Кошмар его существования не окончился, на самом деле он стал еще хуже. Феликс Кассандр, хотя это имя мало, что значило для него теперь, мерил шагами помещение, когда-то бывшее медицинским карантинным отсеком на борту «Гордости Императора». Его кости ныли, каждый сустав пронзала острая боль, его единственное легкое было наполнено кислотно-жгучей жидкостью, которую он периодически сплевывал.

Его сверхчеловеческая структура сохраняла ему жизнь, несмотря на то, что он страстно желал умереть.

Он и Наварра были двумя из примерно дюжины тератов Фабия, уцелевших после атаки на корабль Железных Рук. Наварра лежал в жалком виде в углу карантинного отсека, его мутировавшее тело колыхалось, по мере того как его внутреннее строение срасталось и разваливалось в приступах генетического бунта, конечности его изменили свою форму в ответ на гипер-мутацию его базовых параметров.

Тераты были чуть лучше чудовищ, рычащие, безумные существа, обладающие только основными инстинктами и агрессией, из них только Кассандр и Наварра помнили свои прошлые жизни. Разум Наварры висел на волоске, балансируя на крае сознания и оставаясь верным слову Дорна, только благодаря тому, что Кассандр постоянно пересказывал героическую историю их Легиона, начиная с Победоносного Рома и заканчивая Благородным Мартиусом. Его собственные воспоминания о том, кем он был и откуда пришел, были сильно повреждены, но зато он отчетливо помнил, что сотворил.

Он убил космодесантника лояльного Империуму. Он был ничем не лучше Детей Императора или Железных Воинов. Боль, причиняемая самим его существованием, была ничем по сравнению с этим. Это было его карой, его наказанием, за то, что он уступил перед лицом бедствий. Он был одним из Кулаков самого Императора, непобедимым воином, которого не могли сдержать никакие обстоятельства, и который мог превозмочь любую боль.

Всё это было ложью.

Он поднял свою руку с раздутыми мышцами, плоть была покрыта коростой и гнойными язвами, которые отказывались заживать, так как его разболтанная иммунная система боролась со свежими токсинами. Он содрал всё мясо со своей правой руки и бросил его на пол рваной, воняющей тухлятиной кучей. Ярко красная кровь покрывала кости, пальцы держались на нитках сухожилий и обрывках регенерирующей ткани. Когтями другой руки он нанес на кости извилистые царапины, наслаждаясь агонией самоистязания и понимая, что этого далеко недостаточно для искупления того преступления, которому он позволил произойти.

Перед его глазами всё еще стоял образ легионера с застывшей ненавистью в глазах, чьё горло он разорвал. И ненависть эта была заслуженная. Хотя он содрал мясо с правой руки, он знал, что рука никогда не очистится от крови лоялиста, которую пролила. Он старался сосредоточиться на крови, надеясь, что боль сумеет приглушить ужас от того, что он сделал и чем он стал. Сознание Кассандра стало еще боле беспорядочным, превратившись в калейдоскоп ужасных картинок, словно вытащенных из головы безумца. Мучительные эксперименты, наполненный болью свет в глазах и треск его ломающихся костей, по мере того как его тело продолжало меняться и расти. Восприятие течения времени утратилось, куски воспоминаний перемешались между собой.

Вот он сдирает кожу и мясо со своей виновной руки, и сразу же, он пялится на люмене-полоски в клинически-строгом помещении из белой керамики и стальных балок, покрашенных в раздражающе зеленый индустриальный цвет. Быть привязанным к каталке означало боль, и боль была единственным, чего он хотел теперь. Боль означала побег от себя. Боль была наказанием.

Источник всей его боли наклонился над ним в ореоле сильного света и щелкающих механических рук.

— Ты особенный, дитя мое. — сказал ему Фабий, ручеек темной крови бежал из уголка его губ. — Вы, Кулаки, сохранили свои высшие функции. Прочие стали чудовищами, но не вы двое. Почему бы это, интересно мне знать.

Кассандр хотел дотянуться до сумасшедшего апотекария и вырвать ему глотку, но цепи, удерживающие его на столе в этот раз были слишком прочными для него. Фабий ухмыльнулся своей улыбкой покойника и покачал головой.

