под облаками. — У меня времени было совсем мало… Чего вам и себе аппетит будоражить…
В этот момент дверь в их салон открылась и появился улыбающийся парень в авиационном комбинезоне, с подносом в руках.
Через несколько мгновений каждый из них держал в руках пластиковую коробку со стандартным, но вполне пристойным воздушным завтраком.
— Этим двоим, — распорядился Трешнев, махнув в сторону кресел, где временно покоились Инесса и Бурцевич, — тоже положите. Сон обострит их аппетит.
Парень кивнул:
— Пить что будете?
— Как что?!
— Извините, но у нас на борту только кагор…
— Кагор. Это понятно. А раньше был только спирт. Новые веяния. Ксения, ты что будешь пить?
— Чай, если можно. Как обычно.
Президент и академик-учреводитель пожелали кофе.
— А мне кагор, — распорядился Трешнев. — С добавкой.
Парень ушел и вскоре вернулся, доставив заказанное.
И только Трешневу водрузил на столик перед ним большой фаянсовый бокал с улыбающейся физиономией Петрушки, всем знакомой по журналу «Веселые картинки». На темной чайной поверхности плавал кружок лимона.
— Was ist? — воскликнул Трешнев.
— Распоряжение командира корабля, — бесстрастно произнес парень в комбинезоне. — Капитан Трешнев пояснил: «У Андрея Филипповича час волка наступает после восемнадцати часов. Отнесите ему чай. С лимоном». Ведь это вы, Андрей Филиппович?
Трешнев вдруг разулыбался:
— Я Андрей Филиппович, я. Спасибо! Передайте ему привет… Ну, каков… — обратился он к Ксении, когда парень скрылся за дверью. — Заботится об отце, помнит его повадки… Еще и воспитывает. Чай в том бокале прислал, который мы ему с женой в детстве купили. Там целый сервизик был… только бокал остался… И надо же, летает с ним…
После завтрака все развеселились. Сон отступил окончательно, и Трешнев, рассказав Караванову о том, что они узнали на «Щедринке», стал подначивать членов президиума Академии фуршетов, обвиняя их в бездеятельности, в том, что они не помогают следствию.
— Скажи честно, Алексей Максимилианович, что ты сделал для розыска «Кизилового утеса»?
Президент резонно напомнил, что у самих сыскарей чехарда со следователями, и предложил не проявлять излишней инициативы без официальных запросов.
Но здесь заинтересовался Караванов, который до этого не знал об истории с «Кизиловым утесом», а теперь оживился.
— Это что-то очень мне напоминает!
— Что тебе напоминает? — удивился Трешнев.
— Ну, то, что в «Радужной стерляди» оказались куски этого романа. Интересно бы посмотреть…
— Что посмотреть, Воля? «Кизиловый утес»? Вот найдем его — и посмотришь!
— Да нет же! С «Утесом» я, кажется, более или менее понимаю. «Стерлядь» эту посмотреть!
— А ты что же, не читал?! — поразился Трешнев не менее, чем Инесса несколько дней тому назад. — Хорошенькое дельце! Нам же Инесса еще когда сказала о вкраплениях этих…
— Ты какой-то странный, Андрюша, — удивился Воля. — Что, мне больше делать нечего, как читать «Стерлядь»? Мне что, заказывали ее читать? Давали на экспертное заключение?
Трешнев заметно растерялся, но Ксения, которая, сама не зная почему, таскала с собой том премированного романа, сунула его Караванову:
— Я тебе даю на заключение! О гонораре договоримся. Смотри!
Воля послушно стал листать книгу, вглядываясь в страницы, а Трешнев все не мог успокоиться:
— Как же так?! Ведь вроде взялись всем миром… Столько трупов вокруг одной книжки — не шутка!
— По пьянке погибает куда больше, — проговорил президент, сидевший с дорожными шорами на глазах (откуда они их только раздобыли). — И вообще беспричинно.
— Ну, братцы! — Казалось, Трешнев вот-вот лишится речи. — А хотя бы простой интерес?!
— Интерес не должен представлять угрозу здоровью, — наставительно произнес Воля. — И кстати, даже не читая сочинение Горчаковского, а только заглянув в него, могу кое-что сказать об этой «Кизиловой скале»… или утесе, как вы говорите.
По словам Воли выходило, что история с переводом турецкого романа, о котором рассказал Адриан, имела замысловатое продолжение. Воля был главным редактором в «Парнасе», а Камельковский как раз выпутывался из одной своей курортной истории. Оказавшись без жены на Родосе, он было удачно запрыгнул на одну знойную россиянку, которая, однако, оказалась искусной авантюристкой и по возвращении в Москву стала успешно шантажировать Авессаломыча. Одно время Пантелеич, знаменитый юрисконсульт «Парнаса», едва ли не ночевал в судах, пытаясь укротить непримиримую возлюбленную своего начальника. Центнерный Камельковский потерял едва ли не пуд от финансовых переживаний, но когда Пантелеич все же сумел переломить дело, в обеспечение материальных потерь немедленно придумал серию романов «Русские курортницы» — о пляжных похождениях российских женщин…
— Помню! — оживился Трешнев. — «Ребро Адама, бедро Евы», «Загорелые лодыжки», «Зона бикини»…
— Неужели все прочел? — не без иронии спросил Воля. — Мог бы еще наслаждаться, но проект свернули после выхода романа «Вид сзади». Какой-то депутат… кажется, из фракции ЛДПР… усмотрел в нем какие-то неподобающие намеки… Между прочим, возможно, намеки и так далее были. Ведь тексты шили из всего, что попадалось под руку. Например, Камельковский потребовал от своего любимого литературного негра, который писал от его имени, встроить эту самую родосскую историю, вплоть до судебных документов, в роман «Пот измены»…
Трешнев присвистнул:
— Это я не читал, точно. И даже не видел.
