Крысиная дыра, называвшаяся моим офисом, располагалась ровно на шестом этаже довольно ветхого строения в мертвой части Сан-Луис-Бич. Шум уличного движения и детские вопли, направленные исключительно в открытое окно моих недорогих апартаментов, от восхода солнца и до самого заката сливались в бесконечный монотонный вой. В качестве приюта для глубоких мыслей эта комната могла поспорить разве что с головой хлыща из третьесортного водевиля.
Из-за этого всю умственную деятельность мне приходилось переносить на темное время суток; вот и последние пять ночей я провел здесь в одиночестве, поигрывая мускулами собственных мозгов и тщетно пытаясь нащупать тропинку из окружавшего меня болота. Но теперь-то уж я действительно попал, и я знал это. Тропинок не было. Чтобы прийти к такому блестящему выводу, мне понадобилась пара ночных заседаний, после чего и стало окончательно ясно, что пора сматывать удочки и завязывать здесь со всеми делами.
Этот вывод явился в десять минут двенадцатого жаркой июльской ночи, ровно через восемнадцать месяцев с той поры, как я появился в Сан-Луис-Бич. Заключение, теперь уже принятое, требовало выпить, и, пока я изучал на свет свою офисную бутыль, убеждаясь, что она пуста, так же как и карманы моих брюк, на лестнице раздались шаги.
Другие конторы – ни на моем, ни на нижних этажах – по ночам не работали. Все они закрывались около шести и находились в таком состоянии до девяти утра. Я да мыши оставались единственными обитателями всего здания, и от неожиданного скрипа ступеней мои соседи бросились по своим щелям. Единственными, кто еще навещал меня в течение последнего месяца, были копы. Не похоже было, чтобы лейтенант полиции Редферн заявился в такое время, хотя, конечно, никогда не знаешь наверное. За Редферном случаются непонятные выходки, и его запросто могла озарить идея немедленно избавиться от меня. Я нравился ему не больше, чем гремучие змеи, – возможно, даже меньше, – и для него в порядке вещей было бы вышвырнуть меня из города в двенадцатом часу ночи.
Шаги были уже в коридоре. В них не было спешки: медленная, размеренная походка, несущая на себе порядочную массу.
Я нащупал в кармане жилета ствол, потом чиркнул спичкой и зажег лампу. Это был последний ствол, и я берег его как раз для такого случая.
Свет из коридора проникал в комнату через матовую стеклянную дверь. Настольная лампа ярко освещала наваленные под ней бумаги, но остальная часть крысиной дыры оставалась в темноте. Тяжелые шаги остановились перед дверью, бросив на ее светлый прямоугольник внушительную тень. Тень была действительно огромна. Плечи полностью загораживали освещенный проем; над тыквообразной головой возвышалась шляпа вроде тех, что носили ребята ножа и топора в те времена, когда я еще пешком ходил под стол.
Невидимые пальцы повернули ручку, дверь отворилась, и я тут же направил на нее свет настольной лампы.
Человек в дверном проеме смахивал на двухтонный грузовик. Он был толст, широк, с круглым, шарообразным лицом, кожа на котором с трудом удерживала тяжелые складки жира. Расчесанные черные усы торчали под носом, словно клюв осьминога, а маленькие черные глазки глядели на меня поверх двух горных жировых хребтов. Ему могло быть лет пятьдесят, не больше. Как и все полные люди, он мучался от тяжелой одышки. Конец его широкой черной шляпы задел за косяк, и, чтобы внести свое гигантское тело в контору, ему пришлось наклонить голову. Стоячий воротник венчал его длинный, плотно сидящий плащ, а ноги были упакованы в безупречно отполированные ботинки с подошвой в добрых полтора дюйма.
– Мистер Джексон? – Его голос звучал скрипуче и неуклюже тонко. Совсем не то, чего бы вы ожидали от туши объемом в баррель на ногах, которые должны были быть каждая толщиной в дерево, чтобы носить все это.
Я кивнул.
– Мистер Флойд Джексон?
Я снова кивнул.
– А! – Восклицание вырвалось вместе с неровным выдохом. Он продвинулся внутрь комнаты, захлопнув спиной дверь. – Моя карточка, мистер Джексон. – И он бросил на стол визитку. Мы двое, да письменный стол занимали почти все пространство комнаты, а оставшийся воздух, казалось, вихрями кружился от его дыхания.
Без малейшего движения я взглянул на карточку. Она не говорила мне ничего, кроме его имени. Ни адреса, ни кто он такой. Всего два слова: «Корнелиус Гормэн».
Пока я смотрел на карточку, он подвинул себе стул. Стул был старый и прочный, но и тот вздрогнул, когда он разместил на нем свою задницу. Когда он сел, свободного места стало чуть больше – ненамного, но ветер в комнате более-менее улегся.
