Парижская художественная критика вполне легально откликнулась на монпарнасскую нелегальную выставку. Критик Габриэль Жозеф Гро сообщил в художественном журнале «Бозар» (номер за 25 февраля 1944 года), что пытаясь избежать предметности, художники, выставленные Жанной Бюше, прибегают к геометрическим фигурам, полоскам и декоративным элементам, но не выходят за рамки поверхностного украшательства. Как ведется и по сей день во французской прессе, все нефранцузские имена были в статейке перевраны, а прославленный Кандинский был небрежно назван Кандускиным.

Альберто Маньели на выставку у Жанны Бюше, которая длилась всего неделю, опоздал. И тогда находившаяся под покровительством Жанны галерея «Эскиз», размещавшаяся на Кэ дез Орфевр (под боком у Дворца правосудия, полиции и будущего кабинета сименоновского инспектора Мегре) решила устроить выставку сразу четырех абстрактных художников (Кандинский, Домеля, Маньели и де Сталь). На сей раз были афиши и на них вполне открыто было обозначено, что это выставка абстрактной живописи и «композиций из материалов». Вернисаж состоялся 7 апреля 1944 года, и выставка должна была продлиться целый месяц. Уже в первые дни были проданы две работы де Сталя и, может, дальше пошло бы все еще лучше, но через неделю на выставку забрели два гестаповца, и этот визит (может быть, вполне праздный и безобидный, хотя и противный) так испугал галериста Панье, что он попросил художников все снять со стен галереи и залечь на дно. Понятно, что история эта интригует французских биографов, ибо прямым путем вводит в героическую атмосферу времен оккупации.

По французским книгам бродит легенда о том, что в подвале под галереей «Эскиз» хранилось оружие Резистанса. Она и вдохновила Лорана Грельсамера (автора самой подробной биографии де Сталя) на воистину героические гипотезы. Скажем, такую: Жанна Бюше могла знать, что «Эскиз» служит (перевожу старательно и восхищенно) «крышей для члена подпольной коммунистической партии, одного из самых важных агентов связи с советскими службами» – ее друга Панье? Так, может, она и сама прибегала к услугам «сети Робинсона», изготовлявшей фальшивые документы, «если надо было помочь тому или иному беженцу-художнику в его бедах?» – восхищенно грезит Грельсамер. Ведь помогла же «сеть Робинсона» самому Морису Торезу дезертировать из французской армии в тот самый момент, когда ей пришлось оказывать сопротивление немцам… Воображение Грельсамера воссоздает сцену ночной деятельности коммунистов-галеристов, которые, заперев под вечер двери своей галереи, «приступали к настоящей работе»…

Еще дальше идет по этому пути жизнеописатель де Сталя Жером Виат. Он включает скромную галерею Панье в подпольную сеть Жана Мулена, рекомендованного де Голлем для руководства всем Сопротивлением…

Увы, несмотря на все усилия биографов, прилепить к «сопротивлению» безразличного к политике де Сталя никак не удается. Однако, самые причины этих попыток небезынтересны. Распространение легенд о бескрайнем французском Сопротивлении (чьи усилия и привели к освобождению Европы от нацизма) стало после войны одним из важных занятий французской исторической науки и пропаганды, сотворивших истинную «сагу» о минувшей войне. Именно так назвал продукт коллективных усилий своих коллег член Французской Академии, видный историк Пьер Нора. Мотивы этих титанических усилий историков без труда можно понять. Даже если насчитать на всю Францию 25 тысяч Резистантов, то и эта с усердием воздвигнутая цифра покажется до крайности скромной в сравнении с населением страны или даже с той сотней тысяч молодых французов, которые пожелали добровольно вступить в Ваффен-СС, с той сотней тысяч пылких активистов, что вступили в прогитлеровскую партию былого коммуниста Доррио, с тридцатитысячной антирезистантской вспомогательно-добровольной милицией Дарнана, с теми тысячами французских тружеников, что уехали в Германию добровольно – подработать на немецких военных заводах. Франция была в войну главным поставщиком рабочей силы для рейха (лишь на строительстве оборонительной линии Атлантического вала было занято чуть не полмильона французов).

Но, может, и нам, по примеру солидных биографов, следует отвлечься от скромных первых успехов нашего героя и оглядеться по сторонам. Что происходило в Париже в том бурном 1944-м после четырех лет немецкой оккупации?

В конце апреля Париж посетил отец нации, прославленный генерал Петен. Восторженные толпы парижан устремились на площадь Отель де Виль, требуя, чтобы любимый вождь вышел на балкон мэрии. Вождь вышел, и площадь огласилась восторженными приветствиями. Газеты писали, что Париж сохранил верность Петену, напоминали о том, что милиция Дарнана активно сотрудничает с немцами в установлении «авторитарного и социалистического» режима. Кстати, Париж в то время еще был обклеен так называемой «красной афишей», сообщавшей о расстреле членов антифашистской террористической группы Мисака Манушана. На афише были имена расстрелянных и их фотографии, чтобы каждый мог убедиться, что среди них нет ни одного француза – все как есть эмигранты, армяне, итальянцы, евреи, чехи, да еще вдобавок красные, как сама афиша…

Итак, мирный Париж 1944 года был еще городом искусства и сотрудничества. Группы парижских актеров, эстрадных певцов и художников (в их числе «дегенеративные» Сегонзак и Дерен) только что посетили дружественный Берлин. Петен горячо поздравил Гитлера, сбросившего в море канадцев и грозившего исконным врагам Франции, злокозненным англичанам. Согласию и миру не видно было конца, да и легко ли представить себе конец «тысячелетнего рейха»?

