Старик (берет перстень) . Итак – продолжим! Вы никакой и не Полковник!
Полковник . И не полковник?
Старик . Да! Вы когда-то добровольно служили в чине полковника у американцев, но после войны на Кубе и преобразования армии все прежние чины упразднены [105] .
Полковник . И это правда?
Старик (опускает руку в карман) . Не угодно ли убедиться?
Полковник . Нет, не надо! Но вы-то кто такой и по какому праву сидите тут и разоблачаете меня?
Старик . Сейчас увидите! Что же до разоблаченья… знаете ли, кто вы такой?
Полковник . И вам не совестно?
Старик . Снимите-ка волосы да поглядитесь в зеркало, только заодно выньте зубы, да сбрейте усы, да велите Бенгтсону расшнуровать ваш железный корсет, и тогда посмотрим – не обнаружится ли в результате некий слуга, который был когда-то прихлебателем на одной кухне…
Полковник тянется к звонку на столе, но Старик хватает его за руку.
Не прикасайтесь к звонку, не зовите Бенгтсона, не то я его арестую… А вот и гости… Успокойтесь же, и давайте снова разыгрывать наши прежние роли.
Полковник . Но кто вы? Я узнаю ваш голос, взгляд…
Старик . Напрасно допытываетесь, лучше молчите и подчиняйтесь!
Студент (входит, кланяется полковнику) . Господин полковник!
Полковник . Рад видеть вас у себя, молодой человек! Все только и говорят, как благородно вы вели себя во время катастрофы, и я за честь почитаю принимать вас в своем доме…
Студент . Господин полковник, мое скромное происхождение… Ваше славное имя, ваш знатный род…
Полковник . Позвольте представить – кандидат Аркенхольц, директор Хуммель… Не желаете ли, господин кандидат, поздороваться с дамами, а я бы пока окончил разговор с директором…
Студент идет в комнату с гиацинтами. Видно, как он скромно стоит там и разговаривает с фрекен.
Превосходный молодой человек, музыкален, поет, пишет стихи… Будь он дворянин и нам ровня, я бы ничего не имел против… да…
Старик . Против чего?
Полковник . Чтобы моя дочь…
Старик . Ваша дочь! Кстати, почему она всегда там сидит?
Полковник . Если она дома, она сидит в комнате с гиацинтами. Такая уж у нее странность… А вот и фрекен Беата фон Хольштейнкруга… прелестная особа… имеет ренту, вполне достаточную для ее положения и ее запросов…
Старик (про себя) . Моя невеста!
Невеста – седая и слабоумная на вид.
Полковник . Фрекен Хольштейнкруга – директор Хуммель…
Невеста кланяется и садится. Входит Знатный господин , с загадочным видом, в трауре.
Барон Сканскорг…
Старик (в сторону, не вставая) . Кажется, это он воровал бриллианты… (Полковнику.) Зовите мумию, и вся компания будет в сборе.
Полковник (в сторону комнаты с гиацинтами) . Полли!
Мумия (входя) . Попка-дуррак!
Полковник . Не позвать ли молодежь?
Старик . Нет! Не надо молодежи! Пощадим их…
Все молча усаживаются в кружок.
Полковник . Я прикажу подать чаю?
Старик . К чему? Чаю никто не любит, и незачем нам лицемерить.
Пауза.
Полковник . Тогда давайте разговаривать?
Старик (медленно, то и дело умолкая) . Говорить о погоде, которую мы сами видим, осведомляться о здоровье, про которое всем и без того известно? Я предпочитаю молчанье, тогда слышны мысли и видно прошлое; молчанье не скроет ничего… что скрывается за словом; на днях я читал, что различие языков пошло от стремленья первобытных племен скрывать друг от друга свои секреты; каждый язык, стало быть, – шифр, и тот, кто отыщет ключ, поймет сразу все языки мира; а можно разгадывать тайны и без ключа, и особенно когда надо доказать отцовство. Доказательство на суде – это совсем другое; ложные показания двух свидетелей составят вполне удовлетворительное доказательство, если только совпадут; но к тем делам, на которые я намекаю, не подпускают свидетелей, сама природа наделила человека чувством стыда, и оно побуждает нас скрывать то, что должно быть сокрыто; но бывает, мы невольно попадаем в такие положения, порой благодаря чистейшему случаю, – и вдруг тайное становится явным, спадает с мошенника маска, изобличается негодяй… (Пауза.)
Все молча переглядываются.
