Как раз когда мы подходили к Земному Мосту через Талию, Олмэйн впервые обошлась со мной бессердечно. По природе она была бессердечным человеком, и я не один раз убеждался в этом в Паррише. Но теперь, когда мы уже много месяцев странствовали как Пилигримы, пробираясь через горы, на восток от Парриша, а потом вниз по Талии к Мосту, она спрятала свои коготки. До вот этого момента.

Нас остановил отряд Завоевателей, который шел на север из Африкии. Их было около двадцати, высоких, с суровыми лицами, исполненных чувства гордости за то, что теперь они хозяева Земли. Они подъехали в блестящей крытой машине их собственного производства, с маленькими окнами, длинной и узкой, передвигавшейся на толстых, песочного цвета гусеницах. Уже издалека мы видели, как эта машина приближается к нам, поднимая облако пыли.

Было жарко. Даже небо было цвета песка, все исполосованное отблесками тепловых излучений и страшными бирюзово-золотистыми росчерками энергетических потоков.

Нас было, наверное, человек пятьдесят. Мы стояли спиной к Талии, а континент Африкия лежал перед нами. В нашей группе были самые разные люди: были и Пилигримы, как Олмэйн и я, которые совершали свой переход к священному городу Иорсалему, были здесь и случайные люди, перекати-поле, мужчины и женщины, которые перебирались от континента к континенту просто потому, что больше им делать было нечего. Я насчитал среди нас пять бывших Наблюдателей, а также узнал несколько Указателей, Часового и пару Коммуникаторов, Писателя и даже несколько Измененных. Мы собрались вместе, уже заранее уступая дорогу Завоевателям.

Земной Мост не очень-то широк, и поэтому по нему не может пройти сразу много народа Хотя, в обычные времена, движение по нему было двустороннее, но сегодня мы боялись идти вперед, пока Завоеватели были так близко. Так мы и стояли, будто связанные друг с другом, глядя, как приближаются Завоеватели.

Один из Мутантов, отделившись от группы своих собратьев, направился ко мне. Для Мутанта он был на редкость маленького роста хотя и широк в плечах. Кожа на его лице, казалось, была слишком сильно натянута; глаза большие, с зеленым ободком, волосы на его голове росли пучками, а носа на лице совсем не было видно, так что казалось, что ноздри его начинаются прямо у верхней губы. И все же, несмотря на это, внешность его не казалась мне гротескней, чем у большинства Мутантов… Он произнес почти шепотом:

— Как вы думаете, Пилигрим, нас надолго здесь задержат?

В былые дни никто, вот так запросто, а тем более Измененный, не мог бы обратиться к Пилигриму. Для меня, собственно, все эти традиции не имели значения, но Олмэйн с возмущением отпрянула.

Я сказал:

— Мы подождем здесь, пока наши хозяева позволят нам пройти. Разве у нас есть выбор?

— Никакого, друг, никакого.

Услышав слово «друг», Олмэйн вскипела и сердито взглянула на Мутанта. Он повернулся к ней и было видно, что он разъярен, потому что под блестящей кожей на его щеках вдруг неожиданно вспыхнули шесть параллельных полос алого цвета. Но он только вежливо поклонился ей и сказал:

— Позвольте представиться. Я Бернальт, бессоюзный конечно, уроженец Найруби в Центральной Африкии. Я не спрашиваю ваших имен, Пилигримы. Вы направляетесь в Иорсалем?

— Да, — сказал я, потому что Олмэйн демонстративно повернулась к нему спиной. — А ты? Возвращаешься после странствий домой в Найруби?

— Нет, — сказал Бернальт. — Я тоже иду в Иорсалем.

Меня мгновенно охватило чувство враждебности и отчуждения, а симпатии, которую он вызвал во мне, будто и не бывало. Я уже раньше путешествовал с Мутантом, хотя он оказался и не настоящим. Он тоже был полон обаяния, но с меня было достаточно.

Я спросил:

— Могу я поинтересоваться, какое дело может быть у Измененного в Иорсалеме?

Он услышал прохладные нотки в моем голосе, и взгляд его красивых глаз опечалился.