— Ты думаешь, я не извлек урока из нашего последнего происшествия? — сказал Фабий, отступая назад и меняя угол наклона каталки, к которой был привязан Кассандр. — «Гордость Императора», конечно, не такой укромный корабль, как «Андроникс», но он оснащен достаточным количеством хорошо укомплектованных медицинских уровней.

В противоположность прошлому логовищу апотекария, это место было хорошо освещено и по оснащению больше походило на стандартный апотекарион. Вдоль стен выстроились приборы, которые Кассандр опознать не мог, но отметил для себя, что большинство было сделано на заказ, и выглядело так, что ни один апотекарий лояльного Легиона не одобрил бы их использование. Изолированные камеры были заполнены колбами из зеленого стекла, в которых плескались мутировавшие до неузнаваемости исчадия, генетические уродцы и кошмарные эмбрионы на разных стадиях развития. Ряды капсул редукторов, каждая с символом Легиона и гравировкой чего-то вроде имени, были помещены в цилиндрический крио-контейнер, наполненный клубами азота. Исследовательские емкости для органов, центрифуги, реторты с пузырящимися колбами и свистящими склянками, плюющиеся и кипящие на рабочем столе серебристого цвета. Вскрытое тело лежало на каталке слева от него, в ворохе собственных кишок. Тело было обезглавлено, но тату на правом бицепсе указывало на принадлежность к IV легиону.

— Теперь изучаешь своих? — сказал Кассандр своими истерзанными челюстями.

Фабий повернулся к расчленённому телу, словно только сейчас вспомнив, что оно вообще тут есть. — Еще до восстания Хоруса. — ответил он.

— Зачем? — пробулькал Кассандр, сгибая кости мутировавшей руки, до болезненной пульсации.

— Потому как нас учили, что мы совершенные создания. — сказал Фабий, отхаркивая сгусток темной слизи и придерживая челюсть. — Но это очень далеко от правды. Мы части чего-то большего, бледные отражения чего-то невероятного. Генетическая структура каждого Легиона содержит в себе часть этого совершенства, и я узнаю все секреты творений Императора.

— Зачем? — повторил Кассандр, зная, что это самый важный вопрос.

— Затем, что я не хочу умирать, — сказал Фабий, распахивая робу и демонстрируя две гноящиеся раны, покрытые смолистой коркой. Раны от меча, но они не заживали. — Солдаты Императора, которые были до нас, Громовые Воины, их генокод нес в себе семя их погибели. А генетически выращенные варвары до них? Им повезло прожить ровно столько, сколько потребовалось их гипер-метаболизму на то, чтобы истребить их. Примархи думают, что их воины бессмертны, но они ошибаются. Мы такие же смертные, как и остальные, нам просто надо больше времени, чтобы умереть. У меня другие планы.

— Ты хочешь жить вечно?

— Конечно, — ответил Фабий, злой от того, что ему вообще был задан подобный вопрос, — А ты разве нет?

— Нет, — прошипел Кассандр, — Я хочу подохнуть каждую секунду.

Фабий наклонился к нему, и Хирургеон выдвинул свои клещеобразные конечности. Бритвенно-острое лезвие теплового резака проснулось к жизни. Куча толстых игл выдвинулось из другой руки, из оставшихся рук выдвинулись сифон для крови и зашивальная машинка.

— Если это и правда так, то почему ты не разбил свою голову о стены камеры? — спросил Фабий, со жгучим интересом школьника в голосе.

У Кассандра был только один ответ.

— Потому что я слаб, — его мощное, мутировавшее, безобразное тело мучительно изогнулось.

— Нет, дитя мое, ты силен, ты очень силен. Прочие сгорели в огне своего сверхметаболизма, но не ты, и не твой брат по Легиону. — проговорил Фабий почти нежно. — Вот почему я снова должен в тебе покопаться.

Тепловой резак опустился, и вновь пришла боль.

Расплата и агония, наказание и боль.

Кассандр был рад им всем.

Кузнец войны Торамино расхаживал по крепостным валам укрепления вокруг зоны высадки, глядя с ранее невиданной злостью, как Пневмашина и его воины пытались бороться с обрушением стен. Трещины расползались, и камень крошился каждую секунду.