Он сложил свои жирные руки на конце трости. Бриллиант, не так сильно уступавший в размерах дверной ручке, засверкал на его мизинце, словно маяк. Корнелиус Гормэн мог притворяться, но деньги у него были. Я чуял их, а у меня очень острое обоняние, когда дело доходит до денег.
– Я расспрашивал о вас, мистер Джексон, – сказал он, изучая меня своими крошечными глазками. – Я слышал, что вы действительно заслуживаете внимания.
В свой последний визит лейтенант Редферн говорил мне примерно о том же, правда, в более грубых выражениях.
Я ничего не сказал на это, выжидая и удивляясь, как же много он разведал обо мне.
– Мне сказали, что вы хитры и изворотливы; очень, очень изворотливы и скользки, – продолжал он своим скрипучим голосом. – У вас есть мозги, говорили мне, и вы не страдаете излишней прямотой. Вы опрометчивый человек, мистер Джексон, но в вас есть место храбрости и воле, и вас не проведешь. – Он посмотрел на меня поверх своего бриллианта и улыбнулся.
Без всякой причины офис вдруг показался мне далеким от земли и всего живого, а ночь бесконечной и пустынной. Я поймал себя на том, что думаю о кобре, обвившей ветвь кустарника: толстая кобра, почти недвижная и опасная.
– Рассказывают, вы в Сан-Луис-Бич восемнадцать месяцев, – восстановив дыхание, говорил он. – До этого вы работали в сыскном агентстве в Нью-Йорке в качестве одного из детективов. Детектив, работающий в сыскном агентстве, как мне поведали, располагает исключительно выгодными позициями, когда дело доходит до шантажа. Возможно, именно из-за этого вас попросили оттуда. Не было никаких обвинений, просто они убедились, что вы живете на заметно более широкую ногу, чем позволяли бы деньги, которые вам платили. Это, мистер Джексон, и навело их на определенного рода подозрения. Сыскное агентство не может быть слишком милосердным.
Он остановился и с любопытством разглядывал мое лицо, однако это ничего не дало ему.
– Вас попросили оттуда, – продолжал он после паузы, – и вскоре вы стали сотрудником Ассоциации охраны отелей. Затем от одного из владельцев отелей на вас пришла жалоба. Похоже, что с некоторых отелей вы взимали плату, не оставляя им квитанций. У вас нашлось что ответить на это, после чего компания с неохотой пришла к выводу, что преследовать вас было бы безосновательно, и вы отделались простым увольнением. После этого вы поселились у молодой девушки, с которой вы были дружны: у одной из множества, как мне пояснили. Но вскоре она устала давать вам деньги на то, чтобы вы тратили их на других молодых девушек, и вы расстались.
Спустя несколько месяцев вы решили основать собственное дело в качестве частного детектива. По поддельной характеристике вы получили лицензию у поверенного Штата и приехали в Сан-Луис-Бич, поскольку это чистый, здоровый город с незначительной конкуренцией. Вы специализировались на разводах, и некоторое время дело процветало. Однако искушение погреть руки одолевает, как я понимаю, и при разводах. Кто-то пожаловался в полицию, и они провели соответствующие исследования. Но вы весьма изворотливы, мистер Джексон, и вам снова удалось избежать серьезных неприятностей. Теперь полиция мечтает выкинуть вас из города. Они, как могут, мешают вам жить. Они аннулировали вашу лицензию и, судя по всему, сумели отстранить вас от дел: по крайней мере, они так считают, но нам-то с вами это известно лучше.
Я наклонился вперед, чтобы выложить пушку, и невольно мои глаза приблизились к бриллианту. Он мог стоить штук пять, а мог и больше. Ребятам и похитрее Тюфяка Гормэна отрезали пальцы за камешки и в половину такой суммы. Я задумался об этом бриллианте.
– Хотя вы и пытаетесь продолжить работать в качестве частного сыщика, вы лишены всякой рекламы, даже таблички на входной двери. Полиция присматривает за вами, и, если они узнают, что вы по-прежнему взимаете комиссионные, они возьмут вас. До настоящего времени, хотя вы и распространяете слухи через ваших знакомых барменов, что, как и раньше, беретесь за дело и не задаете лишних вопросов, никто этим не заинтересовался, и вам пришлось опуститься до последнего гривенника. Последние пять ночей вы пытались решить нелегкую проблему: оставаться вам здесь или бросить все. И, судя по всему, вы предпочли бросить. Я прав, мистер Джексон?
– Возможно, – проговорил я и откинулся на спинку кресла.
Я был озадачен. Чем-то этот Тюфяк нравился мне. Может, он лукавил; может, он специально сверкал своим бриллиантом, чтобы произвести впечатление, но в нем явно было кое-что и помимо идиотской шляпы и пятитысячного бриллианта. Его маленькие черные глазки предупреждали меня, чтобы соображал я побыстрее. Форма его рта заслуживала отдельного внимания. Поверните лист бумаги ребром к себе, и вы получите представление о его губах. Я бы легко мог представить его сидящим солнечным днем на корриде. Он был бы счастлив, наблюдая за тем, как бык на арене прощается с жизнью. Он как раз из таких. Вид быка с распоротым брюхом вполне бы мог доставить ему удовольствие. Хотя и толст, он был необычайно силен, и мне подумалось, что, если когда-нибудь его пальцам суждено сомкнуться на моей глотке, ему не составит труда сделать так, чтобы из ушей у меня хлынула кровь.
