Но ни на какую работу Ксения не поехала, а отправилась домой.

Что и говорить, Инесса ее и здесь сделала! Ведь Ксения сама сунула ей «Радужную стерлядь» в надежде, что опочит на ней усталая словесница, как она, Ксения, опочила. Нет! Вывела историю с романом в интересную, хотя и малопонятную пока сторону.

Ксения чувствовала, однако, что именно этот доклад, как она его назвала, и ее подводит к чему-то неожиданному. Вот и решила вновь растопырить свою сумку тяжеленной книгой.

Но дома, увидев пылившийся возле музыкального центра уже подзабытый сувенирный футлярчик с диском, где главы из «Радужной стерляди» читал Пелепенченко, Ксения решила воспользоваться своим преимуществом перед Инессой, у которой такого диска не было.

Послушаем, как интерпретировал роман-лауреат народный артист…

Анатолия Пелепенченко Ксении довелось видеть в профессии трижды, так как на убийственном фуршете он не появился.

Первый раз это было на концерте, которым завершалась научно-практическая конференция, где участвовала Ксения.

Пелепенченко приехал с композицией по рассказам Фазиля Искандера. Читал живо, но во время выступления произошло небольшое происшествие.

В какой-то момент разыгравшийся на сцене Пелепенченко вдруг застыл, а пребывавший в благоговейном эстетическом восприятии зал погрузился в окончательную тишину.

И в этой почти космической тишине — ее представляют, наверное, все — вдруг все громче и громче стали звучать щелчки фотоаппаратного затвора.

Репортер конференции, до этого момента серой тенью носившийся по всему залу и не раз взбегавший по боковым ступенькам на сцену, теперь открыл для себя счастливую возможность запечатлеть прежде подвижного, как веретено, Пелепенченко в артистической статике.

Щелкая затвором с нарастающей частотой, он из глубин полутемного зала упорно приближался к неподвижной фигуре народного артиста.

Наконец вновь взобрался на сцену и, всячески извиваясь для использования всех возможностей своего объектива, начал наступать на Пелепенченко.

И вдруг этот не самого высокого роста артист, во всяком случае заметно ниже, тоще и попросту старше фотографа, ожил и, взмахнув фалдами своего черного концертного фрака, обернулся каким-то неведомым существом, похожим и на грача, и на ворона, и на Чапаева в бурке из знаменитого фильма.

Этот парящий над зрителями демон с невероятной легкостью ухватил фотографа за ворот куртки и потащил по сцене к ступенькам. Ступеньки, все до одной, сверху вниз, фотографом были пересчитаны, но рухнуть ему на пол Пелепенченко не позволил, а поволок несносного хроникера к выходу.

Телом фотографа широкие двери были распахнуты, оно вылетело в кромешную темноту фойе и грузно там шлепнулось. Затем последовал не менее внушительный удар, очевидно произведенный тяжелой фотокамерой.

Во тьме исчез и сам Пелепенченко, но лишь для того, чтобы до отказа набитый зал-пятисотка услышал его короткое: «Сволочь!»

Вновь появившись при свете красной аварийной лампочки над дверным проемом, народный артист с балетной легкостью венецианского дзанни обеими руками плотно закрыл широкие двери, прыжком взлетел на сцену, застыл на мгновение в прежней позе, реактивным прострелом зала подавил даже тень попытки аплодисментов — и продолжил свой моноспектакль.

После конференции ученое сообщество бурно обсуждало этот поступок мастера. Мнения, как водится, разделились на равновеликие «про» и «контра», что грозило тупиком. Вдруг один из присутствовавших напомнил коллегам высказывание известной остроумицы Дороти Паркер: «Поскребите актера — и вы найдете актрису». По его мнению, поступок Пелепенченко был следствием истеричности его натуры, отдавал обыкновенным хамством и неуважением к своему коллеге — фотохудожнику.

В следующий раз Ксения увидела креативного Пелепенченко в роли Глумова в модном спектакле «Довольно простоты!» по пьесе Островского. Ксения никогда не была театралкой, отдавая предпочтение хорошему кино. Но у подружки заболел сын, горели билеты, и Ксения нежданно-негаданно оказалась вместе с завзятой театралкой-сослуживицей в театре «Ангажемент плюс», известном своими шумными постановками.

Сослуживица и порассказала кое-что про Пелепенченко. За годы сценической службы он сменил семь театров в Москве, а также играл на подмостках Киева, Минска и Алма-Аты, заслужив от братьев-актеров и сестер-актрис прозвище Толик Быстроутекающий.