Конечно, сказываются трудности войны. Все чаще перебои со снабжением. Продукты приходится «доставать»… Весной 1944 один из родственных Дейролей, Эмиль, брат художника Жана, заехал на рю Нолле и предложил забрать маленькую Анну и Антека к себе на ферму, что под Сен-Назером: там у него скот, молока – залейся, масло, овощи…

Дети уехали, и письма Жанин кузине в провинцию звучали теперь оптимистично:

«Мы вдвоем и счастливы и несчастны… совершенно свободны и сыты, непривычно позволяем себе всякие вкусные вещи, которые обычно покупаем на стороне и откладываем для деток. Мое сердце тоже немножко пришло в норму. Мы работаем и чаще выходим по вечерам. Пойдем наконец на «Антигону» и «Сатиновые туфельки», о которых я тебе напишу».

Счастье, впрочем, оказалось недолгим. Шестого июня 1944 года злокозненные англичане, вместе с десятками тысяч злокозненных американцев, поляков и недобитых канадцев (а с ними и восемь десятков приблудных французов) высадились на нормандском берегу.

В конце августа и в Париже тоже начались бои. Самые долгие (целую неделю) шли у мэрии, на площади Отель де Виль. Большинство парижан разумно сидело дома, но были и такие, что интересовались невиданными сражениями, толпились неподалеку от мэрии, или просто продолжали стоять в очередях за продуктами, в результате чего при освобождении Парижа погибло больше пятисот мирных жителей. Вторая бронетанковая дивизия генерала Леклера, созданная в рамках американской армии со специальной этой "столичной" целью, потеряла130 человек, зато немцев было убито больше трех тысяч. Тринадцати тысячам немцев посчастливилось сдаться в плен. Вторая бронетанковая дивизия обеспечила безопасное пешее прохождение генерала де Голля по Елисейским полям до самой площади Согласия, где он и встретился с некоторым количеством парижан, которые, узнав, что это новый отец нации, приветствовали его криками. Так что самым активным из парижан посчастливилось в тот год аплодировать сразу двум отцам нации, старому и новому. Речь нового была длиннее. Он пылко говорил о бедном, героическом, истерзанном, измордованном Париже. Так, словно его самого привезли не из военного Лондона, а из курортного Майами. В конце того же года де Голль полетел в Москву, чтобы представиться Сталину и хоть как-то противодействовать злокозненным американцам, которые вообразили себя освободителями. Сегодня любой французский школьник знает, что и Францию, и Европу освободила Вторая бронетанковая генерала Леклера (единственная «наша» из пятидесяти дивизий в одной из огромных американских армий)…

В тот самый час, когда не успевшие осмыслить все исторические перемены парижане аплодировали на плас де ла Конкорд новому отцу нации, во двор дома 54 по улице Нолле ворвались освободители из Французских Внутренних Сил (FFI). Сосед донес, что Никола или Жанин, в общем, кто-то из их дома стрелял по резистантам. Хозяев дома поставили лицом к стене, и отважные освободители произвели обыск. Никакого оружия в истерзанном доме они не нашли, ничего особо подозрительного не увидели. Увидели какие то странные картины, изрубленную лестницу, дырки в паркетном полу, остатки изрубленной топором мебели – все, что обитатель дома 54 еще не успел сжечь в железной печурке. Мстители ушли искать новых виновников французских бед, сообразуясь с новыми доносами. Доносительство во Франции тех лет достигло особых размеров. Раньше доносили на спасавших свою бесценную жизнь евреев. Но летом 1944 года ситуация резко изменилась. Донос на еврея не мог больше принести ни дохода, ни морального удовлетворения. Напротив, у выжившего еврея можно было взять справку о гуманном отношении. Теперь коллоборанты стали доносить на коллоборантов, а потом все вместе – на распутных женщин: «Обращаю ваше внимание: она спала с немцем». Новые мушкетеры брили женщин наголо и обритыми выставляли на посмешище героическому населению…

Все эти события мало затронули нашего героя-художника. Правда, ему пришлось съездить в Бретань за детьми. Помогла любезная Натали, работавшая у Жанны Бюше. На ее машине они доехали до линии фронта и пересекли ее на велосипедах. К машине вернулись уже с с детьми.