— Четыре тиража ушло сразу со складов за Урал и на Дальний Восток, а сколько Авессаломыч напечатал левака, знает только он. Но я о другом романе. Его принес нам Валя Задорожнев…
— Но при чем здесь «Кизиловый утес»?!
— Дело в том, что эти «Русские курортницы» шли у нас под единой фамилией вымышленного автора… некой супружеской пары… Авессаломыч придумал… Как их там…
— Татьяна и Руслан Байдаровы, — подсказал президент, недвижный под своими шорами.
— Леша! Титан! Неужели тоже читал?
— Встраивал в масскультовый контекст… а что Задорожнев?
— Прослышал про серию. Ну, это нетрудно, ведь Валя не только факты, но и склоки со всех столов собирает… Принес роман. Очень похожий на тот перевод, о котором вы говорите. Читаем. Даже интересно. У всех заграница: Египет, Тунис, Адриатика — а здесь Крым. Правда, эротики там было маловато — но Валя пообещал прибавить. Камельковский ему гонорар выплатил, причем даже чуть выше остальных, поскольку редактором на книге была Марина Сухорядова, по некоторому стечению обстоятельств некогда бывшая подружкой, а то и супругой нашего Вали.
— Что-то я тебя, Воля, здесь не совсем пойму, — врезался Трешнев. — Ведь Авессаломыч — скупердяй несравненный! И вдруг гонорар! Повышенный!
— Андрюша, ты на высоте не уловил подробность. — Воля, как обычно, был невозмутим. — Серия шла под общим псевдонимом, и все тексты мы закупали разом, на корню, навсегда. Конечно, гонорары все равно были слабенькие, но на фоне общей финансовой политики «Парнаса» даже привлекательные. Ты никогда не забывай, в каком времени живем.
— Понял! — нетерпеливость была одной из основных черт Трешнева. — Но тогда получается, что Валюшка, хорек еще тот, выпадало несчастье иметь с ним дело, взял перевод турецкого романа, сделанного его Махаббат, перелицевал текст в крымскую курортную историю, прибавил по заказу старого козла Камельковского эротики…
— В данном конкретном случае не «старого козла», а прозорливого редактора, — поправил Ласов.
— Хорошо, старого прозорливого козла, — не отступил Трешнев. — И чем закончилось?
— Ничем! Как уже говорил, чтобы погасить скандал с депутатом, серию закрыли. Роман остался в нашем распоряжении.
— И?
— И в распоряжении Марины, которая, собственно, его и вела. А вот как его куски попали в роман Горчаковского, ума не приложу. Причем не в том виде, первоначальном, о котором тебе говорил Адриан, а прямо в крымском, задорожневском варианте…
— И эротика сохранилась?
Читал ли сам Трешнев «Радужную стерлядь»?
Караванов вновь занялся перелистыванием страниц.
Трешнев и Ласов, поднявший шоры на лоб, смотрели на него с лицами шестиклассников времен Ксениного детства, наблюдающих за приятелем, самолично и недоступно для них разглядывающим «Плейбой».
— Насколько понимаю и помню, — Караванов наконец утолил их ожидание, — текст вставлен сюда не механически. Но одна сцена, — он показал страницы, — где занимаются любовью в роще Кара-дага, а потом плавают в ночном море, написана именно Задорожневым. Для эротизации. Изменены только персонажи. Весь суер-выер остался. Но в нашей серии это была главная героиня, нижегородская инженерша с военного завода, а здесь — внучка крымского татарина, депортированного из Крыма в годы войны. Прекрасно помню, что именно из-за нее вышел очередной крупный крик с Камельковским. На него иногда накатывала праведность. Орал, что сцена — чистая порнуха, надо убрать или, во всяком случае, переписать. А я настаивал на том, что главная проблема не в сексе, — какой там уж такой секс на фоне всего остального, что читаем и видим, — а в том, что действие происходит в еще советское время и представить, что народ купается в ночном море, совершенно невозможно! А где пограничники?!
— Да! Где пограничники? — подхватил Трешнев. — Где пограничники в «Стерляди»?
— Здесь их не надо. Время-то современное. А тогда, между прочим, задумавшись о пограничниках, Камельковский отступил и потребовал как-то переработать сцену, чтоб пограничники не могли появиться… Потому все это мне и запомнилось. Но проект рухнул.
— Вот, оказывается, откуда вы шоры и беруши берете! — воскликнула Ксения, обнаружив пакетик со спальными принадлежностями в матерчатом кармане на спинке кресла перед ней. — Здесь даже тапочки есть!
— Одноразовые, — равнодушно пояснил Трешнев. — Хотя с запасом прочности. Возьмем с собой — может, пригодятся. — Он вытащил такой же пакетик из своего кармана. — А шоры-беруши будут напоминать нам о бдительности… — Посмотрел в иллюминатор. — Здесь-то тебе они уже не пригодятся. Крутимся близ Питера. Как видно, заходим на посадку. Надеюсь, все понимают, и в Питере голодными мы не останемся, но взять этот ускользающий «Кизиловый утес» просто обязаны… Инесса, подъем!
— Что! — вскинулся на своих креслах Гриша Бурцевич. — И здесь халявщики?!