Двенадцать

                   квадратных аршин жилья.

Четверо

             в помещении —

Лиля,

         Ося,

                я

и собака

              Щеник.

Шапчонку

                взял

                        оборванную

и вытащил салазки.

— Куда идешь? —

                              В уборную

иду.

       На Ярославский.

Как парус,

                шуба

                         на весу,

воняет

           козлом она.

В санях

             полено везу,

забрал

           забор разломанный.

Полено —

                тушею,

тверже камня.

Как будто

                вспухшее

колено

           великанье.

Вхожу

           с бревном в обнимку.

Запотел,

              вымок.

Важно

          и чинно

строгаю перочинным.

Нож —

           ржа.

Режу.

         Радуюсь.

В голове

              жар

подымает градус.

Зацветают луга,

май

       поет

               в уши —

это

      тянется угар

из-под черных вьюшек.

Четверо сосулек

свернулись,

                    уснули.

Приходят

                люди,

ходят,

          будят.

Добудились еле —

с углей

            угорели.

В окно —

               сугроб.

                           Глядит горбат.

Не вымерзли покамест?

Морозы

            в ночь

                       идут, скрипят

снегами-сапогами.

Небосвод,

                 наклонившийся

                                          на комнату мою,

морем

          заката

                    облит.

По розовой

                  глади

                            моря,

                                     на юг —

тучи-корабли.

За гладь,

               за розовую,

бросать якоря,

туда,

        где березовые

дрова

          горят.

Я

   много

             в теплых странах плутал.

Но только

                в этой зиме

понятной

               стала

                         мне

                               теплота

любовей,

               дружб,

                          и семей.

Лишь лежа

                  в такую вот гололедь,

зубами

            вместе

                        проляскав —

поймешь:

                нельзя

                           на людей жалеть

ни одеяло,

                 ни ласку.

Землю,

            где воздух,

                              как сладкий морс,

бросишь

              и мчишь, колеся,—

но землю,

                с которою

                                вместе мерз,

вовек

         разлюбить нельзя.