Его постоянно кто-то приглашал к себе на спектакль или даже в труппу, но вскоре Пелепенченко вновь появлялся в ресторане еще старого, несгоревшего Дома актера на углу Пушкинской площади, слева от памятника солнцу нашей поэзии, а потом в ресторане Дома актера новоприобретенного, на Арбате. Это означало: он опять с кем-то разорвал отношения и ждет интересных предложений. Одним из таких интересных предложений и была роль Глумова.

Как всегда, Пелепенченко играл с огромным напором, но одна сцена особенно потрясала зал, одновременно повергая зрителей в полное недоумение.

В ответ на реплику Софьи Турусиной: «Я полюблю его, как родного сына», — Глумов, как предписывалось Островским, подходил с почтением к ней, но, когда она протягивала ему руку для поцелуя, с персонажа Пелепенченко каким-то невероятным образом полностью слетала вся одежда. После чего Турусина падала в обморок и подхваченная Пелепенченко — Глумовым, уносилась за кулисы.

Не менее, чем новаторское режиссерское истолкование классического образа, Ксению поразило природное обличье Пелепенченко. Не обладая сколько-нибудь достойной шевелюрой, обнаженный народный артист весь, не исключая спины и ягодиц, был покрыт густой черной шерстью, так что казалось: купчиху утащил маленький Кинг-Конг.

Была еще и третья встреча с Пелепенченко. Из Киева в Москву неожиданно нагрянул ее ближнезарубежный муж Сашка, с некоторых пор ставший Олесем, но угарной национальной самоидентификации все же не поддавшийся.

Впрочем, он всегда объявлялся неожиданно, только на этот раз прибыл не один, а как сопровождающий знаменитого еще с советских времен украинского поэта, лауреата Государственных премий СССР, кавалера орденов Ленина и Октябрьской революции, а уже в новом тысячелетии Героя Украины Павло Борисовича Драклёнычко.

Опубликовавший незадолго до перестройки огромную аллегорическую поэму «Чорний слуга, брунатный господар, жовте жито, блакитне небо», живописующую злокозненную деятельность бандеровского движения на территории оккупированной гитлеровцами Украины, и удостоившийся личной благодарности Юрия Андропова, Павло Борисович вскоре так же страстно писал о героях Чернобыля, а затем обличал московскую власть, до Чернобыля доведшую. Экзотически сочетая приверженность космополитическим коммунистическим идеям с лозунгами украинского национального возрождения, Драклёнычко всегда оставался в номенклатурной обойме украинского политического истеблишмента. Исключенный из компартии независимой Украины за активную поддержку оранжевой революции, вскоре он был возведен Виктором Ющенко в ранг Героя Украины — за самоотверженное служение стране на литературной, государственной и международной нивах и выдающийся вклад в сохранение национальной духовной культуры. А еще через несколько лет отправил почтой свою геройскую звезду тому же Ющенко — так протестуя против присвоения звания Героя Украины Степану Бандере. Впрочем, когда Донецкий суд ющенковский указ насчет Бандеры опротестовал, Драклёнычко согласился свою блуждающую звезду на лацкан личного парадного пиджака вернуть.

Явился он с этой звездой и в Москву, куда был приглашен Геннадием Зюгановым в рамках развития процессов международного коммунистического движения, прихватив с собой Сашку-Олеся как представителя цивилизованного украинского бизнеса. Однако Зюганов Зюгановым, а ностальгика ностальгикой. Тоскуя, как видно, по совписовскому быту, Драклёнычко решил посетить ресторан Центрального дома литераторов. Для эскорта отправились с дамами: Сашка, естественно, с Ксенией, а Павло Борисович разыскал и пригласил, как поняла Ксения, свою былую московскую возлюбленную — литературоведку Марину Лукогорскую, с которой познакомился в те времена, когда начались попытки открыть музей Михаила Булгакова в Киеве.

Марина Яновна, хорошо сохраняющая, как говорится, следы молодой красоты (Ксения оценила вкус Драклёнычко) и, вероятно, пребывавшая в загадочном раннепенсионном возрасте работоактивной москвички, расцеловавшись в вестибюле ЦДЛ со всеми, включая Ксению, выяснила, что сегодня и Пестрый зал, и Дубовый зал ресторана арендованы под фуршет мероприятия, которое пока что идет в Большом зале.

Тут же висела огромная афиша: «Художник, предприниматель, новатор» — авторский вечер прозаика, доктора философских наук Сергея Разумовского с участием академиков РАЕН, заслуженных профессоров МГУ и РГГУ, а также писателя Александра Проханова, литературных критиков Льва Аннинского и Владимира Бондаренко. Народный артист РФ Анатолий Пелепенченко выступает со сценической композицией романа Разумовского «Интерпретатор», а солисты Большого театра — с хореографической фантазией на темы того же сочинения.

