– Ничего. Я сказала, что не это имела в виду. Прости меня. Пожалуйста, забудем об этом.

Она все время отводила глаза, и от этого холод побежал по моей спине.

– Так ты думаешь, я убил его! О, черт! Ты же об этом думаешь, да?

Она схватила мои руки и прижалась ко мне.

– Меня это не волнует, если даже это и так! – закричала она. – Меня это не волнует. Я только хочу быть с тобой. Больше ничего!

– С ума сойти, Веда. Так ты все это время думала, что я убил его?

– Меня это не волнует. – Она отошла в сторону. – Ну хорошо, ты не убивал его. Говорю же, мне это без разницы.

Она заплакала.

– А теперь послушай, детка, ты должна поверить мне. Его убили, пока я искал пудреницу. Я был на статуе, когда прозвучал выстрел. Я пришел туда. Он сидел за своим столом. Пистолет лежал перед ним. Вот как все было. Ты должна поверить мне!

– Конечно, дорогой. – Она смахивала слезы. – Конечно, – говорила она мне как ребенку, утверждавшему, что он только что видел привидение.

– Это безумие. Если ты не веришь мне – тогда понятно, насколько плохи мои дела.

– Но я верю тебе. Не начинай сначала, дорогой. Пожалуйста… уже светает. Нам нужно двигаться.

– Если ты думаешь, что я убил Бретта, какого же черта ты поехала со мной? – орал я на нее.

– Для меня не имеет значения, что ты сделал или сделаешь. Я ничего не могу с этим поделать. Меня это не интересует. Ты для меня – все.

Я схватился за голову:

– О\'кей, значит, я для тебя – все. Отлично. Но я не убивал Бретта.

– Хорошо, дорогой.

Я смотрел, как она относит и убирает посуду. Единственное, что я знал, – что она все равно не верит мне. Она думает, что я пришел туда и пристрелил Бретта и врал ей, рассказывая, что произошло. Может, и Мик думал то же самое.

Я подошел к ней, когда она садилась в машину.

– Послушай, Веда, я дам тебе вескую причину понять, что я не убивал Бретта. Я же пришел туда, чтобы забрать двадцать пять тысяч долларов, – помнишь? Ну, так я же не получил их. Думаешь, я откажусь от таких денег ради удовольствия пристрелить его?

– Он должен был приготовить их для тебя. Никто не упоминал об этом. Не думаешь, что их украли?

Я отшатнулся. Словно пропустил в лицо хороший удар.

– Точно! – воскликнул я. – Вот почему его убили! Кто-то узнал, что он собирается расплатиться со мной, и приложил его!

– Да, – сказала она, но по-прежнему не взглянула на меня.

Оторопев, я не понял, затем схватил ее и встряхнул как следует.

– Так ты думаешь, я взял их? Ты думаешь, я пришел туда и убил Бретта, чтобы у меня были и деньги, и клинок? Так?

– Пожалуйста, дорогой… Мне больно.

И тогда меня осенило.

– Гормэн! – закричал я. – Он знал. Я сказал ему! Он знал, что я отправляюсь туда. Он знал, что Бретт заплатит мне двадцать пять штук. Я сказал ему, как последний идиот. Он мог это устроить. Он пришел туда и пристрелил Бретта, зная, что я поблизости, чтобы сесть за решетку. Это был Гормэн!

Ее неожиданно захватило мое возбуждение, и она сама уже не отпускала меня.

– О, дорогой, скажи мне, что ты не делал этого. Нет, не делал! Я вижу теперь, что не делал. Какой дурой я была! Я думала – уже не важно, что я думала! Я так волновалась. Прости меня, дорогой. Пожалуйста, прости меня.

– Не за что просить прощения, – ответил я и прижал ее к себе. – Это был Гормэн. Это должен был быть Гормэн.

– Мы поговорим в пути. Нам нужно ехать, Флойд. Посмотри, уже почти светло.

– Гормэн, – повторял я уже самому себе, продвигаясь по дороге, представлявшей собой две колеи. – Все сходится. Что ты знаешь о нем, Веда? Он нуждался в деньгах?

– Иногда. Он играл. Бойд часто выручал его.

– Давай попробуем обмозговать это. Мы знаем, что Бойд хорошо платил ему за то, чтобы он молчал насчет клинка. Смотри, могло быть так: когда я велел ему забрать у Бойда клинок, Бойд мог потребовать свои деньги назад. Клиент опасный, а к тому времени Гормэну, возможно, уже нечего было возвращать. Он мог уже их потратить. Он предложил мне поделить двадцать пять тысяч, которые Бретт обещал мне, но я не согласился. Он был в отчаянии и нашел шанс получить все двадцать пять тысяч, свалив убийство на меня, поехал туда, пристрелил Бретта и забрал деньги до того, как на сцене появился я.

– Ему пришлось поторопиться.

– У меня заняло три минуты, чтобы слезть с птицы, подняться по ступенькам и пройти по террасе. Он мог бы успеть, если деньги были на столе.

– Да, но нам-то что с этого? – горько напомнила она. – Мы ничего не можем сделать. Никто не поверит нам.