— Нам тоже разрешается посещать священный город, если вы помните. Даже нам. Вы опасаетесь, что Мутанты захватят Храм Обновления опять, как это случилось тысячу лет назад, когда нас низвергли и лишили нашего союза? — Он резко рассмеялся. — Я никому не угрожаю, Пилигрим. У меня отвратительное лицо, но оно не опасно. Да поможет тебе Провидение найти то, что ты ищешь, Пилигрим. — Он слегка поклонился в знак уважения и пошел обратно к другим Мутантам.

Разъяренная, ко мне повернулась Олмэйн.

— Зачем ты разговариваешь с этими мерзкими существами?

— Этот человек сам подошел ко мне. И он был доброжелателен. Нас здесь всех свела одна беда, Олмэйн, и…

— Человек, человек! Ты называешь Мутанта человеком?

— Но ведь они люди, Олмэйн.

— Ну, это как посмотреть, Томис. Я испытываю отвращение к таким монстрам. У меня мурашки идут по телу, когда они находятся около меня. Если бы это было в моей власти, я бы вышвырнула их с нашей планеты!

— А как быть с терпимостью к ближнему, которую Летописец должен поощрять?

Она вспыхнула, услышав издевку в моем голосе.

— От нас не требуют любить Мутантов, Томис. Это одно из проклятий, которое лежит на нашей планете — пародия на человечество, враги правды и красоты! Я презираю их!

И такое отношение к ним не было исключением из правила. Но у меня не было времени, чтобы упрекать Олмэйн в нетерпимости. Машина с Завоевателями была уже совсем близко. Я надеялся, что мы продолжим путь, как только она проедет. Но она замедлила ход и остановилась, из нее вышли несколько Завоевателей. Они неторопливо подошли к нам, их длинные руки болтались по бокам как плохо натянутые веревки.

— Кто здесь, главный, кто лидер? — спросил один из них.

Никто не ответил, потому что мы все путешествовали порознь.

Завоеватель нетерпеливо спросил, выждав немного:

— Нет лидера? Очень хорошо. Тогда вы, все, слушайте. Дорога должна быть очищена. По ней движется конвой. Возвращайтесь в Палерму.

Голос его был спокоен. Завоеватели никогда не разговаривали безапелляционно или повелительно. В них была та уравновешенность и уверенность, какая обычно бывает у настоящих собственников.

Писатель вздрогнул, челюсти его сжались, но он ничего не сказал. Некоторые из тех, что стояли у обочины, казалось, хотели возразить. Часовой отвернулся и сплюнул. Человек, у которого на лице была отметка разбитого в пух и прах союза Защитников, сжал кулаки и явно подавил в себе приступ ярости. Измененные шептали что-то друг другу. Бернальт горько улыбнулся мне и пожал плечами.

Вернуться в Палерму? День напрасной ходьбы по такой жаре! Ради чего?

Но Завоеватель небрежным жестом приказал нам расходиться.

Вот тогда-то Олмэйн и проявила жестокость по отношению ко мне. Она сказала мне тихо:

— Объясни им, Томис, что ты на службе у Прокуратора Парриша, и они пропустят нас.

Ее темные глаза излучали презрение и издевку.

Плечи мои опустились, будто она водрузила на них еще десять лет жизни.

— Зачем ты это делаешь? — спросил я.

— Жарко. Я устала. Это идиотизм — посылать нас обратно в Палерму.

— Я согласен. Но я ничего не могу изменить. Зачем же причинять мне боль?

— Разве правда причиняет боль?

— Я не служу им, Олмэйн.

Она засмеялась:

— Ах, как красиво ты говоришь, Томис. Но ты делаешь это, да, да! Ты продал им документы.

— Чтобы спасти Принца, твоего любовника, — напомнил я ей.

— Но ты имел дело с Завоевателями, тем не менее. Мотивы не имеют значения, остается факт.

— Прекрати, Олмэйн.

— Ты мне уже приказываешь?

— Олмэйн…

— Подойди к ним, Томис. Скажи им, кто ты такой, и пусть они нас пропустят.

— Конвой сметет нас с дороги. В любом случае я не могу повлиять на Завоевателей. Я не человек Прокуратора.

— Я умру до того, как вернусь в Палерму.

