Скрыла

             та зима,

                          худа и строга,

всех,

        кто на́век

                       ушел ко сну.

Где уж тут словам!

                               И в этих

                                             строках

боли

         волжской

                         я не коснусь.

Я

   дни беру

                  из ряда дней,

что с тыщей

                    дней

                            в родне.

Из серой

               полосы

                            деньки,

их гнали

              годы-

                       водники —

не очень

              сытенькие,

не очень

              голодненькие.

Если

         я

            чего написал,

если

        чего

               сказал —

тому виной

                   глаза-небеса,

любимой

               моей

                        глаза.

Круглые

             да карие,

горячие

             до гари.

Телефон

              взбесился шалый,

в ухо

        грохнул обухом:

карие

         глазища

                       сжала

голода

           опухоль.

Врач наболтал —

чтоб глаза

                 глазели,

нужна

          теплота,

нужна

          зелень.

Не домой,

                не на суп,

а к любимой

                    в гости,

две

      морковинки

                         несу

за зеленый хвостик.

Я

   много дарил

                       конфект да букетов,

но больше

                 всех

                         дорогих даров

я помню

              морковь драгоценную эту

и пол —

          полена

                      березовых дров.

Мокрые,

             тощие

под мышкой

                    дровинки,

чуть

       потолще

средней бровинки.

Вспухли щеки.

Глазки —

                щелки.

Зелень

            и ласки

вы́ходили глазки.

Больше

             блюдца,

смотрят

              революцию.

Мне

       легше, чем всем,—

я

   Маяковский.

Сижу

         и ем

кусок

         конский.

Скрип —

              дверь,

                        плача.

Сестра

            младшая.

— Здравствуй, Володя! —

— Здравствуй, Оля!

— Завтра новогодие —

нет ли

           соли? —

Делю,

          в ладонях вешаю

щепотку

             отсыревшую.

Одолевая

                снег

                        и страх,

скользит сестра,

                           идет сестра,

бредет

            трехверстной Преснею

солить

           картошку пресную.

Рядом

           мороз

шел

       и рос.

Затевал

             щекотку —

отдай

          щепотку.

Пришла,

              а соль

                         не ва́лится —

примерзла

                 к пальцам.

За стенкой

                 шарк:

«Иди,

         жена,

продай

            пиджак,

купи

        пшена».

Окно,—

            с него

идут

        снега,

мягка

         снегов

тиха

        нога.

Бела,

         гола

столиц

            скала.

Прилип

            к скале

лесов

         скелет.

И вот

         из-за леса

                          небу в шаль

вползает

              солнца

                         вша.

Декабрьский

                    рассвет,

                                  изможденный

                                                         и поздний,

встает

           над Москвой

                                горячкой тифозной.

Ушли

          тучи

к странам

                тучным.

За тучей

              берегом

лежит

          Америка.

Лежала,

             лакала

кофе,

         какао.

В лицо вам,

                   толще

                             свиных причуд,

круглей

            ресторанных блюд,

из нищей

               нашей

                          земли

                                    кричу:

Я

   землю

              эту

                    люблю.

Можно

           забыть,

                       где и когда

пузы растил

                    и зобы,

но землю,

                с которой

                                вдвоем голодал,—

нельзя

           никогда

                        забыть!