Реньельму пришлось схватиться за голову, чтобы убедиться, что она все еще находится на своем месте: все у него перед глазами перевернулось и встало вверх ногами. Убедившись, что с его головой все в порядке, он стал судорожно искать какое-нибудь готовое объяснение, проливающее свет на все происшедшее, но так ничего и не нашел.
– А где ты была шестого июля? – спросил Фаландер и посмотрел на нее.
– Что за дурацкие вопросы! Посуди сам, ну как я могу помнить, что произошло три месяца назад?
– Ты была у меня, а Ялмару солгала, что была у своей тетки.
– Не слушай его, – ласково сказала Агнес, подходя к Реньельму. – Он болтает глупости.
В следующее мгновенье Реньельм схватил ее за горло и отбросил к печке, где она и осталась лежать на поленнице дров, молча и неподвижно.
Потом он надел шляпу, однако Фаландеру пришлось помочь ему влезть в пальто, потому что он весь дрожал.
– Пошли, – сказал Реньельм, плюнул на печной кафель и вышел из комнаты.
Фаландер помедлил немного, пощупал у Агнес пульс и быстро последовал за Реньельмом, догнав его уже внизу, в прихожей.
– Я восхищен тобой! – сказал Фаландер Реньельму. – Наглость ее действительно перешла все границы.
– Не оставляй меня, пожалуйста, мы можем провести вместе всего несколько часов; я убегаю отсюда, уезжаю ближайшим поездом домой, чтобы работать и обо всем забыть. Пойдем в погребок, оглушим себя, как ты это называешь.
Они вошли в погребок и заняли отдельный кабинет, попросив избавить их от «маленьких комнат».
Скоро они уже сидели за накрытым столом.
– Я не поседел? – спросил Реньельм, проведя рукой по волосам, влажным и слипшимся.
– Нет, мой друг, это случается далеко не сразу; во всяком случае, я еще не поседел.
– Она не ушиблась?
– Нет!
– И подумать только, что все произошло в той самой комнате!
Реньельм встал из-за стола, сделал несколько шагов, пошатнулся, упал на колени возле дивана, опустив на него голову, и разрыдался, как ребенок, уткнувший голову в колени матери.
Фаландер сел рядом, сжав его голову ладонями. Реньельм почувствовал на шее что-то горячее, словно ее обожгла искра.
– Где же твоя философия, мой друг? – воскликнул Реньельм. – Давай ее сюда! Я тону! Тону! Соломинку! Соломинку! Скорей!
– Бедный, бедный мальчик!
– Я должен ее увидеть! Должен попросить у нее прощения! Я люблю ее! Все равно люблю! Все равно! Она не ушиблась? Господи, как можно жить на свете и быть таким несчастным, как я!
В три часа дня Реньельм уехал в Стокгольм. Фаландер сам затворил за ним дверь купе и запер ее на крючок.
Селлену осень тоже принесла большие перемены. Его высокий покровитель умер, и все, что было связано с его именем, старались вытравить из памяти людей; даже память о его добрых делах не должна была пережить его. Само собой разумеется, Селлену сразу же прекратили выплачивать стипендию, тем более что он был не из тех, кто ходит и просит о помощи; впрочем, он и сам теперь не считал, что нуждается в чьей-то поддержке, поскольку в свое время получил такую щедрую помощь, а сейчас его окружали художники, которые были гораздо моложе его и испытывали гораздо более острую нужду. Однако вскоре ему пришлось убедиться, что погасло не только солнце, но и все планеты оказались в кромешной тьме. Хотя все лето Селлен без устали работал, оттачивая свое мастерство, префект заявил, что он стал писать хуже и весенний его успех – всего лишь удача и везение. Профессор пейзажной живописи по-дружески намекнул ему, что из него все равно ничего не выйдет, а критик-академик воспользовался удобным случаем, чтобы реабилитировать и подтвердить свою прежнюю оценку картины Селлена. Кроме того, изменились вкусы покупателей картин, этой небольшой кучки богатых и невежественных людей, которые определяли моду на живопись; чтобы продать пейзаж, художнику приходилось изображать этакую пошловатую сельскую идиллию, и все равно найти покупателя было нелегко, потому что наибольшим спросом пользовались слезливые жанровые сценки и полуобнаженная натура. Для Селлена наступили суровые времена, и жилось ему очень тяжело – он не мог заставить себя писать то, что противоречило его чувству прекрасного.
Между тем он снял на далекой Правительственной улице пустующее фотоателье. Жилье его состояло из самого ателье с насквозь прогнившим полом и протекающей крышей, что зимой было не так уж страшно, поскольку ее покрывал снег, и бывшей лаборатории, так пропахшей коллодиумом, что она ни на что больше не годилась, как для хранения угля и дров, когда обстоятельства позволяли их приобрести. Единственной мебелью здесь была садовая скамейка из орешника с торчащими из нее гвоздями и такая короткая, что если ее использовали в качестве кровати – а это случалось всегда, когда ее владелец (временный) ночевал дома, – колени висели в воздухе. Постельными принадлежностями служили половина пледа – другая половина была заложена в ломбарде – и распухшая от эскизов папка. В бывшей лаборатории были водопроводный кран и отверстие для стока воды – туалет.
