Петербургские окна.

                                 Синё и темно.

Город

          сном

                   и покоем скован.

Но

не спит

            мадам Кускова.

Любовь

             и страсть вернулись к старушке.

Кровать

             и мечты

                           розоватит восток.

Ее

     воло́с

               пожелтелые стружки

причудливо

                   склеил

                               слезливый восторг.

С чего это

                 девушка

                               сохнет и вянет?

Молчит…

                но чувство,

                                  видать, велико́.

Ее

     утешает

                   усатая няня,

видавшая виды, —

                               Пе Эн Милюков.

«Не спится, няня…

                               Здесь так душно…

Открой окно

                    да сядь ко мне».

— Кускова,

                  что с тобой? —

                                            «Мне скушно…

Поговорим о старине».

— О чем, Кускова?

                               Я,

                                   бывало,

хранила

              в памяти

                             немало

старинных былей,

                             небылиц —

и про царей

                   и про цариц.

И я б,

          с моим умишкой хилым,—

короновала б

                     Михаила.

Чем брать

                 династию

                                 чужую…

Да ты

          не слушаешь меня?! —

«Ах, няня, няня,

                          я тоскую.

Мне тошно, милая моя.

Я плакать,

                 я рыдать готова…»

— Господь помилуй

                                 и спаси…

Чего ты хочешь?

                            Попроси.

Чтобы тебе

                   на нас

                              не дуться,

дадим свобод

                       и конституций…

Дай

       окроплю

                     речей водою

горящий бунт… —

                              «Я не больна.

Я…

      знаешь, няня…

                               влюблена…»

— Дитя мое,

                     господь с тобою! —

И Милюков

                  ее

                      с мольбой

крестил

             профессорской рукой.

— Оставь, Кускова,

                               в наши лета

любить

            задаром

                          смысла нету.—

«Я влюблена»,—

                            шептала

                                          снова

в ушко

           профессору

                               она.

— Сердечный друг,

                                ты нездорова —

«Оставь меня,

                       я влюблена».

— Кускова,

                  нервы,—

                                 полечись ты…—

«Ах, няня,

                он

                     такой речистый…

Ах, няня-няня!

                       няня!

                                Ах!

Его же ж

              носят на руках.

А как поет он

                     про свободу…

Я с ним хочу,—

                          не с ним,

                                         так в воду».

Старушка

                тычется в подушку,

и только слышно:

                            «Саша! —

                                             Душка!»

Смахнувши

                   слезы

                              рукавом,

взревел усастый нянь:

                                    — В кого?

Да говори ты нараспашку! —

«В Керенского…»

                            — В какого?

                                                В Сашку? —

И от признания

                         такого

лицо

         расплы́лось

                             Милюкова.

От счастия

                  профессор о́жил:

— Ну, это что ж —

                              одно и то же!

При Николае

                     и при Саше

мы

      сохраним доходы наши.—

Быть может,

                    на брегах Невы

подобных

                дам

                       видали вы?