Как тихо стало! (Долгая пауза.) К примеру, здесь, в почтенном этом доме, в прелестном кругу, где соединились красота, образованность и богатство… (Долгая пауза.) Все мы, тут сидящие, знаем, кто мы такие… не правда ли? Об этом и говорить нечего… и вы знаете меня, хоть изображаете неведение… А в той комнате сидит моя дочь, моя, и это вы знаете тоже… Она наскучила жизнью, сама не понимая причин, но она увяла в этом воздухе, насыщенном обманом, грехом и фальшью… и я искал для нее друга, подле которого она могла бы ощутить тепло и свет, излучаемые благородными делами… (Долгая пауза.) Вот зачем я проник в этот дом: вырвать плевелы, раскрыть грех, подвести итог, чтобы молодые начали жизнь заново в этом доме, который я им дарю! (Долгая пауза.) А теперь я разрешаю разойтись всем по очереди и по порядку; того, кто останется, я велю схватить! (Долгая пауза.) Слышите, как тикают часы – точно твердят смертный приговор! Слышите? Вот сейчас они пробьют, и тогда срок настал – уходите, но не раньше. Сперва они предупредят. Да! Слышите? Часы вот-вот ударят. И я вот-вот ударю. (Стучит костылем по столу.) Слышите?
Пауза.
Мумия (подходит к часам и останавливает маятник; потом говорит серьезно и членораздельно) . Но я могу остановить бег времени – могу обратить прошедшее в ничто, содеянное – в несодеянное; и не угрозами, не подкупом – страданьем и покаяньем. (Подходит к Старику.) Мы бедные, ничтожные, – мы это знаем, мы грешили, бесчинствовали, ошибались – как все; мы – не то, чем кажемся, и по сути нашей мы лучше, чем кажемся, но ведь мы способны осуждать себя за собственные прегрешенья; но ты, ты, Якоб Хуммель, ты скрываешься под чужим именем и рядишься в тогу судьи – а значит, ты хуже нас, бедных. Ты тоже не то, чем кажешься! Ты вор человеков, ты меня сманил когда-то ложными посулами, ты убил консула, которого нынче похоронили, задушил векселями; ты опутал студента вымышленным долгом отца, который не был должен тебе ни единого эре…
Старик порывается встать, перебить ее, но падает на стул и съеживается все больше, по мере того как она говорит дальше.
Но есть в твоей жизни одно темное пятно, в точности я не знаю, но догадываюсь… думаю, Бенгтсон знает! (Звонит в колокольчик.)
Старик . Нет, только не Бенгтсон! Не надо!
Мумия . Ага, значит, он знает! (Снова звонит.)
В дверях прихожей появляется маленькая Молочница , ее не видит никто, кроме Старика ; тот смотрит на нее в ужасе; она исчезает, когда входит Бенгтсон .
Бенгтсон, вам знаком этот господин?
Бенгтсон . Да, знаю я его, и он меня знает. Жизнь, известно, вещь переменчивая, было, я у него служил, а было – и он у меня. Два года целых кормился даром при моей кухне. Если ему надо было уйти в три, обед готовили к двум, а потом все доедали разогретое после этого буйвола, и бульону он выпивал столько, что потом водой добавляли. Как вампир, высасывал из нас все соки, мы стали как скелеты, и все грозился засадить нас за решетку, если мы говорили, что кухарка ворует! Потом я наткнулся на него в Гамбурге, уже под другим именем. Он стал ростовщиком, кровососом; там его привлекли к суду за то, что он заманил одну девушку на лед, пытался утопить, она про него слишком много знала, и он ее боялся…
Мумия (гладит Старика по лицу) . Ну вот! А теперь доставай-ка векселя и завещание!
Юхансон появляется в дверях и наблюдает происходящее с огромным интересом, так как он освобожден теперь от рабской зависимости. Старик вынимает пачку бумаг и бросает на стол.
(Гладит Старика по спине.) Попка-дуррак! А где Якоб?
Старик (как попугай) . Якоб тут! Кокадора! Дора!
Мумия . Можно, часы будут бить?
Старик (квохчет) . Часы будут бить! (Как кукушка.) Ку-ку! Ку-ку!
Мумия (открывает дверь кладовки) . Час пробил! Встань, поди в кладовку, где я просидела сорок лет, оплакивая наше преступление. Там шнурок, он заменит тебе ту веревку, которой ты удушил консула и хотел задушить своего благодетеля… Ступай!