Однажды в холодный зимний день перед самым Рождеством Селлен стоял у мольберта и в третий раз писал на старом холсте новую картину. Он только что поднялся со своей жесткой постели; служанка не пришла затопить камин, во-первых, потому, что у него не было служанки, а во-вторых – нечем было топить; по тем же причинам служанка не почистила ему платье и не принесла кофе. И тем не менее он что-то весело и довольно насвистывал, накладывая краски на великолепный огненный закат в горах Госта, когда послышались четыре двойных удара в дверь. Без малейшего колебания Селлен открыл дверь, и в комнату вошел Олле Монтанус, одетый чрезвычайно просто и легко, без пальто.
– Доброе утро, Олле! Как поживаешь? Как спал?
– Спасибо, хорошо.
– Как обстоят в городе дела со звонкой монетой?
– О, очень плохо.
– А с кредитками?
– Их почти не осталось в обращении.
– Значит, их больше не хотят выпускать. Так, ну а как с валютой?
– Совсем пропала.
– По-твоему, зима будет суровая?
– Сегодня утром возле Бельсты я видел очень много свиристелей, а это к холодной зиме.
– Ты совершал утреннюю прогулку?
– Я ушел из Красной комнаты в двенадцать часов и пробродил всю ночь по городу.
– Значит, ты был там вчера вечером?
– Да, был и завел два новых знакомства: с доктором Боргом и нотариусом Левином.
– А, эти проходимцы! Знаю я их! А почему ты не напросился к ним переночевать?
– Понимаешь, они смотрели на меня несколько свысока, потому что у меня не было пальто, я и постеснялся. Я так устал; можно мне прилечь, ладно? Сначала я дошел до Катринберга возле Кунгсхольмской таможни, потом вернулся в город, миновал Северную таможню и добрался до самой Бельсты. А сегодня, наверно, пойду наниматься к скульптору-орнаментщику, а то ведь умру с голоду.
– Это правда, что ты вступил в рабочий союз «Северная звезда»?
– Правда. В воскресенье делаю там доклад о Швеции.
– Прекрасная тема! Великолепная!
– Если я засну здесь у тебя, не буди меня; я так устал!
– Пожалуйста, не стесняйся! Спи!
Через несколько минут Олле спал глубоким сном и громко храпел. Голова его перевешивалась через подлокотник, который подпирал его толстую шею, а ноги перевешивались через другой подлокотник.
– Бедняга, – сказал Селлен, накрывая его пледом.
Снова послышался стук в дверь, но он не был условным сигналом, и Селлен не торопился открывать; однако стук возобновился с такой неистовой силой, что уже можно было не опасаться каких-нибудь серьезных неприятностей, и Селлен отворил дверь: это были доктор Борг и нотариус Левин. Борг сразу же повел себя как хозяин:
– Фальк здесь?
– Нет!
– А что это за мешок с дровами валяется? – продолжал он, показывая сапогом на Олле.
– Олле Монтанус.
– А, это тот самый чудак, что был с Фальком вчера вечером. Он еще спит?
– Да, спит.
– Он ночевал здесь?
– Ночевал.
– Почему ты не затопишь? У тебя дьявольски холодно!
– Потому что у меня нет дров.
– Вели принести! Где уборщица? Давай ее сюда! Я ее слегка встряхну!
– Уборщица пошла исповедоваться.
– Так разбуди этого вола, что разлегся здесь и сопит! Я пошлю его за дровами.
– Нет, дай ему поспать, – сказал Селлен, поправляя плед на Олле, который все это время храпел не переставая.
– Ладно, я научу тебя кое-чему. У тебя под полом земля или строительный мусор?
– Я в этом ничего не понимаю, – ответил Селлен, осторожно усаживаясь на один из кусков картона, разложенных на полу.
– Есть у тебя еще картон?
– Есть, а зачем тебе? – спросил Селлен, и лицо его покрылось легким румянцем.
– Мне нужны картон и кочерга!
Борг получил то, что требовал, а Селлен, так и не поняв, зачем это ему нужно, расположился на кусках картона и сидел, словно под ним был драгоценный клад.
Борг сбросил пиджак и кочергой стал выламывать половицу, насквозь прогнившую от кислот и дождя.
– Ты что, с ума сошел? – закричал Селлен.
– Я всегда так делал в Упсале, – объяснил Борг.
– Но так не делают в Стокгольме!
– А мне какое дело до Стокгольма? Здесь холодно, и сейчас мы затопим печку!
– Но не ломай пол! Ведь это сразу заметят!
– Поверь, мне совершенно все равно, заметят или не заметят; ведь не я здесь живу; какая она твердая, эта чертова деревяшка!
