В метро, по пути на работу, Ксения встретила знакомого музыканта — пожилого джентльмена с изысканными манерами. Разговорились. Разумеется, о свежем номере «New-газеты», которую этот Эдуард Борисович держал в руках. Здесь была напечатана первая глава нового романа Дениса Димитрова «Смерть на фуршете».
— И как вам? Увлекает? — спросила Ксения, попросив газету и затаив дыхание.
— Только что купил, — махнул Эдуард Борисович рукой. — Еще не прочел. Димитров — талантливый парень.
Она нашла страницы, где подвалом было напечатано искомое: «Денис Димитров. Смерть на фуршете: Роман-меню». Под заголовком мелко-мелко было набрано: «Все события, сюжетные ходы, коллизии и персонажи данного беллетристического сочинения выдуманы. Любые совпадения с действительностью являются случайностями, не предусмотренными автором». А ниже стояло: «Блюдо первое. Бифштекс с кровью».
— Интересно, это как-то связано с убийством Игоря Горчаковского после вручения премии «Новый русский роман»?
— Опосредованно — нет сомнений. Я ведь смотрю и другую прессу, и телевизионные новости, и Интернет. Так что мне интересно, куда он вывернет.
— А что говорят по поводу убийства СМИ?
— Надо заметить, информационный повод сохраняется. Ведь убийца или скорее убийцы не найдены. Я уже не говорю о заказчиках. Пресс-служба Следственного комитета делает лишь общие заявления о продвижении расследования. Зато Интернет и массмедиа бурлят. Многие связывают это двойное («А на самом деле тройное!» — вспомнила Ксения о так и не увиденном ею покойном Позвонке) убийство с исчезновением одного из финалистов премии, Антона Абарбарова. Считают, что он к этому как-то причастен.
— Мне рассказывал один знакомый, — сказала Ксения, — он был на этой убийственной церемонии, что Абарбаров быстро напился и ушел еще до убийства Горчаковского.
— Ну, не знаю… В одной из публикаций корреспондент, ссылаясь на некий компетентный источник, говорит, что действительно Абарбаров был пьян и его в мертвецки пьяном виде обнаружили спящим где-то в задних рядах пустого зала. Но, извините, сыграть пьяного проще, чем пьяному сыграть трезвого, — это старая актерская истина. Ушел он позже, вместе с другими, после проверки. А потом исчез… Я, кстати, Антону только сочувствую: какие-то антисемиты уже раскопали в его родословной еврейские корни и теперь пишут в своих блогах и форумах об очередном заговоре мирового сионизма против русской литературы и культуры. Хорошо, конечно, что Алла Гербер и другие правозащитники тут же выступили с заявлениями и напомнили погромщикам и о презумпции невиновности, и о том, что, возможно, и сам Антон стал жертвой преступников, но факт есть факт: на каждый роток не накинешь платок…
Из рутины рабочего дня Ксению вывел, как уже стало привычным, звонок Трешнева.
— Новости есть? Борис не звонил? — Он расспрашивал с таким напором, будто руководил бригадой следователей по раскрытию фуршетного убийства.
Затем сообщил, что сегодня у него намечены важные встречи на церемонии вручения «Губернской премии», коротко «Салтыковки» или, еще короче, «Щедринки»…
— И такая есть?
— Есть и такая! Встречаемся у метро «Кропоткинская».
Встретились.
— Куда мы идем?
— Не куда — а зачем! Мы всегда идем на фуршет. Это поле нашего общения — поле нашей жизни. Но, как говорят продвинутые пердагоги, нужна замотивированность. Объедалово и опивалово быстро становится банальностью. А мне надо поговорить с компетентными людьми.
— Как понимаю, опять по убийству Горчаковского, господин следователь?
— Нет! Убийством занимается твой славный брательник. А я хочу оказать ему профессиональную помощь. Выступить, так сказать, литературным консультантом. Меня интересует творческая биография покойного.
— Очень интересно! Я тебе говорила, что на диске, где Пелепенченко читает главы из романа Горчаковского, это главным образом именно крымские главы, которые отметила Инесса?
— Не говорила! Ты — молчала! И ты молчала?! Дай твой диплом филолога — порву его на мелкие клочки!
— Это ты дай мне свой диплом литературного работника — и я его порву! Ты что же, не слушал запись?! — Ксения, воспользовавшись случаем, легко потрепала его за ухо, несколько оттопыренное, что ей особенно нравилось. — Ты считаешь это важным?
— Кто это спрашивает? Что ты вообще делала во время учения на филфаке?!
— Влюблялась! — гордо бросила Ксения, но этот протест, провозглашенный над бездной, Трешнев пропустил мимо ушей.
— Надо было на лекции ходить. Хотя бы иногда!
— Вот и просвети меня сейчас, в формате последипломного образования: что это за «Щедринка»?
— Как ты, наверное, догадываешься, она связана с именем гения русской и мировой сатиры Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина…
Ксения показала академику-метр д’отелю язык.