В октябре в Париже открылся Осенний салон художников, посвященный на сей раз Пабло Пикассо.Теперь окончательно выяснилось, что Пикассо, к которому и культурные нацисты заглядывали не раз поглядеть на живопись и потолковать об искусстве, оказался настоящим коммунистом, а былые коминтерновцы были теперь в чести. Они были из тех немногих профессионалов, что сотрудничали с разведкой союзников.

И авангардисты, в том числе абстрактные художники, теперь были в чести. Они не уставали напоминать публике о том, что на выставке 1937 года нацисты (а позже и нацистские подпевалы, вроде Бразийяка, который был расстрелян и расплатился за всех) назвали их искусство «дегенеративным». И вот в освобожденном Париже открылась огромная выставка главного, самого плодовитого и изобретательного из «дегенератов». Пикассо выставил 74 картины и пять скульптур. Меньший зал отдали авангардистам второго поколения, меньшим братьям, тоже, впрочем, дожившим со временем до известности – их имена были Базэн, Менесьер, Ле Моаль, Ла Сенэзьер. И конечно, де Сталь, которому суждено было затмить всех «меньших». Он уже тогда знал об этом, а Старшего Брата недолюбливал, хотя и гордился тем, что был к нему вхож.

На рю Нолле, в истерзанном особняке, где жили Никола и Жанин, как и в войну, время от времени собирались друзья. Жанин умела и любила угощать гостей. Бывали родственники Жанин, Жан Дейроль, художники, поэты, монах-доминиканец отец Лаваль, супруги Домеля… Говорили об искусстве, спорили, ужинали, пили вино. Сезар Домеля вспоминал позднее, что Никола не расставался с топориком, которым он вырубал топливо для печурки среди уцелевшей мебели, как в лесу. Очередь дошла до полок библиотеки из жарких пальмовых дощечек.

Как бы упрекая нищего художника в мотовстве, Домеля отмечал также, что угощение часто бывало роскошным. (При чтении этих заметок невольно вспоминается поразивший скромного Лукина ресторанный омар на блюде…) Впрочем, французские биографы не дают нам забыть, что жареная курица у хозяев была несчастная, а заяц жалкий, и что в целом Париже только на приемах у галериста Луи Карре угощение и в ту пору бывало по-настоящему обильным.

Жанин умела привлекать в их дом гостей. Она была обаятельной и остроумной. Навещавший ее доктор Морис Ивер знал, что у нее серьезные проблемы с сердцем. Она уже почти перестала работать. В доме теперь оставался один художник, один гений. Она знала о нем больше, чем все окружающие. Она утешала его в дни и месяцы его неудач и депрессии. Знала все его слабости. Но и в них видела лишь подтверждение его особости, его гениальности. Иногда она вела о нем записи в своем дневничке, то ли влюбленной прозой, то ли влюбленными стихами:

Свою правду я вверила

Ему, от рожденья лжецу,

Кто не скажет ни слова правдивого.

Он ложью живет.

И гениальная ложъ его, изреченная перед миром,

Станет реальностью ощутимой.

Впрочем, в ту самую пору обнаружилось, что гениев в доме два, оба представителя мужского пола в семье были гениальны. Это было большим утешением для измученной женщины. Гениальным поэтом оказался двенадцатилетний пасынок Никола де Сталя Антек Теслар. Он взрослел быстро, и жизнь ему выпала непростая. Раннее детство прошло в Польше и в бродяжьих скитаниях по марокканским пустошам. Потом были без восторга его встретившие Бретань, Ницца и Париж, вечная охота за пищей. Уже в Ницце малолетний Антек проявил себя как незаурядный снабженец и опора семьи. Знал, где что и на что можно выменять. Помогал матери ухаживать за сестричкой. С отчимом отношения были вполне здравые и дружеские. Никола не лез в дела пасынка, съедал добытое десятилетним мальцом и возвращался к трудностям творчества или очередному приступу уныния. Избыток эмоций, если таковой случался, он отдавал крошечной дочурке. Так что Антеку оставалось взрослеть, и он это делал успешно. Школой его не мучали, кое-чему научили дома грамотные родители, он писал (возможно, не слишком грамотно, но кто ж тут научится всем тонкостям этой головоломной грамматики), кое-что читал и много слушал. Был о многом наслышан – и на улице и дома.

В Париже ему пришлось суетиться еще больше. Труднее стало доставать продукты, покупать, выменивать, выпрашивать, комбинировать… Он все больше торчал на улице и научился всякому, может, и подворовывать. Во всяком случае, однажды в особняк на рю Нолле явилась возмущенная соседка-вдова и объявила о пропаже дорогих для ее памяти предметов, какой-то сумочки и еще каких-то мелочей. Все перечисленные дамой предметы отыскались у Антека, и Никола пришел в ярость. Только этого им не хватало… Никола взял испуганного воришку за руку и повел его вверх по лестнице – выше, выше, на самые антресоли. Там он посадил пасынка на запыленный стул перед запыленным столиком и сказал, что отныне он не дожен отсюда отлучаться, вплоть до особого разрешения. Произнеся этот приговор, грозный Никола спустился вниз и предался своим собственным печалям.