Приблизившись к Селлену, он слегка толкнул его, и тот растянулся на полу; падая, он сдвинул куски картона, и под ним стали видны прогнившие доски.
– Ах ты плут! У него здесь целый дровяной склад, а он сидит и помалкивает.
– Это потолок протекает, вот все и прогнило.
– Меня не интересует, почему прогнило; главное, у нас будет огонь.
Ловко орудуя кочергой, Борг отломал несколько досок, и скоро в камине действительно пылал огонь.
Во время этой сцены Левин держался спокойно, выжидательно и почтительно. Между тем Борг уселся перед камином и стал накаливать кочергу.
В дверь снова постучали, но на этот раз последовали три коротких и один длинный удар.
– Это Фальк, – заметил Селлен и пошел открывать. Когда Фальк переступил порог, вид у него был довольно возбужденный.
– Тебе нужны деньги? – спросил его Борг, хлопнув себя по нагрудному карману.
– И ты еще спрашиваешь! – ответил Фальк неуверенно.
– Сколько тебе нужно? Я могу достать!
– Ты это серьезно? – спросил Фальк, и лицо его просветлело.
– Серьезно! Гм! Wie viel? [38] Сумма! Цифра! Называй!
– О, шестидесяти риксдалеров было бы достаточно.
– Какой скромный малый, – сказал Борг, поворачиваясь к Левину.
– Да, немного же ему нужно, – подхватил тот. – Бери больше, Фальк, пока дают.
– Нет, нельзя! Больше мне сейчас не нужно, и я не могу залезать в долги. Между прочим, я еще не знаю, как буду расплачиваться.
– По двенадцать риксдалеров каждые шесть месяцев, двадцать четыре риксдалера в год двумя взносами, – ответил Левин уверенно и четко.
– Очень удобные условия, – заметил Фальк. – А где вы достаете деньги на такие ссуды?
– В Банке каретников. Левин, готовь бумагу и перо!
В руках у Левина уже было долговое обязательство, перо и портативная чернильница. Долговое обязательство оказалось кем-то заполненным. Увидев цифру восемьсот, Фальк на какое-то мгновение заколебался.
– Восемьсот риксдалеров? – спросил он изумленно.
– Если этого мало, бери больше.
– Нет, больше не надо; значит, не имеет значения, кто берет деньги, лишь бы аккуратно платил. Кстати, вам дают деньги по долговому обязательству просто так, без всяких гарантий?
– Без гарантий? Ты же получаешь наше поручительство, – ответил Левин насмешливо и в то же время доверительно.
– Нет, я говорю не об этом, – сказал Фальк. – Я очень благодарен вам за ваше поручительство, но мне кажется, что из этого ничего не выйдет.
– Хо! Хо! Хо! Уже вышло! Деньги выделены, – сказал Борг, доставая «банковский чек», как он назвал этот документ. – Ну, подписывай!
Фальк написал свое имя. Борг и Левин стояли над ним как полицейские.
– «Вице-асессор», – продиктовал Борг.
– Нет, я литератор, – ответил Фальк.
– Не годится! Ты заявлен как вице-асессор, и, между прочим, как таковой ты до сих пор значишься в адресной книге.
– А вы проверили?
– Нужно строго соблюдать формальности, – ответил Борг серьезно.
Фальк подписал.
– Пойди сюда, Селлен, и засвидетельствуй! – приказал Борг.
– Не знаю, стоит ли, – ответил Селлен. – Я своими глазами видел, сколько бед у нас в деревне натворили эти подписи…
– Ты сейчас не в деревне и имеешь дело не с мужиками! Засвидетельствуй, что Фальк поставил свое имя сам, по доброй воле; ведь это ты можешь написать!
Селлен написал, но покачал головой.
– А теперь разбудите этого вола, он тоже должен подписать.
Однако, сколько Олле ни трясли, все было напрасно, и тогда Борг взял раскаленную докрасна кочергу и поднес ее к самому носу спящего.
– Просыпайся, собака, а не то получишь у меня! – закричал Борг.
Олле тут же вскочил на ноги и стал протирать глаза.
– Засвидетельствуешь подпись Фалька! Понял?
Олле взял перо и под диктовку обоих поручителей написал то, что от него требовалось, после чего хотел было снова лечь спать, но Борг не отпустил его:
– Подожди еще немножко! Сначала Фальк напишет дополнительное поручительство.
– Не пиши никаких поручительств, Фальк, – посоветовал Олле. – От них добра не жди, одни неприятности!
– Молчи, собака! – зарычал Борг. – Иди сюда, Фальк. Мы только что поручились за тебя, понимаешь, это имущественное поручительство. А теперь ты должен написать дополнительное поручительство за Струве, с которого взыскивают деньги судебным порядком.
– А что такое дополнительное поручительство?
– Это пустая формальность; он получил ссуду в размере семисот риксдалеров в Банке маляров, сделал первый взнос, но пропустил следующий, и против него возбудили судебное дело; теперь нам надо найти дополнительного поручителя. Это добрый старый заем, так что нет никакого риска.