Этот мир был настоящим проклятием для возведения стен, и чем быстрее они здесь закончат свои дела, тем лучше. Даже звуковые фильтры его шлема не могли заглушить ужасающий вой ветра, тусклое сияние отдаленного города нервировало Торамино.

Мало того что его лишили законного места в Трезубце, так теперь еще сделали каким-то сторожем. Командующий Стор Безашх, повелитель огневой мощи мало кому доступной, хозяин артиллерии и средств её передвижения и развертывания. То, что его назначили на эту работу, было оскорблением его гордости и чести его рода.

В реальных боевых действиях такое назначение было бы очень важным и почетным, но охрана пустых платформ и путей отступления, огороженных высокими стенами, минными полями и километрами колючей проволоки на пустынном мире не было заданием, которое бы несло в себе почёт и надежды на повышение. Подобное поручение больше подходило низкорожденным вроде Камнерожденного, или, даже скорее, Кроагера.

Глупая выходка Харкора на Гидра Кордатус привела к этой ситуации, но бывший Кузнец войны 23го гранд-батальона был из рода аристократов Олимпии, и высокорожденный болван, всяко был лучше такого безродного ублюдка, как Кроагер.

Торамино остановился и посмотрел внутрь периметра, огороженного крошащимися и провисающими стенами. Лес орудийных стволов, устремленных в небеса, застыл, словно, взметнувшиеся в приветствии руки: гаубицы, бомбарды, «Сотрясатели», мортиры, ракетные батареи и пусковые установки точных ракет-охотников. Оружейники и экипажи сновали вокруг своих орудий, готовые обрушить огненный ливень на любую обнаруженную цель. Правда, лично Торамино ожидал, что цель будет врагом в необычном понимании этого слова.

Его раздражало то, что обстоятельства толкают его на братоубийство, но что кроме ответного удара может сделать благородный воин высоких кровей, загнанный в угол невежеством и завистью глупцов? Он вызвал схематичную картинку города на свой инфо-планшет, её передавали топографические приборы «Кастелянов». Трехмерное изображение города, его построек и координаты колонн Железных Воинов повисло перед ним в воздухе.

С такой детальной информацией Торамино мог сравнять город-гробницу с землей в один миг или уничтожить одно здание, оставив остальные нетронутыми, словно шрам на теле от шрапнели. Он передал данные на системы захвата цели своих оружейников, наслаждаясь своей властью над абсолютной огневой мощью.

Торамино убрал инфо-планшет, так как жалобные стенания ветра изменились по высоте звука, став поле скрипучими и назойливыми. Он ударил ладонью по шлему, изрыгая проклятия и тряся головой, чтобы заглушить звук. Толку от этого не было, звук становился все более раздражающим, Торамино расстегнул замки на горжете, срывая шлем и обнажая свое лицо с патрицианскими чертами и гриву молочно-белых волос.

Он водрузил свой шлем на зубец стены и наклонил голову набок.

Глаза Торамино сузились, пока он в недоумении рассматривал горизонт.

Слабая дымка зарябила на пределах видимости его глаз, пятно зеленоватого света, словно приближающаяся песчаная буря.

— Это еще что такое? — поинтересовался он, перекрикивая плач траурного ветра.

Пертурабо возглавлял шествие, темп которого неизбежно снижался, по мере того как окружающая тьма делала поспешность невозможной. Войска вторжения держались близко друг к другу, колонна бронированных воинов с обнаженными клинками и готовым к бою оружием. Даже среди орды Фулгрима затихли вопли и песнопения. Тяжелые шаги Кузнеца войны Беросса, отражавшиеся эхом от обсидиановых стен, да шорох стекла из контейнеров, несомых смертными последователями Фулгрима постоянно звучали в густой тьме.

Стены оставались равномерно гладкими, но далекие слабые огоньки кружились в их глянцевых глубинах. Они закручивались в спирали как далекие галактики, Пертурабо осознал, что за стенами была целая вселенная звезд, и не было даже двух одинаковых среди них.

Он задумался над их назначением. Были ли мерцающие огоньки всего лишь элементами декора, выражавших уважение со стороны строителей гробницы, или они, возможно, выполняли какие-то неведомые функции. Могли бы они быть самовосстанавливающим механизмом, на подобие Кадмейской цитадели, заражением литобиотическим паразитом или, возможно, остатками древнего архива вычислительных машин? Могло ли всё это строение быть хранилищем данных, своего рода записей некогда могущественной империи, ныне канувшей в небытие? Пертурабо знал лучше других ценность мудрости древних. Разве не по чертежам древнего гения он создал Железную Пещеру?