— Надо же! — сокрушенно воскликнула Ксения. — Совсем отстала от современной литературы! Какие знаменитости! А я ничего об этом Разумовском не слышала… Обязательно достану и прочитаю…

— Ничего доставать не надо! — желчно прервала ее Марина, сразу перешедшая на «ты». — Поднимись наверх, в фойе Большого зала. Там наверняка раздают эту и другие книжки Разумовского. А дождешься конца вечера, — правда, ждать придется долго, — Сергей Григорьевич тебе и надпишет. Авторский вечер ее удивил! Сегодня с утра о Разумовском и канал «Культура», и московский, и российский, и «Эхо Москвы» рассказывают, а в книжных магазинах книги Разумовского выставлены на самых видных местах… Так что этот вечер — лишь тутти-фрутти большой панамы!

— Почему панамы?! — Ксения не могла вникнуть в смысл феерической речи Лукогорской.

— Да потому, что главное слово в этой афишище: предприниматель. Разумовский из врачей-гинекологов выбился в крупные бизнесмены по нефтянке. Такой новый сам-себя-издат! Может не только издать, но и купить читателей-почитателей!.. Если у вас есть время, пройдем в зал, места, думаю, кое-как отыщем, послушаем все это гимнославие новому Достоевскому, Толстому и Бунину в одном лице, а потом двинем на фуршетную халяву… Кстати! — с возбужденной радостью воскликнула она, полуобнимая Драклёнычко. — Если ты, пан Павло, Герой Украины, скажешь со сцены несколько одобрительных слов по адресу Разумовского, нам всем обеспечено застолье в VIP-секторе фуршета! Я стиль Сергея Григорьевича знаю!

Драклёнычко несколько опешил.

— Так я же ж ничого у його не читав. — Павло Борисович заговорил почему-то на суржике, хотя только что изъяснялся на хорошем, словесно богатом русском языке.

— И не надо! Умрешь на первых же страницах, и к преступлениям москалей против Украйны прибавится твоя гибель в первопрестольной! А еще гроб везти… Нет, не надо читать! Вспомни, сколько лет ты возглавлял парторганизацию украинских советских письменников! И здесь так, как на партсобрании: горячо одобряю и поддерживаю, мы все, как один, сплотившись вокруг… Главное — не задумываться! Ты же поэт! Можно и какие-то отвлеченные стишки прочитать, например про голодомор… У тебя про голодомор есть?

Драклёнычко, насупившийся, как Тарас Шевченко на классическом портрете, кивнул.

— Ну и прочитай. Только не очень длинные, чтоб дополнительно не затягивать, а то уже очень кушать хочется.

Однако и Герой Украины, и Сашка-Сашко-Олесь участие в чествовании Разумовского после некоторых колебаний отвергли, и Марина убежала договариваться с ресторанными распорядителями об эксклюзивном столике для них на краю грядущего фуршета.

А Ксения, по своему характеру мало доверявшая посторонним оценкам, решила все же заглянуть в Большой зал и посмотреть на происходящее.

И попала как раз на выступление Пелепенченко.

Мастер есть мастер!

Что он произносит и про что это — Ксения за все время слушания так и не поняла. Вероятно, это было нечто об одиночестве человека в неуютном мире, но многообразный голос этого воистину народного артиста обновленной России погрузил переполненный зал в благоговейное внимание. Внимала и Ксения — до самозабвения. Из пут чтецкого искусства ее вытащил только Сашка: они втроем уже давно сидели за накрытым столом и ждали ее…

Ксения включила запись романа Горчаковского, сделанную Пелепенченко.

Голос так же завораживал. Но отдаться во власть Пелепенченко ей не позволило напутствие Инессы: главное — знать, для чего тебе надо это прочитать, для чего послушать. Ксения хотела прежде всего узнать, какие главы из романа отобраны для аудиозаписи.

Щелкая клавишами и прыгая по хронометражу на шкале вперед и назад, заглядывая в текст (помогали закладки Инессы), кое-что записывая в свой Moleskine, в конце концов Ксения поняла, что ее догадка, вспыхнувшая еще в кафе «Лит-Fak», подтверждается.

В основу звукового варианта «Радужной стерляди» легли именно крымские главы романа.

Ксения посмотрела на часы.

Очень хотелось позвонить Трешневу, но ее давным-давно приучили не звонить без экстраординарных причин в нерабочее время по домашним телефонам.

Тем более что по-прежнему ничего внятного о семейных обстоятельствах Трешнева Ксения не знала.