Так и лежа исчесанной мордой вниз, я задрала голову и хрипло крикнула:

— Эй! Есть кто живой?!

Откуда-то сверху раздался скрип раскрываемой двери, потоп пары ног по вздыхающим деревянным ступеням, — моим единственным ориентиром в черной пустоте оставался звук, — человек сделал несколько шагов и, судя по выдоху, опустился на корточки.

— Очухалась? — совершенно беззлобно произнес мужской голос.

Он был совершенно мне не знаком, но, впрочем, другого я и не ожидала.

— Пить, — прохрипела я. — И писать. Быстрее.

— Быстрее не получится, — хмыкнул голос, и мужчина удалился. Где-то невдалеке ковш плюхнулся в ведро, — звук получился очень характерным, — мужская рука перевернула меня на спину и, приподняв голову, поднесла к губам металлический край ковша.

Вода частично заливалась за шиворот, я втягивала ее с жадностью, давилась, захлебывалась и пила так долго, что мужчина не выдержал, буркнул «хватит» и убрал ковш.

— Теперь писать, — облизав губы, строго сказала я. Миндальничать тут со мной не собирались, отшибленный бок красноречиво об этом напоминал, и если сразу не выказать определенную принципиальность отношений, потом и необходимого не допросишься.

— Рената Михайловна, — с растяжкой, усмехаясь, произнес похититель, — надеюсь, ситуация вам достаточно ясна и дополнительных объяснений не требует. Вы умная девушка и должны отдавать себе отчет, — вы живы до тех пор, пока не видите наших лиц. Только при этих условиях мы можем сохранить вам жизнь. Я хорошо объясняю?

Как сумасшедшая я закивала головой.

Боже! Меня принимают за дочь Кутепова! Я вывела ее машину из гаража, в полумраке нас оказалось легко перепутать: мы обе худощавы, темноволосы и носим усредненно-традиционную для нашего возраста одежду — джинсы и свитера, что тоже способствовало путанице. Похитители прятались за столбом и особенно не приглядывались — ориентиром служила любимая машина Ренаты.

Тем временем злоумышленник продолжал давить на психику:

— Позвольте нам, оставить вас в живых. Я надеюсь, что вы не станете делать глупостей. Сейчас я развяжу вам руки… вы ведь не станете сдирать повязку с глаз? Потом обрежу скотч на ногах и подставлю вам ведро. Увы, но вам придется делать свои дела в ведро. Или умереть в мокрых штанах.

Я выбрала сухие штаны, жизнь и ведро.

Острый нож бандита легко разрезал путы на руках и ногах, я потерла онемевшие запястья, и мне под ладонь подсунули ведро.

— Делайте свои дела, Рената, я отвернусь, — сказал мужчина и отошел куда-то в противоположную сторону — гаража, сарая, подвала?

На пороге смерти о стыдливости думаешь меньше всего. Три чашки утреннего кофе взывали к действию. Я стремительно оседлала ведро…

— … Теперь поговорим, Рената.

Ведро вынесли, и я была готова к беседе.

— На выбор я могу предложить вам два варианта. Из первого, вы только что выпутались, но я так же легко могу обмотать вас снова. И поверьте, снять липкую ленту, вам не удастся. Минимум двенадцать часов вы будете лежать как мумия…

— Второй вариант? — хрипло спросила я.

— Я делаю вам укол, и вы благополучно проводите эти двенадцать часов в дреме.

— А если вы перепутаете дозировку, и я не проснусь?

— Я не перепутаю, — усмехнулся мужчина.

— Когда вы собираетесь звонить моему отцу? — ни за что нельзя признаваться, что я не Рената. Неизвестно, как поведут себя похитители, обнаружив подмену.

— Ему уже позвонили и сказали, что бы он не делал глупостей, — не связывался с милицией, не вел розысков собственными силами, — и только в этом случае, вы вернетесь к нему целой и невредимой. Сегодня ночью он передаст нам выкуп.

— Ночью? А сколько сейчас времени?

— Два часа дня.

— Ну что ж, тогда я потерплю, — вздохнула я и протянула руки.

Мужчина завел их за спину, — а я так надеялась, что он перемотает трогательно вытянутые запястья у живота! — и туго, рядов в десять, обмотал их скотчем. Для бинтования ног, он, пожалуй, использовал две катушки.

— Я могу попросить вас об одолжении? — после процедуры обматывания, нежно мяукнула я.

— Попробуйте.

— Не могли бы вы, подстелить под меня что-нибудь еще и укрыть потеплее? Меня что-то знобит…

— Конечно, — сказал мужчина и его ноги затопали по деревянной лестнице.

Буквально через минуту он вернулся с ворохом какого-то тряпья. Откатил меня в сторону с матраса, расстелил что-то сложенное в несколько раз, закатил обратно (под головой уже была подушка), и накрыл тяжелым, скорее всего, ватным одеялом. А сверху почти до макушки еще и старое (воняющее псиной) пальто с твердым воротником набросил.