– Искать, всегда искать. Это по моей части. Если я сумею доказать, что Гормэн убил Бретта, я чист. И именно это я и собираюсь сделать.

– Но как? Ты не можешь вернуться туда.

– Через пару недель шумиха уляжется. Тогда я вернусь.

– Но ты не можешь загадывать, Флойд. Мы не знаем, что случится за эту пару недель.

Конечно, она была права.

Солнце уже взошло над холмами, когда мы увидели лачугу. Если бы мы не присматривались к окружающим нас дебрям, мы бы не заметили ее. Запрятанная за деревьями, она представляла собой неплохое убежище в миле от дороги.

– Вот! – воскликнула Веда. – Если там никого нет, это просто идеально!

Я остановил машину и вышел.

– Подожди здесь. Я осмотрюсь.

– Возьми оружие, Флойд.

– По-твоему, я кто – гангстер? – ответил я, но послушался.

Лачужка была пуста и выглядела так, словно нога человека не ступала в нее несколько лет. Это ее нисколько не портило. Она была защищена от воды и ветра, и все, что надо было сделать, так это вымести пыль. Сзади нашелся большой навес, под которым все же отыскались следы цивилизации: жаровня, стогаллоновая канистра и рядок сгнивших кадушек.

Я махнул Веде, и она подвела машину.

Мы вместе исследовали лачугу.

– Идеально, – возбужденно объявила она. – Они никогда не подумают искать нас здесь. Мы в безопасности, дорогой. Я уверена, теперь мы в безопасности.

На то, чтобы обжиться в нашем новом жилье, ушло не больше двух дней. Мытье полов, уборка, починка скамеек, плита и рубка дров – все эти хлопоты помогли нам забыть на время о Бретте. Мы даже не слушали радио.

Но на второй вечер в лачуге, когда мы сидели в сумерках и смотрели, как солнце спускается за холмы, Веда вдруг сказала:

– Включи радио, Флойд. Мы живем с тобой в раю для дураков.

– Похоже на отпуск. Но ты права. Похоже, ты всегда права.

Я прошел под навес, где мы спрятали «бьюик», принес радио и поставил его на деревянный ящик между нами. Я настроил его на полицейскую частоту, и добрых полчаса мы слушали в эфире всякую чушь, никаким боком нас не касавшуюся. Потом я переключил на станцию в Сан-Луис-Бич, и следующие полчаса мы уже слушали танцевальные мелодии из казино – и все так же ни слова о нас.

– Что ж, не выключай, – сказала Веда. – Я приготовлю ужин.

Я все сидел и слушал, пока она поднялась и прошла в дом. Всякий раз, как музыка останавливалась, я напрягался и думал: «Вот оно. Вот они прерывают свои передачи». Но они не делали этого. Они все по-прежнему продолжали крутить горячие мелодии, словно Флойда Джексона и не существовало вовсе.

Мы уже поужинали, а радио все игнорировало нас.

– Видишь, они забыли про нас, – сказал я. – Они потеряли к нам всякий интерес, как я и говорил. Могу поспорить, что если бы мы купили сегодняшнюю газету, то не нашли бы в ней ни малейшего упоминания о нас.

– Удивительно, – сказала она, собрала тарелки и снова скрылась в лачуге.

Снаружи сидеть было уже слишком темно, так что я принес радио в дом и закрылся на ночь. Веда развела огонь. По ночам на такой высоте было довольно холодно, да и с моря тянул сырой ветер. Она пристроилась на коленях перед огнем, я сел за ней. Внутри у нас царил уют, и, глядя на нее теперь, на то, как свет от пламени играет на ее лице, я неожиданно впервые в жизни почувствовал себя полностью умиротворенным.

Это было странное чувство, и оно удивило меня. Я все время кружился, делал дела; лгал, обманывал, хитрил, добывал и терял деньги, играл с огнем. Так было всегда – с тех пор, как я помнил себя. За тридцать с лишним лет в жизни набирается уже много вех, и большую часть из них лучше забыть. Вехи, отмечающие все то, что я делал, видел, любил и ненавидел. Темных пятен больше, чем светлых. Лица из прошлого: давно забытые лица, неожиданно всплывающие из темноты и напоминающие мне кто о чем: очередная темная история, или нарушенное обещание, или что-то еще – словно листаешь страницы запретной книги. Шантаж, легкие деньги, слишком много выпивки, пробивание себе дороги из неприятностей. Самооправдание своих поступков, не важно, насколько честных. Эгоизм. Женщины – всегда вне фокуса, всегда безликие; смех, нервная сигарета, длинные, узкие ноги, разорванное платье, неуловимый парфюм, родинка полумесяцем, ногти, впивающиеся мне в плечи, белая кожа и волосы: светлые, темные, рыжие, серебристые. «Ты же всегда был падок на баб». Скорее ближе к тридцати, чем к двадцати, блондинка, страстная и нетерпеливая. «Есть вещи, которые человек делать не должен. Он не должен брать денег с женщин». Удивляясь, когда она верила мне. Незаметно ухмыляясь, когда нет. Это не трудно, когда кладешь в карман живые деньги. Темное пятно.