Этот лабиринт был выстроен по тем же принципам, его запутанность работала одновременно во множестве пересекающихся измерений, и Пертурабо знал, что целеустремленность лучший инструмент для преодоления лабиринта.

И, вдобавок, знание неэвклидовых уравнений Фиренцийца.

Когда древние математики впервые открыли измерения, лежащие за гранью материи, многие традиционные школы дошли до безумия в попытках привести их к эмпирическим законам. Благодаря закодированным пояснениям из дневника Фиренцийца — тоненькой книжки, которую помог ему расшифровать Алый Король — Пертурабо знал секреты управления таких умопомрачительных систем. Это была неточная наука, непостижимая для умов смертных, но возможности его сознания намного превосходили безумных гениев, пытавшихся и проваливших попытки постигнуть чудовищность слов, привидевшихся им во сне или в бреду.

Когда юный Пертурабо впервые поднялся на утесы Лохоса и увидел, что Око Ужаса смотрит на него с другого конца галактики, он уже инстинктивно знал, что существует целая вселенная, лежащая за его адскими границами, место темных чудес и ужасающих открытий. С каждым прошедшим десятилетием и каждым новым знанием, которым он овладевал, её невероятная механика становилась более видимой и понятной. Пертурабо понемногу, слой за слоем, снимал покров загадочности, пока чужеродная механика сердца вихря не открылась ему. Последняя часть ключа была получена при открытии планов в крематории Сабелии, последнего, еретического творения Фиренцийца, и Пертурабо упивался математикой имматериума и неземной геометрии, создавая немыслимые пути и непроходимые глубины Железной пещеры.

То, с чем он тут столкнулся, было того же рода.

Созданное с захватывающими дух изяществом и грацией, в основе оно было тем же самым.

Он сохранял молчание и отрешился от гулких звуков вокруг него, погрузившись в дьявольски сложные вычисления, лежавшие в основе лабиринта. Он не обращал внимания ни на матрицы световых огоньков, снующих внутри стен, ни на испуганные вспышки клубящихся в глубине стен туманностей, он не реагировал ни на течение времени, ни на настойчивый входящий вокс-траффик из-за пределов гробницы.

Фулгрим держался рядом, бросая на него благоговейные взгляды, каждый раз, когда он выбирал поворот, уводя их всё дальше в глубины лабиринта. Их путь вел их то вверх, то вниз, по спиральным аллеям, замыкающихся на самих себя, через камеры, туннели и большие залы, призванные запутать не прошеных гостей. Пертурабо оставался верным своим принципам межпространственного вычисления и вынудил свое врожденное чувство направления передать управление их продвижением интеллекту. Он чувствовал разочарование брата от проваленных попыток составить карту лабиринта в голове. Даже хвастливый Дорн спасовал бы перед Железной пещерой, не говоря уже об этом утонченном ксено-творении невероятной сложности.

Путь через лабиринт был сложным и многоуровневым, скрученным, словно клубок змей и перестраиваясь вокруг него, относительно их дальнейшего продвижения. С каждым шагом Пертурабо ощущал ледяную чувствительность в сердце этого мира, если это вообще было миром, и он начал подозревать, что оно стало относиться внимательнее к их присутствию.

Чтобы не ждало их впереди, сны дремлющего бога или тайный склад интеллектуального оружия, у них не будет достаточно времени разбираться до того, как оно проснется настолько, чтобы противостоять им открыто. Внезапно, в приступе возрастающего прозрения, Пертурабо понял, что он единственный во всей галактике способен пройти этот лабиринт. Даже ксено-гид Фулгрима не мог сделать этого. К неудовольствию Пертурабо, эта мысль несла в себе неизбежную угрозу.

Зафиксировав в уме ориентиры — пространственные, эмпирические и математические, Пертурабо остановил колонну на перекрестке четырех путей. Все они были полностью идентичными, но только один вел к цели.

— Почему мы остановились? — спросил Фулгрим, — Мы уже должны быть поблизости от сердца лабиринта.