– Не бросайте, мистер Джексон, – сказал он. – У меня для вас есть работа.
Ночной ветерок, залетавший в комнату из открытого окна, приятно холодил мне затылок. Моль выпорхнула из темноты и тщетно билась вокруг настольной лампы. Бриллиант продолжал отбрасывать на потолок замысловатые узоры. Мы смотрели друг на друга. За возникшую паузу можно было спокойно прогуляться по коридору и успеть вернуться.
Наконец я спросил:
– И что за работа?
– Тонкая работа, мистер Джексон. Как раз для вас.
Я просчитал это. Ну, по крайней мере, он знает, что покупает. Винить ему придется только себя.
– Почему вы так думаете?
Он провел по расчесанным усам своим толстым пальцем.
– Потому что это именно такая работа.
Развивать свою мысль он не собирался.
– Ну, давайте рассказывайте, – небрежно проговорил я. – Я на прилавке.
Гормэн перевел дух. Похоже, он ждал затруднений, хотя и должен был догадываться, что я не ссорюсь с людьми с такими бриллиантами на пальцах.
– Я расскажу вам, как слышал это сегодня, – ответил он, – а затем – чего я жду от вас. – Он снова дохнул на меня и продолжил: – Я – театральный агент.
Он должен был быть кем-то подобным. Никому больше не придет в голову надевать широкую шляпу и задирать воротник в такую жару.
– Я присматриваю за интересами нескольких крупных звезд и содержу нескольких помельче, – рассказывал он. – Среди тех, кто поменьше, есть молодая женщина, специализирующаяся на холостяцких вечеринках. Ее зовут Веда Ракc. Род ее деятельности можно определить как стриптиз. Она хорошо играет, иначе я бы не взялся за нее. Это искусство высшего сорта.
Пока он глядел на меня поверх бриллианта, я все пытался придать себе доверчивое выражение, хотя не думаю, что был достаточно убедителен.
– Вчера она была приглашена на вечер, устроенный для своих коллег-бизнесменов мистером Линдсеем Бреттом. – Маленькие черные глазки быстро прыгнули с меня на бриллиант и обратно. – Возможно, вы слышали о нем?
Я кивнул. У меня вошло в привычку знать что-нибудь обо всех в Сан-Луис-Бич, чей доход составлял более пяти тысяч. Бретт имел шикарный дом в нескольких милях от города; последнее крупное владение на Оушен-Райз, где прячется большинство местных миллионеров. Оушен-Райз – извилистый бульвар, обрамленный с обеих сторон пальмами и цветущими тропическими кустарниками и теряющийся в холмах, окружающих предместья города. Дома там выстроены на частной земле и ограждены от остального мира стенами в двенадцать футов. Чтобы пожить на таком бульваре, вам потребуются деньги – много денег. Что касается Бретта, то с деньгами у него все было в порядке: у него их было ровно столько, сколько он мог потратить. Он располагал яхтой, тремя машинами, пятью садовниками и кучей свеженьких юных блондинок. В свободное от вечеринок и шумных приемов, попоек и блондинок время он выгребал деньги из двух нефтяных компаний и сети магазинов от Сан-Франциско до Нью-Йорка.
– После того как мисс Ракс закончила свое выступление, Бретт пригласил ее присоединиться к празднованию, – повествовал Гормэн. – Во время вечера он продемонстрировал ей и своим гостям часть своей коллекции антиквариата. Не так давно он приобрел клинок работы Челлини. Чтобы показать его гостям, он открыл встроенный в стену сейф. Мисс Ракс сидела к нему ближе всех, и, пока хозяин вращал диски замка, она бессознательно запомнила комбинацию. Я бы сказал, она обладает безошибочной зрительной памятью. Клинок произвел на нее неизгладимое впечатление. Она сказала мне, что это самая прекрасная вещь на свете, какую она только видела.
Даже после столь продолжительного рассказа я все еще не имел понятия, каким образом все это может касаться моей персоны. И вообще, я хотел пить. Я хотел спать, наконец. Но я должен был сидеть здесь, под прицелом глаз этого Тюфяка, и не мог сделать и лишнего движения. Я снова стал думать о бриллианте.
– Позднее, когда гости разошлись, Бретт провел мисс Ракс в ее комнату. В заказ входило, что она останется в доме Бретта на ночь, поскольку празднования могли продолжиться и с утра. Оставшись с ней наедине, Бретт повел себя вполне определенным образом. Вероятно, он вообразил, что одержит легкую победу. Она послала его.