— Так лучше? — спросил заботливо, и я угукнула из-под пыльной кучки. — Еще раз напоминаю, только вы можете позволить нам сохранить вам жизнь. Без глупостей, Рената.

Ах, ах, какое обхождение! Напоили, укрыли, в ведро пописать разрешили… только в лобик поцеловать осталось. Мерзавцы!

Но знобило меня все-таки не на шутку. От странного запаха принесенных покрывал начинало тошнить, но постепенно я согрелась. Несколько раз где-то наверху открывалась дверь, быстрые шаги пробегали по лестнице, кто-то подходил и смотрел, как ведет себя пленница.

Пленница вела себя хорошо. Не роптала, не вопила, не обзывалась, а притворялась спящей. Один раз этот кто-то даже воротник пальто отогнул и глянул — жива ли эта пленница вообще.

Я с трудом сдержала желание плюнуть, так как не надеялась, что попаду.

Не знаю, сколько времени я провела на полу без движения, усыпляя бдительность охраны. Возможно два часа, возможно три. Первое время мужские шаги звучали на лестнице каждые десять-пятнадцать минут, потом все реже и реже. Когда разрыв в обходах увеличился примерно до получаса, я начала действовать.

Точнее так — действовать я начала гораздо раньше, но под одеялом и не так решительно. Откуда глупым мужчинам знать, как крепки у современных женщин синтетические ногти? Клей, конечно, оказался не так крепок, расписной маникюр со стразами не рассчитан на подпиливание десяти слоев скотча, и первый пропил обозначился, когда шесть отвалившихся когтей уже валялись где-то в районе поясницы. Но начало было положено.

Расширяя пропиленную, процарапанную, продавленную длинными ногтями дыру, я, что было силы, напряглась, растянула путы, и получила некоторую свободу движений для рук. Выше запястий они продолжали быть туго стянутыми, но ладони уже шевелились весьма свободно.

Дождавшись очередной проверки, — топ-топ шаги по лестнице и обратно, — я быстро перевернулась на спину и начала сзади, усиленно ерзая, сдирать с себя джинсы. Скребла по пояснице руками, дергалась и изображала змею, сбрасывающую старую кожу.

К счастью, модницы в этом сезоне носили брюки на бедрах, к счастью, эти джинсы были мне чуточку великоваты, иначе, не расстегнув пуговиц, я бы из них не вылезла. Скотч плотно облепил штанины почти до гульфика, носком о пятку я скинула кроссовки, — тонкие и скользкие носки совершенно не мешали процедуре, — и где-то минут через пятнадцать-двадцать, выползла из штанов.

Трусы, хвала небесам, остались на месте.

С руками по-прежнему связанными за спиной, я села на колени, немного отдышалась и начала решать самый важный на нынешнем этапе вопрос: «Бежать сразу или поизображать немного крепкий сон?»

Времени на раздумья почти не оставалось. То, что меня не видно от лестницы, было абсолютно точно. Судя по шагам охранника, меня свалили в какой-то закуток, но скоро бандит снова спустится сюда, так что выбирать приоритеты приходилось наспех.

Первый казался безусловным — ни при каких обстоятельствах нельзя снимать повязку с глаз. Как бы ни было это заманчиво, как бы ни казалось это сейчас легко — достаточно найти какую-нибудь выступающую часть, подцепить скотч и, пусть с волосами, но содрать повязку с лица, — я получу зрение, но определенно потеряю надежду на бескровное разрешение ситуации. Мне ясно дали понять — вы живы до тех пор, пока не видели наших лиц.

И так, темнота остается. Если мои «шалости» будут замечены, в крайнем случае, отделаюсь парой зуботычин и окажусь в позиции «намбе уан». То есть, связанной, в той же позе, на том же матрасе, уже в одних трусах, но живая. Остальное напрямую зависит от того, как быстро я сумею разыскать-нашарить сброшенные брюки и кроссовки, — их надо прикопать под ворохом тряпья возле себя, и втянуть босые ноги под одеяло.

Кроссовки я нашарила ступнями, они валялись, если можно так сказать, «прямо под рукой», и не долго думая, каким-то чудом не перепутав правый и левый башмак, вбила в них ноги. Уф. Теперь штаны. Пятясь задом на шустрый крабский манер, уволокла джинсы под тряпье и, прибрав потяжелевшие от скотча порты в комок, укрылась одеялом. С трудом. Вцепившись в край зубами, попеременно подтягивая то один угол, то другой. Если кто думает, что это легко, пусть сам попробует. С меня семь потов сошло, пока я с одеялом управилась. Только по слабому дуновению сквозняка, я могла руководствоваться правильностью исполнения опаснейшего мероприятия — сквозняк отлично указывал с какого бока тело наиболее открыто, и откуда виднеются голые ноги.

О том, что бы разыскивать вонючее пальтишко и накрываться еще и им, нечего было даже думать. Оставалось только надеяться, что перемена пленницей позы подскажет похитителям правильный ответ — пальтишко сползло само, без помощи извне.