«Это последнее. Гад, больше ты ничего не получишь от меня! – Еврейка роется грязными руками в своем меховом пальто. – Тридцать долларов… я граблю себя». Поэтичное правосудие, как все это представлялось тогда; презренное деяние, как это видится теперь. Пустые карманы. Тяжелая привычка к курению и выпивке. Шантаж. «Это письмо… некоторые издержки, конечно. Я же не могу работать за так». И теперь еще убийство. Каждая новая ступень ведет вниз и никогда наверх. «Пристрелите его, как бешеную собаку». Убийство. «Внимание всем машинам… задержать до выяснения обстоятельств». Удивленный взгляд в мертвых и пустых глазах; маленькая синяя дырочка в центре лба. «Если они поймают тебя, они тебя убьют». И Веда. «Меня это не интересует. Ты для меня – все». Светлое пятно.

Это было действительно странное чувство.

Вдруг Веда сказала:

– У нас заканчивается еда.

Ее голос поразил меня, словно в темной комнате неожиданно включили свет.

– Что ты говоришь?

– У нас заканчивается еда.

Об этом я не подумал. Я много о чем не подумал с тех пор, как мы остались вдвоем. Когда она заговорила, ко мне снова вернулось тяжелое ощущение преследования. Рай для дураков, как она сказала. Действительно, дурацкий рай.

– Завтра я иду в Альтадену, – продолжила она, поднимая руки над огнем.

– Нет, – сказал я. – Я пойду.

Она улыбнулась мне через плечо:

– Перестань. Они не обратят на меня внимания. Я только девушка при тебе. А одна я их не заинтересую. Можешь довезти меня до конца грунтовой дороги, а дальше я дойду сама. Оттуда до дороги на Альтадену не больше трех миль. А там меня подбросят.

– Нет, – ответил я.

Мы спорили в том же духе, затем она поднялась и объявила, что идет спать.

– Ты не идешь завтра в Альтадену, – говорил я ей.

– Я иду спать.

На следующее утро я попросил ее составить список того, что нам было необходимо.

– Я только нарублю дров и тогда схожу. Здесь не о чем беспокоиться.

А когда я вернулся с хворостом, ее уже не было. Она забрала «бьюик» и оставила мне записку на столе. Там говорилось, что она вернется так скоро, как только сможет, и чтобы я не беспокоился, и что она любит меня.

Вот тогда я понял, как много она значила для меня, и бросился ей вслед. Но через три мили вниз по колее я вынужден был сдаться. Я знал, что от появления в Альтадене вместе со мной ей будет только хуже. Я также знал, что ее шансы в одиночестве добраться до Альтадены и вернуться были не так уж плохи. Вернувшись к лачуге, я сел и стал ждать. Это был самый длинный день в моей жизни, и, когда солнце начало спускаться за холмы, а она все не возвращалась, я был готов лезть на стену.

Но она вернулась. Когда я уже собирался идти и искать ее, вдали показался свет фар «бьюика». Как только она выскользнула из машины, я схватил ее и прижал к себе. Мне не нужно было ничего говорить, она все поняла и так.

– Прости меня, Флойд. Я бы вернулась раньше, если бы была уверена, что за мной никто не следит. Я все привезла.

– Все хорошо?

– Да. Я купила сигареты и виски, и еду, хватит на неделю, и газеты.

Но мне не понравилось, как она говорила это. Она была непринужденна – слишком непринужденна, – но я ничего не сказал, пока мы не разгрузили машину, и я не поставил ее под навес за домом.

Я вернулся в лачугу и закрыл дверь. В резком свете ацетиленовой лампы она выглядела бледной и встревоженной.

– Они думают, мы просочились через границу, – сказала она, выкладывая продукты. – Газеты на столе. Они думают, мы в Мексике.

Я без большого интереса просмотрел новости. Крупная авиакатастрофа занимала всю первую полосу. Убийство Бретта переместилось на третью. Как она и сказала, газеты сошлись на том, что мы в Мексике. В одной из газет упоминалось, что со счета Бретта были сняты двадцать пять тысяч и что их следов найти не удалось. Это и определялось как мотив убийства.

Пока я читал, меня не покидало чувство, что что-то не так. Веда болтала и готовила ужин, но все это выглядело как-то натянуто, и это пугало меня.

– Ты попала там в неприятности? – резко спросил я. – Что с тобой, Веда?

Она улыбнулась, но улыбка не коснулась ее глаз.

– Никаких неприятностей, дорогой. Все прошло прекрасно. Никто даже не взглянул на меня.

– Ты думаешь о чем-то. О чем?

– Я видела Макса Отиса.

Тишина, как дым, повисла в комнате между нашими взглядами.

– Шофера Гормэна? В Альтадене?

Она кивнула:

– Я была в магазине, покупала продукты. Я видела его через витрину. Он зашел в бар. Он не заметил меня. Я уверена. Но он меня напугал. Что ему надо в Альтадене?

– Если он не видел тебя, то это не имеет значения. Не думаю, что нам нужно беспокоиться об Отисе. Если бы это был Редферн…