— Тогда умри, — устало сказал я и повернулся к ней спиной.

— Предатель! Продажный старый глупец! Трус!

Я притворился, что мне безразлично, что она говорит, но слова ее жгли мне спину. В них не было лжи, но была злоба. Я ведь действительно был у Завоевателей, я ведь действительно имел с ними дело, я действительно предал союз, который приютил меня и я-таки нарушил негласный закон, который призывает к настойчивой пассивности — как единственному способу протеста против поражения Земли. Все верно. И все же как несправедливо было именно с ее стороны упрекать меня в этом! Я не размышлял о высоких материях патриотизма, когда нарушил закон. Я просто пытался спасти человека, к которому я был привязан, и больше того, человека, которого она любила. Отвратительно, что Олмэйн обвиняла меня теперь в предательстве, просто чтобы помучить меня и просто из-за раздражения, вызванного жарой и пыльной дорогой.

Но эта женщина хладнокровно убила собственного мужа. Почему она не может изрыгать злобу и по пустякам?

Завоеватели знали, как разговаривать с нами. Мы поплелись обратно в Палерму, в унылый, знойный, сонный городишко. Но в этот вечер, будто в утешение нам, городок приглянулся пяти Воздухоплавателям, которые пролетали над ним, и они снова и снова появлялись в безлунном небе, трое мужчин и две женщины, и парили там, как хрупкие и прекрасные призраки. Я стоял и наблюдал за ними больше часа, пока душа моя, казалось, покинула меня и умчалась в небо, чтобы присоединиться к ним. Их огромные мерцающие крылья едва затеняли свет звезд; а их белые угловатые тела выписывали изящные дуги, руки были тесно прижаты к бокам, ноги вместе, а спины немного выгнуты. Они напомнили мне об Эвлуэле и расшевелили во мне печальные воспоминания.

И вот Воздухоплаватели пролетели в последний раз и исчезли. Вскоре после этого на небе появились две искусственные луны. Тогда я пошел в наш приют, и вскоре Олмэйн попросила разрешения войти.

У нее был виноватый вид. В руке она несла восьмигранную бутылку зеленого вина, не Тальянского, а откуда-то с других звезд, купленного несомненно по дорогой цене.

— Ты простишь меня, Томис? — спросила она. — Давай выпьем, я знаю, ты любишь такое вино.

— Было бы лучше, если бы я не слышал тогда тех слов и не видел бы сейчас этого вина, — сказал я ей.

— Ты знаешь, я бываю вспыльчива. Прости меня, Томис. Я сказала глупые, бестактные вещи.

Я простил ее, в надежде, что так будет легче путешествовать, и мы выпили почти все вино, а потом она отправилась спать к себе в комнату. Пилигримы должны быть целомудренными. И дело не в том, что Олмэйн никогда не разделит ложе с таким старым сморчком как я, но законы нашего теперешнего союза отмели даже возможность такого вопроса, так что он отпал сам собой.

Долгое время я лежал с открытыми глазами, и на меня давила тяжесть вины. В порыве нетерпения и гнева Олмэйн попала в мое самое больное место — я был предателем человечества. И почти до рассвета я боролся с этой мыслью.

— Что я сделал?

— Я рассказал Завоевателям о существовании некоего документа.

— У Завоевателей было моральное право на этот документ?

— Он рассказывал о том, как унизительно обращались наши предки с их соотечественниками.

— Почему же тогда нельзя было допустить, чтобы этот документ попал к ним?

— Нельзя помогать Завоевателям, даже если они имеют моральное преимущество.

— Маленькое предательство — это очень серьезная вина?

— Маленьких предательств не бывает.

— Возможно, необходимо взвесить сложность ситуации. Я ведь поступил так не из любви к врагу, а чтобы помочь другу.

— И тем не менее, я сотрудничал с врагом.

— Это бесстыдные, самоуничижающие шлепки грешной гордости.

— Но я чувствую свою вину, мне стыдно.

Вот так я и провел ночь. Когда наступил день, я поднялся, посмотрел на небо и попросил Провидение помочь мне найти искупление в водах Дома Возрождения в Иорсалеме, когда мы туда придем. Потом я пошел разбудить Олмэйн.