Старик уходит в кладовку. Мумия закрывает дверь.
Бенгтсон! Ставь ширму! Смертную ширму!
Бенгтсон заслоняет дверь ширмой.
Господи, помилуй его душу!
Все . Аминь!
Долгая пауза.
В комнате с гиацинтами фрекен аккомпанирует на арфе речитативу Студента .
Песня (после прелюдии):
Солнце зрел я, и Сокрытый
Встал передо мною.
Каждый небесам подвластен.
Всяк в грехах покайся.
Злобы не питай к тому,
Кому вредил успешно.
Всяк блажен, добро творящий.
Оскорбленного – утешь,
Лишь в самом добре – награда.
И блажен невинный.
Комната, обставленная несколько странно, в восточном стиле. Повсюду гиацинты всех оттенков. На камине – большой Будда, на коленях у него клубень, из него тянется стебель шалота с круглыми звездообразными цветами. В глубине направо – дверь в круглую гостиную. Там Полковник и Мумия сидят без действия и молчат; виден угол смертной ширмы; налево – дверь в буфетную и на кухню.
Студент и фрекен (Адель) подле стола; она сидит с арфой; он стоит.
Фрекен . А теперь спойте про мои цветы!
Студент . Это любимые ваши цветы?
Фрекен . Единственные! Вы любите гиацинты?
Студент . Люблю превыше всех других, люблю девичий стройный образ, что тянется вверх от клубня и нежно полощет чистые свои, белые свои корни в бесцветных водах; люблю их краски, люблю снежно-белый гиацинт, чистый, как сама невинность, люблю медвяный, нежно-желтый, розово-юный, багряно-зрелый, но всех больше люблю я синий гиацинт, росистый, глубокоокий, верный… Я все их люблю, больше золота и перлов, люблю их с детства, всегда ими восхищался, ибо они преисполнены достоинств, которыми я обделен… Да только…
Фрекен . Что же?
Студент . Любовь моя безответна, прекрасные цветы ненавидят меня.
Фрекен . Ненавидят?
Студент . Их запах, чистый и резкий, как весенний ветер над талым снегом, сводит меня с ума, глушит, слепит, гонит меня вон из дому, мечет в меня отравленные стрелы, а от них ноет сердце и горит голова! Вы знаете сказку про гиацинт?
Фрекен . Расскажите!
Студент . Но прежде – его значенье. Клубень, держащийся на воде или лежащий в перегное, – это земля; вверх устремляется стебель, прямой, как ось земная, и венчается звездоподобными цветками о шести лучах…
Фрекен . Земля – и над нею звезды! Как прекрасно! Но откуда вы это взяли, где вы это видели?
Студент . Дайте сообразить!.. В глазах ваших! Итак – это прообраз мира… И Будда сидит, держа на коленях луковицу-землю, греет ее взглядом, чтоб она росла ввысь и обратилась в небо! Бедная земля станет небом! Вот чего ждет Будда!
Фрекен . Я понимаю. Но у подснежника тоже цветок о шести лучах, как у лилии-гиацинта, – не правда ли?
Студент . В самом деле! Значит, подснежники – падающие звезды.
Фрекен . И подснежник – снежная звезда… выросшая на снегу.
Студент . А Сириус, прекраснейшая и крупнейшая из звезд небесных, желтый, красный, – это нарцисс с желто-красной чашечкой о шести белых лучах…
Фрекен . Случалось вам видеть, как цветет шалот?
Студент . О, разумеется! Цветы его образуют шар, как небесный свод, усеянный белыми звездами…
Фрекен . Боже, как прекрасно! Чья это мысль?
Студент . Твоя!
Фрекен . Твоя.
Студент . Наша! Мы родили ее вместе, мы обручены…
Фрекен . Нет пока еще…
Студент . За чем же дело стало?
Фрекен . Надо подождать, испытать друг друга, потерпеть!
Студент . Хорошо же! Испытай меня! (Пауза.) Скажи! Отчего твои родители сидят так тихо, не скажут ни слова?
Фрекен . Потому что им нечего друг другу сказать, потому что один не верит тому, что скажет другой. Отец это так объяснил: «К чему разговаривать, если мы уже не можем обмануть друг друга?»
Студент . Ужасно!
Фрекен . Вот кухарка идет… Посмотри, какая она громадная, жирная…
Студент . А чего ей тут нужно?
Фрекен . Ей нужно спросить меня насчет обеда, я же веду хозяйство с тех пор, как мама больна.