— Так и есть, — согласился Пертурабо, — Один из этих путей ведет к неведомому, хранящемуся под центральным куполом, который мы видели снаружи. Остальные — в бесконечное блуждание и безумие.

— Но ты знаешь, какой из них выбрать?

— Я — знаю.

— Так чего же мы мешкаем?

— Беросс, — скомандовал Пертурабо, — Приведи мне Вора.

Громыхающая махина тела Кузнеца войны Беросса вытолкнула трясущегося эльдара вперед, неучтиво ткнув его тяжелым молотом дредноута. Воровато оглядываясь на чудище за своей спиной, Каручи Вора посмотрел на Пертурабо. Проводник выглядел ужасно, тощим и больным, как будто жизнь вытекала из него с каждым шагом, сделанным в лабиринте.

— Мой повелитель? — промямлил Вора.

— Огоньки в стенах, — сказал Пертурабо, — Что они такое? — Это сложно объяснить, лорд Пертурабо, — проговорил Вора, — Мой народ не возводит стен из камня и стали, как вы.

— Да, вы выращиваете их из какого-то био-полимера. — сказал Пертурабо, — Я разрушил немалое их количество за прошедшие годы. Но отвечай на вопрос. Что за огоньки в стенах?

— Какое имеет значение способ строительства этого места? — отрезал Фулгрим, выдавая свое нетерпение, прежде чем Вора успел ответить.

— Это имеет значение, потому что я так сказал. — ответил Пертурабо, ухватывая Каручи Вора за балахон и ставя его перед четырьмя путями. Каждый был тёмен, ничем не отличаясь от сотен других, которые они прошли до этого.

— Который? — спросил Пертурабо, плавно опуская руку ему на плечо.

— Милорд? — прошелестел Вора.

— Который? — повторил Пертурабо, — Мы почти в сердце гробницы, так что я хочу, чтобы ты сказал мне, который путь приведет нас к цели.

Каручи Вора нервно обернулся на Фулгрима, как и предвидел Пертурабо, и нерешительно поднял руку, указывая на второй проход слева.

— Этот. — сказал Эльдар.

— Неправильно. — ответил Пертурабо, ломая ему шею.

Чувство клаустрофобии в крепости Железных Воинов было подавляющим, и кишки Юлия Кесорона корчились в попытке выскочить из тела, при каждом шаге по её внутреннему двору. Словно пойманный хищник, он не привык к ограничениям или бездействию за высокими стенами. Мудрец однажды сказал ему, что бездействие есть смерть, и это было лучшим отражением сути Детей Императора.

Повелитель Распутства снял с их глаз завесу мирских условностей, показав им безграничные миры ощущений и потворства. Немыслимые излишества во всем: шуме, музыке, кровопролитии, гедонизме, истязаниях, насилии, обожании и, более всего, в поклонении. Каждая секунда, не проведенная в потакании ранее запретным желаниям, была просто потерей времени, и Юлий Кесорон уже давным-давно решил, что ни одно запретное желание не останется в стороне от его внимания.

Оставив скучных Железных Воинов за их непроницаемыми стенами, Юлий вывел свои три тысячи воинов на площадь перед гробницей, позволив им осквернять и разрушать всё в пределах досягаемости. Юлий упивался ощущением неиспользованной силы, текущий сквозь планету как маслянистая вода сквозь рыхлый песок. Он крушил кристаллические статуи и размазывал камни душ по лицу, втирая их крошки в кожу.

Удовольствие было почти таким же сильным как потворство всем своим желаниям, и его измененное зрение показало ему силу и память, пронизывающую каждую постройку на этом мире. Он изумился, что Железные Воины не видят этого, и почти соболезновал их ограниченному восприятию. Какой должно быть невыносимой была их жизнь ограниченная видением функциональных строительных блоков, того что их убогие чувства воспринимали как реальность. Юлий и его воины ходили вокруг крепости Железных Воинов, тысячи кричащих и вопящих маньяков с высоко поднятым оружием и знаменами. Энергия, пропитывающая этот мир, была на грани выброса, как вулкан перед извержением, или певец, подбирающийся к высокой ноте. Он желал бы прорвать то, что её сдерживало, позволив ей щедро течь по улицам, как приливной волне, которая захлестнет их всех.