— В России имя лакомое, поэтому салтыков-щедринских премий, по-моему, две или три. Но эта — самая известная. Официальное название — «Губернская литературная премия имени Салтыкова-Щедрина», и дают ее преимущественно писателям, живущим за пределами Москвы и Питера, пишущим о российской глубинке… То есть добротный середняк. «Губернские очерки» Щедрина читала?
— В университете, — отважно соврала Ксения и правдиво уточнила: — Андрей, ты забыл: я лингвист!
— Перечитай, лингвист! Поразишься, как мало что изменилось. А говорят: обличитель самодержавия. Нет! Препаратор человека и общества как такового!
— И кому на этот раз дали?
— Откуда я знаю! Объявят. Что это у тебя так благоухает? — Трешнев кивнул на Ксенину сумку.
— Киевские ковбасы! Муж передал с оказией.
— А он что у тебя, в Киеве? В такую жару передал?
— Приятель мужа летел в Москву, а муж меня любит и знает, что я от украинской колбасы просто-таки умираю.
— Что, у вас на работе холодильника нет? Пока еще домой доберешься!
— Он, кстати, и бутыль медовой с перцем передал…
— Ну и муженек у тебя… Супруге — бутылку водки! Авиарейсом!
— Это он для тестя, то есть для отца моего. А ему сейчас никак нельзя. Обследуется. Так что хочу угостить тебя.
— Это прекрасно! Но ведь угостить, а не отравить испортившимся продуктом! Порой и дезинфекция водкой бессильна.
— Да, Трешнев, ты умеешь говорить комплименты!
— Как заметил земляк твоего мужа, правду говорить легко и приятно.
— Слушать не всегда приятно. Хотя начинаю привыкать… Ладно! А почему в Музее Пушкина церемония?
— Где еще? Премия несколько раз меняла спонсоров: то губернатора какого-нибудь подоят, то бизнесмена нестоличного заинтересуют… Музея Салтыкова в Москве нет. Родовую усадьбу в Спас-Угле так и не восстановили, хотя советская власть клялась и почти что божилась… Теперь там только бобры свои хатки строят… В Твери или в Кирове-Вятке, где есть его музеи, устраивать фуршеты при таком колеблемом финансировании накладно… Что же, туда жюри и литературную тусовку спецпоездом или хотя бы спецэлектричкой возить?! А потом кто-то вспомнил, что Салтыков-Щедрин не только окончил Царскосельский лицей, но и был там провозглашен «Пушкиным тринадцатого выпуска». Сообщаю для выпускниц филфака известный историко-литературный факт: в лицее была традиция определять на каждом курсе самого литературно талантливого и давать ему такой титул, по номеру курса. Потому и стали вручать «Губернскую Щедринку» в Музее Пушкина.
Так они, с киевскими ковбасами, вошли в залитый светом атриум музея. Никто ничего не спросил. Такое впечатление, что Трешнева здесь знала даже охрана, ибо у других входящих пригласительные придирчиво проверяли.
Когда она сказала о своем наблюдении Андрею, он рассмеялся:
— Это ничего не значит. Все зависит от обстоятельств. Вот на Горьковской премии всегда бывает Людмила Путина, и, поскольку она по статусу «охраняемое лицо», попасть на церемонию с улицы почти невозможно. Даже для профессиональных халявщиков. Кстати, от отношения организаторов к халявщикам тоже многое зависит. Одни к ним относятся равнодушно, как сегодня, другие, наряду с Гришей Бурцевичем, пытаются бороться. В этих же стенах несколько лет назад, на вручении Новой Пушкинской премии, бригада халявщиков в течение трех, много пяти начальных минут после объявления фуршета вынесла подчистую всю деликатесную часть со столов. Как это им удалось, осталось загадкой даже для нашего всезнающего и всеопытнейшего президента Академии фуршетов. Этим, однако, дело не ограничилось: в тот раз из-под носа официантов так же вынесли весь коньяк и виски…
— А может, это сами официанты…
— Согласен, фуршетные официанты — это особая каста, но координатор премии, моя подруга Катя, проведя тщательное расследование, официантов оставила вне подозрений. И на следующий год организовала целый комплекс мероприятий по защите фуршета от халявщиков. Достаточно сказать, что проходили сюда все мы, приглашенные и дважды перерегистрированные, не через этот, главный портал, а какими-то служебными путями, через подвалы с коммуникациями, чуть ли не ползком. И теперь представь: когда мы вчетвером, желанные гости: Инесса, Воля, президент и я — все в пыли и паутине, вышли наконец к месту действия, первые, кого увидели, были нетерпеливо расхаживающие по этому фойе покойный ныне Позвонок, Парасолька и Амазасп Гивиевич!
— Ну, ты врешь! — воскликнула Ксения.
— Вру, что в пыли и паутине?!
— Врешь, что с вами была твоя изысканная Инесса!
— Как раз не вру. Можешь сама у нее спросить. Она же пе-да-го-ги-ня! Ежедневный опыт работы с детьми. Без авантюризма не выживешь.
— Бог с вами! Мне надо сдать сумку в гардероб…
Затем вновь поднялись в атриум, и Ксения в который раз за эти майские дни оказалась в теперь уже полузнакомом, но по-прежнему полуфантомно-полуфетишном мире литературной Москвы.
