Он оказался в чужой власти. В этом не было никакого сомнения. Посадочная капсула была запрограммирована таким образом, чтобы в нужное время пролететь мимо спутника, но он быстро обнаружил, что она сбилась с этого курса. Отклонения никогда не бывают случайными. Посадочная капсула приобрела скорость и направление, не предусмотренные программой, а значит — что-то притягивало ее. Он отметил это. С ледяным спокойствием он ни на что не рассчитывал и ко всему был готов. Скорость уменьшилась. Он с близкого расстояния увидел поблескивающий борт огромного чужого спутника.

Металл коснулся металла, стыковка осуществилась.

В металлической оболочке спутника открылся люк. Капсула Мюллера вплыла внутрь.

И остановилась на возвышении в огромном, напоминающем пещеру зале — высоком, шириной и длиной в несколько сотен метров. Мюллер в космическом скафандре вышел наружу. Привел в действие гравитационные прокладки, так как сила притяжения здесь, как он и предполагал, была почти незаметной. Во мраке он различил слабое пурпурное зарево. Тишина стояла могильная, и в то же время что-то билось вдалеке, словно балки и распорки спутника сотрясало чье-то мощное дыхание.

Несмотря на работу гравитационных прокладок, голова у него кружилась, пол раскачивался под ногами. Он не мог избавиться от впечатления, что его окружает бурное море, огромные волны накатывают на изъеденные берега, водная масса в своем шарообразном, глубоком ложе волнуется и шумит. Мир содрогается от этого груза.

Он ощутил, как холод проникает под его обогреваемый скафандр. Его влекла вперед какая-то неодолимая сила. Он шел неуверенно, и в то же время с облегчением и удивлением замечал, что ноги послушны ему, хотя он и не в полной мере сохраняет над ними контроль. Близость чего-то огромного, чего-то волнующего, подрагивающего, дышащего была все ощутимее.

Он шел, погруженный во мрак, будто по набережной. Наткнулся на невысокое ограждение — темно-красную полосу на фоне угольной тьмы — прижался к ней ногой и дальше уже шел вдоль нее. В одном месте он поскользнулся и когда ударился локтем об ограждение, вся конструкция отозвалась потревоженным металлом. Нечеткое эхо вернулось к нему. Словно сквозь лабиринт он шел дальше по коридорам и череде комнат; то там, то здесь поднимался на мостики, переброшенные над темной бездной, по некрутым лестницам спускался в просторные залы, потолки которых были еле видны.

Ничего не опасаясь, он шел так, полный уверенности в себе. Правда ориентировки почти никакой не было. Он не знал, какова внутренняя планировка этого спутника. Он даже не мог понять, для какой цели служат внутренние переборки. От этой близости скрытого гиганта плыли бесшумные волны и делались все сильнее. Он содрогался от их давления, пока не выбрался на какую-то центральную галерею и, глянув вниз, не увидел в тусклом голубоватом полусвете уменьшающиеся по мере удаления бесчисленные этажи и глубоко под его балконом этакий огромный бассейн, а в этом бассейне — нечто гигантское, полыхающее искрами.

— Вот я, — сказал он. — Ричард Мюллер. Человек с Земли.

Он сжал руки на парапете и смотрел туда, вниз, готовый ко всему. Может, это огромное создание шевельнется, двинется? Откашляется? Отзовется на языке, который ему доступен? Но он ничего не услышал, но ощущал многое: постепенно он понял, что происходит какой-то контакт, общение, беседа.

Он почувствовал, как его душа просачивается сквозь поры кожи.

Это было неприятно, но он предпочел не сопротивляться. Он охотно раскрывался, не жалея себя. Кошмарное чудище под ним высасывало из него его сущность, словно пило из отвернутых кранов его энергию — и не могло насытиться.

— Ну, пожалуйста! — произнес он, и эхо от его голоса задрожало вокруг, отражаясь, изменяясь. — Пей! Тебе нравится? Это ведь горький напиток, правда? Пей! Пей!

Колени его подгибались, и он оперся о балюстраду, прижав лоб к ее холодной поверхности. Источник его эманации иссякал.

Но теперь он отдавал свое «я» с радостью. Поблескивающими капельками из него выцеживалось все: его первая любовь и первое разочарование, майский дождь, страсть и боль. Гордость и надежды, тепло и холод, пот и кровь. Запах разомлевшего тела, прикосновение гладкой ухоженной кожи, гром музыки, музыка грома, бархатистость волос под его пальцами, уравнения, начертанные на губчатом грунте. Фыркающие верблюды, серебряные струйки крохотных рыбок, башни Второго Чикаго, бордели подземелий Нового Орлеана. Снег. Молоко. Вино. Голод. Пламя. Страдание. Сон. Печаль. Яблоки. Свет. Слезы. Фуги Баха. Шипенье мяса на огне. Смех стариков. Солнце почти за горизонтом. Луна над морем. Свет иных звезд, стартующие корабли, летние цветы на краю ледника. Отец. Мать. Иисус. Полдень. Ревность. Радость.

Он выдавливал из себя все это и значительно большее. И ждал ответа. Но напрасно. А когда ничего не осталось в нем, он обвис на балюстраде, лицом вниз, изможденный, пустой, слепо уставившийся в бездну под ним.