Он истерично захохотал, вытягивая свой боевой нож и направляя его под украшенную кожей наплечную пластины брони, он пробил доспех. Боль была мимолетной, кровь слегка брызнула, но он почувствовал как с каждой падавшей на землю каплей, ужас этого мира возрастал.

С уверенностью, пришедшей из ниоткуда, он понял, что его кровь загрязнена чем-то восхитительным, чем-то невыносимым для расы, построившей этот мир. Кровь была его религией, её вещество было испорчено силой, которая пробила себе путь к жизни из плаценты погибели этой расы.

В это мгновение, он понял, что должен делать.

Юлий отбросил нож, его лезвие было мало и не подходило для осуществления задуманного. Он выхватил свой цепной меч, изогнутые зубья яростно бежали по всей длине лезвия. Он взвыл, обращаясь к разноцветным небесам, и с ревом врубился в вопящую толпу своих воинов.

Его первый удар развалил одного из какофонов Вайросеана пополам, кровь вырвалась из его мутировавшего тела, словно взрывающееся топливо из баллона. Второй распорол брюхо воину, чья броня была настолько изодрана, что её следовало бы уже давно выкинуть. Третьим он обезглавил огромного чемпиона, два фонтана крови взметнулись из его шеи на три метра вверх. Юлий прорубал себе дорогу сквозь Детей Императора, чувствуя с каждой вскрытой артерией, оторванной конечностью и каждой пролитой каплей крови, что поступает правильно.

Он смеялся, видя, ужасающее впечатление, производимое на Железных Воинов его бойней среди собственных братьев легионеров, их непонимание было видно даже сквозь их плоские невыразительные шлемы. Смрад крови насытили его чувства, и ощущение, что он у самого края чего прекрасного, наполнило его.

Следуя его примеру, Дети Императора вверглись в хаотичную междоусобную резню, вся сплоченность и целеустремленность были забыты, в похотливой жажде убийства. Юлий помнил расцветшее в «Ла Фениче» чувство свободы, когда аватары Повелителя Похоти проявили себя через изломанные оболочки смертных тел. Изысканная боль и исступленное чувство настоящей жизни со временем поблекли, и чтобы вновь пережить их, он готов был вытерпеть любую боль, причинить любое страдание.

Как только он пожелал этого, тянущее чувство появилось в каждой клетке его тела, молитвенное прошение сдаться.

Нет, не сейчас. Позволь мне еще насладиться.

Главная площадь перед гробницей превратилась в арену смерти, сражение без противника, просто орава воинов, стремящихся к самоистреблению. Дети Императора приносили себя в добровольную, хотя и непреднамеренную жертву, свою кровь, несущую память о жизни и смерти, рождении и гибели.

Сила в сердце Идрис вздрогнула в ненавистном узнавании этого противоречия.

И проснулась.

— Брат! — вскричал Фулгрим, когда Пертурабо бросил на пол безжизненное тело Вора на пол.

Пертурабо проигнорировал потрясение брата и прошествовал в направлении самого левого туннеля. Его воины двинулись вслед за ним, Железный круг мгновенно приноровился к его широким шагам безо всяких усилий или недовольства. Беросс прошел мимо Фениксийца оскорбительно близко.

Рука Фулгрима сомкнулась на плече Пертурабо, он развернул брата лицом к себе, кулак его сжался в приступе ярости. Железный круг развернулся, с грохотом поднимая щиты и нацеливая все свое оружие на Фулгрима.

— Тебе, в самом деле, необходимо спрашивать? — требовательно спросил Пертурабо.

— Спрашивать что? — сказал Фулгрим, отстраняясь от брата с таким наигранным оскорбленным видом, что Пертурабо чуть не стошнило.

— Каручи Вора никогда не был на этом мире, верно? — сказал Пертурабо.

Маска Фулгрима наконец-то сломалась, он ухмыльнулся, ложь раскрылась, обманщик был изобличен.

— Сомневаюсь в этом, — сказал Фулгрим, — Даже если и не был, так уж ли это важно?

— Конечно, важно, — сказал Пертурабо, скаля зубы, — Потому что он не мог бы забраться так далеко в лабиринт. При этом он заявлял, что видел оружие, которое мы ищем. Как ты это объяснишь, брат?