Не знаю какими цветами полыхало мое, разгоряченное усилиями лицо (по всей видимости, самыми отчаянными оттенками бордово-свекольного), поскольку пришедший с проверкой бандит участливо спросил:

— Сильно знобит?

Это был новый голос. Пожалуй, он принадлежал мужчине в возрасте.

— Угу, — кивнула я. — Не могли бы вы укрыть меня снова пальто? С головой.

Странную заботу проявил преступник. Он послушно поднял пальтецо с пола, тряхнул его несколько раз и накрыл до плеч.

— До макушки, пожалуйста, натяните воротник, я попробую заснуть.

— Крепкие нервы, — усмехнулся охранник.

— Нет. У меня подобная реакция на стресс. Он валит меня с ног, и я засыпаю.

— А-а-а, — протянул мужик, — бывает.

И накрыл меня с головой. И я тут же чуть от вони не задохнулась.

Как только шаги охранника стихли где-то за дверью, я осторожно, стараясь сохранить выпуклость покрывал, выползла наружу. Комок из джинсов и скотча остался внутри, древнее на ощупь пальтецо, топорщилось бугром (я даже вывернулась задом наперед и чуть-чуть вздыбила его для достоверности), встала на ноги и снова вернулась к наисущественнейшему вопросу — снимать повязку с глаз или нет? На этот раз временной запас у меня был более длительный.

Приподнять скотч слегка, не удастся. Липкая лента зафиксирует положение, и объясняй потом бандитам, что при их приближении глаза я честно зажмуриваю.

Вряд ли, поверят. Скорее пристукнут. Думай, Соня, думай.

Судя по разговору с молодым бандитом, Кутепов не сознался в том, что произошла ошибка, и пока бандиты спокойны. И Михаил Петрович и Туполев без раздумий заплатят любую сумму за мое освобождение, и в этом я была уверена.

Так стоит пугать похитителей щелкой у глаз или нет?

Пожалуй, все же нет. Неизвестно чем закончиться моя попытка побега, даже с развязанными глазами. Я не знаю, куда меня отвезли, не знаю, как надежно охраняют, и есть ли вообще возможность выбраться отсюда хоть зрячей, хоть нет.

И так, повязка остается на глазах. Но руки освободить стоит.

Крайне осторожно, полу боком, я сделала несколько шажков и уткнулась коленом в стену. Пошарив по ней руками, убедилась, что сложена она из досок, и попыталась двинуться дальше.

Не получилось. Бок уперся в какой-то выступ. Видимо, меня действительно держали в каком-то закутке.

Прижимаясь спиной, перебирая руками и осторожно, проверяя ступнями (эх, надо было в носках оставаться!) пол, я обогнула угол стены и сразу наткнулась на дощатый ящик. Он тихонько брякнул, — я замерла, — и успокоился.

Присев на ящик, я приспособила руки на его край, и начала с усилием тереть, приподнимать, скатывать скотч. Поддавался он туго и со скрежетом. Я пыхтела, скотч и ящик скрипели, казалось, от этих звуков зашевелилась вся вселенная. Нет, охранники не подавали признаков жизни, это я чувствовала себя скрипящей осью мироздания. Под черепной коробкой создавались странные видения — вокруг меня в пульсирующем танце, кружили звезды, со звоном взрывались сверхновые и уши, словно черные дыры, втягивали в себя любой звук. Ось мироздания боролась с липкой лентой. Критерии несоизмеримы, но иногда песчинка губит паровоз. Застревает в шестерне, крошится на стыке и пускает поезд под откос.

Трудолюбивая ось и край ящика победили липкую ленту. Измочаленный скотч скатался в жгут и сполз с рук.

Перевести руки в нормальное положение получилось только с болью. Вывернутые назад плечи привыкли к этому положению и ныли как два огромных свежих синяка. Но боль глушилась радостью, ощупывать темноту не задом или полу боком, а своим порядком, это счастье — растопырить десять пальцев и вперед!

А впрочем… зачем растопыривать? Освобожденные пальцы способны выполнить и более тонкий маневр.

Осторожно поддев последним уцелевшим когтем край липкой ленты, я немного отлепила ее от щек и — о чудо! — прозрела! Картонный панцирь скотча легко зафиксировал прореху, прореха же легко убиралась стоило только чуть-чуть надуть щеки. И это было замечательно. Для появившихся внезапно бандитов я должна остаться послушно-ослепшей. То есть, если враг рядом, Соня надувает щеки и повязка прилипает обратно, если врага нет, Соня отважно исследует территорию: качественно втянутые щеки позволяют увидеть не только колени и пузо, но грязный земляной пол, а так же всевозможные ямы и препятствия.

И так — судя по полу и обилию мусора, я была в сарае, судя по препятствиям, сарай служил схроном для всяческих сельскохозяйственных приспособлений. Отпущенное на волю колено тут же зацепило какую-то палку. При ближайшем рассмотрении через щелку, палка оказалась граблями.