Вновь впечатляло предвкушающее скитание десятков разношерстно одетых, в основном уже немолодых людей, пока без тарелок и бокалов в руках. Явно, челябинско-трешневский метеорит нанес бы свободной русской литературе немалый урон и здесь.
Хотя Трешнев сказал, что «Щедринка» — премия средняя. Но что он вкладывает в понятие «средняя»: уровень литературы или качество банкета?
Они сели в середине, сбоку. Андрей и здесь со всеми раскланивался, вертел головой направо и налево — наверное, высматривал тех, с кем намечены «важные встречи», и пока не находил.
Знал он, понятно, и даму, замеченную Ксенией еще на «Норрке». Это оказалась известная эссеистка, прославившаяся своими острыми статьями еще в прежней «Литературке». В детстве, на уроках труда, чтобы не так скучно было осваивать швы и стежки, они читали их по очереди вслух, восторгаясь стилем и смелостью автора. Но это было давно, когда ей было лет тринадцать… Да, тринадцать, четверть века назад…
Но — прочь стежки, статьи и дам былых времен!
Ведущий под звуки времен «Могучей кучки» объявил начало церемонии награждения «Щедринкой» не только с заученно сусальными интонациями, но и нисколько не конфузясь такой заученности.
Хотя на сцене пока ничего особенного не происходило. Вот сюда поднялась молодая женщина, нет, девушка. В грязно-белом длинном свитере, укрывавшем ее всю, — ни юбки, ни брюк, ни даже, кажется, лосин на ней не было, один грубый шерстяной свитер из некрашеной пряжи — и сразу сапоги. Высокие, черные, почти до бедер.
— Кто это? — спросила тихонько Ксения.
— Звезда современной критики! — восклицательным предложением отозвался Трешнев.
— Вот эта?! — Ксения не удержалась от своего восклицания, совсем не восторженного, а возмущенно-удивленного.
— А что?
Нет, лучше промолчать. Не станет же она говорить, что звезда должна быть немного постарше.
Что может сказать миру и людям двадцати- или сколько-там-ей-летняя журналисточка, больше похожая на школьницу, чем на критика?
— И что, ты читаешь ее статьи? Как, кстати, твою школьницу зовут?
Но Трешнев посмотрел так, что она поняла: надо или молчать, или пересаживаться на другое место.
— Зовут ее Алена Мостовец. Она из «новомирских». А вообще — странные комментарии. — Он отвернулся и стал смотреть на звезду с нескрываемым интересом.
Из-за стола президиума поднялся высокий седой человек. Больше ей ничего не удалось разглядеть. Только то, что высокий и седой. И еще, кажется, очень усталый и очень больной. Именно очень. Но это уже так, ощущение.
На очередное Ксенино «кто это?» Трешнев разразился настоящей тирадой:
— Это Сам! — Сам было произнесено так, будто было написано большими буквами. Нет, очень большими. Не меньше двадцать восьмого кегля.
— А сам — это кто? — заскулила Ксения, интонационно уменьшив Самого в четыре раза. До седьмого кегля. Строчными.
— Первое место по рейтингу журнала «Литература»! Ты сегодня в ударе. Не пойму: Ксения Котляр — это филолог или кто?
— Я читала… Просто у меня телевизора нет, — тоненько пискнула Ксения в ответ, и Трешнев наконец понял, что она просто придуривается.
— Все, Ксюха, не мешай мне! Я работаю! И не веди себя как героиня Толстого в сцене посещения оперы.
Ксения и сама давно уже хотела пересесть, даже место во втором ряду слева успела приметить, чтобы не раздражать Андрея своими простыми вопросами и про звезду, и про Самого и кто там еще явится.
Надо отдаться действу сполна, не отвлекаясь ни на Трешнева, ни на его странный интерес к новой критике. Потом объяснит, что с тех пор, как выбросила перегоревший телевизор и не сразу купила новый, который почему-то почти не смотрит, она и в самом деле мало кого знает и узнаёт. Но ведь это не преступление! Не все же родились в литературном лесу… Да, в нем есть и дуб, и клен, и липа — те, кто у всех на виду, те, кого ни с кем не спутаешь. Есть там и свой подлесок. Его тоже кто-нибудь знает. Но ведь эту звезду даже к подлеску не пришпандоришь.
Еще надо будет объяснить, что она и вправду филолог. С красным дипломом. И с прочими документами. Хотя вообще-то неизвестно, всякого ли, у кого такой диплом, можно назвать филологом. Насчет себя, если без официозов, Ксения до сих пор сомневается…
Опять она погрузилась в совсем ненужные сомнения! Смотри на сцену! Вот они, люди дня — финалисты. Согласно статусу премии — пишущий люд из глубинки. Все как на подбор застенчивые, словно ошалевшие от этого атриума.
И вдруг (она не поняла как — слишком ушла в себя) выяснилось: самого главного не случится. Не случится потому, что «щедринская» лауреатка не явилась на вручение.
«Не явилась!» — то тут, то там стало раздаваться по залу. Сначала шепотом, но вскоре шепот перестал быть таковым…