Фулгрим пожал плечами, и Пертурабо с огромным трудом подавил в себе желание размозжить ему череп Сокрушителем наковален. Он медленно опустил кулак и отвернулся прочь, чтобы злость не овладела им полностью.

— Я с самого начала знал, что ты лжешь мне, — сказал он, — Но я продолжал надеяться, что в твоих россказнях будет хоть кусочек правды. Но эта надежда не оправдалась. Мне не следовало приходить сюда с тобой, брат. Никогда.

— Нет, мне было необходимо твое участие, — умоляюще проговорил Фулгрим, следуя за ним, но, не предпринимая попыток прикоснуться, — Я может слегка преувеличил легенду эльдар, но я знал, что только ты способен пройти лабиринт.

— Так зачем же лгать мне? Зачем создавать всю эту иллюзию?

— Ты бы пошел, зная, что нужно просто прогуляться по лабиринту?

— Нет, — ответил Пертурабо. — Вот видишь.

Пертурабо кивнул в сторону прохода и сказал, — Что же на самом деле мы найдем там? Что там такого важного, что ты потратил столько жизней и столько наврал своему брату?

— Именно то, что я и обещал, — ответил Фулгрим, — Возможность уничтожать целые миры и сокрушать армии. Мощь Ангела Экстерминатуса заключена в сердце этого мира, но понадобятся усилия нас обоих, чтобы добыть её. Больше никакой лжи, не сейчас, когда мы так близки к победе.

Независимо от своих желаний, Пертурабо почувствовал возросшее любопытство. Фулгрим лгал и увиливал, чтобы затащить его так далеко, но он не чувствовал фальши в этом последнем заявлении. Но, несмотря на это, он не верил такой лёгкой искренности брата.

Чтобы не находилось в сердце мира, оно будет принадлежать только Пертурабо.

— Тогда мы заберем её вместе. — солгал он.

Кровавая бойня, бушевавшая за стенами крепости, была настолько же жестока, насколько бессмысленна, и Форрикс мог только непонимающе наблюдать за тем, как Дети Императора систематически вырезали сами себя. Воины, шагавшие рядом под одними знаменами теперь рубили друг друга на куски, или разряжали обоймы в тела павших.

Чавкающие звуки стали, режущей плоть, и рявкающие выстрелы заполнили площадь.

Форрикс даже не думал отдавать приказ открыть ворота, чтобы впустить нескольких не участвующих в общей резне воинов внутрь крепости.

— Что во имя Двенадцати они творят? — сказал Форрикс, ухватываясь за стальные конструкции укреплений своими силовыми перчатками. — Это не имеет никакого смысла. Стоявший рядом с ним Фулл Бронн покачал головой. — Понятия не имею. После того, что я видел на «Гордости Императора», я отказываюсь пытаться понять III Легион.

— Но это так нерасчетливо! — металл согнулся в захвате его ладоней.

— Ты видел, с чего всё началось?

— Я не знаю, что послужило причиной, но я знаю кто начал. — сказал Форрикс, указывая на окровавленную фигуру Юлия Кесорона, который прорубался, словно, безумный берсеркер, сквозь тех немногих Детей Императора, которые были еще на ногах. Меч капитана был красным от внутренностей и рваной плоти, его истерические вопли резали уши, как когти, скребущие по грифельной доске.

— Должны ли мы вмешаться и прекратить это? — спросил Камнерожденный.

— Ты хочешь попасть в самую гущу этого?

— Ни в коем случае, если у меня есть стены, за которыми можно постоять.

— Тогда мы предоставим их самим себе. — сказал Форрикс, — Глупцы.

Резня довольно скоро затихла, тысячи жизней прервались в припадке безумного убийства.

Форрикс никогда не видел ничего подобного. Когда над площадью воцарилась тишина, на ногах остался только Юлий Кесорон, его пурпурно-золотая броня стала полностью багровой от крови, утратив заодно украшения из лохмотьев кожи.

Меч выпал из его рук, и он упал на колени, горестный вопль, чего-то темного и первобытного вырвался из его глотки. Воин схватился руками за голову и рухнул вперед, словно унижаясь перед каким-то невидимым повелителем.

— Я не знаю, почему Кессорон устроил всё это, но, чёрт возьми, собираюсь это выяснить. — сказал Форрикс, спускаясь во внутренний двор и вызывая своих терминаторов. Вместе с ещё пятью громадными воинами он отправился к воротам из «Рино». По кивку, обе машины убрали свои опорные крепления и завели двигатели с гулким металлическим кашлем.

— Я буду железом внутри. — сказал Камнерожденный, как только «Рино» разъехались, открывая путь.

— А я буду железом снаружи. — ответил Форрикс, выводя своих воинов за пределы крепости.

Ворота закрылись за ними, и Форрикс двинулся к содрогающемуся в рыданиях телу Кессорона.

Площадь напоминала скотобойню, склеп расчлененных тел, вспоротых животов и потерянных жизней. Железные Воины не проявляли к покойным никакого почтения, давя останки ногами без всяких сожалений. С каждым пройденным шагом Форрикс чувствовал враждебность и усилившийся изучающий взгляд невидимых глаз, наблюдавших за ними с момента высадки, как будто теперь до них стало проще добраться. Он остановился перед Кессороном, который поднял голову при их приближении.

Лицо воина представляло собой жуткую маску из кровоточащих шрамов, обгорелого мяса и кошмарной хирургии. Прежний его облик, был полностью переиначен в кожаную маску нанесенных самому себе увечий. Кессорон ухмыльнулся, обнажая гнилые зубы, перекрученные клыки и ящероподобный язык.

— Мы обратили на себя их внимание. — прохрипел он ртом, забитым мутировавшей плотью.

— О чем ты говоришь?

— Мертвецы, — прохрипел Кессорон, — Мы раззадорили их, и они идут. Теперь Ангел Экстерминатус может восстать из пепла небытия.

— Ты убил собственных людей. — сказал Форрикс.

— Они не были моими. — сказал Кессорон, — Никогда не были.

— Не твоими? Тогда чьими же они были?

Казалось, что Кессорон задумался над вопросом, склонив голову набок, как будто слушая ответ. Затем он улыбнулся, и лицо его разорвалось, кожа собралась складками и стала сползать с его черепа.

— Они принадлежат Слаанешу! — завопил Кессорон, в приступе разоблачительного экстаза. Форрикс отшатнулся от имени, чувствуя, как оно пронзило его, словно, проклятье.

Потом со всех сторон центральной площади донесся звон крошащегося стекла.

Вездесущий вой, доносимый погребальным ветром, возрос до израненного визга, когда из земли вырвались клубы цветного дыма. Форрикс и его терминаторы немедленно образовали оборонительный круг, автоподатчики зарядили комбиболтеры.

— Удерживать позицию! — приказал Форрикс, — Камнерожденный!

Сквозь завитки корчащегося тумана Форрикс увидел, как уцелевшие кристаллические статуи сбрасывают своё оцепенение. Они двигались рывками, как пробуждающиеся от векового сна, и камни душ в их луковицеобразных головах мерцали, распространяя яркий свет по стеклянным телам, которые внезапно перестали казаться такими уж хрупкими. Воины Кессорона разрушили множество статуй, но еще сотни стояли вокруг площади, не говоря уже о тысячах находящихся между их позицией и внешними стенами цитадели.

Форрикс почувствовал холод в сердце, видя, как пробуждаются титанические статуи по краям портала. Свет разливался по их гигантским конечностям от камней, разбросанных по их телам, и широкие крылообразные шипы на их плечах полыхали сверкающей энергией. Сверкающая пена света стекла с их кулаков, и хруст их сгибающихся суставов прозвучал оглушительно, как треск ледника.

— Обратно в крепость, — приказал он, — Немедленно!

Неуклюжие терминаторы слаженно двинулись, но прежде чем они сделали полдюжины шагов, путь им преградили. Не стеклянные фигуры, спрыгивающие со своих постаментов, но армия призрачных воинов, витавших в тумане изумрудного цвета. Тысячи и тысячи их мерцающих тел заполняли площадь, одетые в облегающие доспехи и вооруженные длинными лезвиями. Белые глаза светились сквозь полупрозрачные хрупкие шлемы, и Форрикс почувствовал на себе их сконцентрированную ненависть.

И хотя это шло в разрез со всеми его убеждениями, он точно понял природу этой армии призраков.

Это были мертвецы эльдар с Идрис.