– А что думаешь ты?
– Думаю, он самый большой негодяй из всех царедворцев; на все вопросы он отвечает: «Да, мой принц; да, мой добрый принц». Если он друг Гамлета, то хотя бы несколько раз должен был бы сказать «нет», а не вести себя так же, как остальные льстецы.
– Ты хочешь опять все разрушить?
– Да, я хочу все разрушить! Как ты можешь стремиться к чему-то возвышенному и непреходящему, считая в то же время великим и прекрасным все самое ничтожное из созданного людьми; если ты во всем видишь совершенство и красоту, то как можешь ты желать истинного совершенства? Поверь, пессимизм – это подлинный идеализм, и, если это может успокоить твою совесть, пессимизм ни в чем не противоречит христианскому учению, ибо христианство говорит о бренности мира, избавление от которого приносит смерть.
– Почему ты лишаешь меня веры в то, что мир прекрасен, почему мне не дано испытывать чувство благодарности к тому, кто посылает нам все хорошее, и радоваться тем дарам, которые предлагает нам жизнь?
– Нет, нет, радуйся, мой мальчик, радуйся, верь и надейся. Но поскольку все люди на земле гонятся за одним и тем же – за счастьем, – то вероятность того, что ты обретешь счастье, равна всего 1/1439145300, ибо число людей на земле равно именно знаменателю этой дроби. А разве счастье, которое ты сегодня обрел, стоит всех унижений и мук, перенесенных тобой за последние месяцы? И кстати, в чем же твое счастье? В том, что ты получил плохую роль, которая все равно не позволит тебе добиться того, что называется успехом? Я вовсе не хочу сказать, что тебя ждет провал. И еще: ты уверен, что… – Фаландер вынужден был перевести дух, – что Агнес будет иметь успех в роли Офелии? Возможно, конечно, чтобы не упустить такой редкий случай, она и выжмет что-нибудь из этой роли, всякое бывает. Я очень сожалею, что огорчил тебя, и, как всегда, прошу выкинуть из головы все, что тебе наговорил: ведь никто не может утверждать, так это или не так.
– Если бы я тебя не знал, то подумал бы, что ты мне завидуешь.
– Нет, мой мальчик, я желаю тебе, как и всем, скорейшего исполнения ваших желаний, желаю вам обратить свои мысли на нечто более возвышенное, что стало бы целью всей вашей жизни.
– Тебе легко говорить так, ведь ты уже добился успеха.
– А разве для нас не самое главное просто поговорить? И отсюда следует, что мы ищем не успеха, а возможности посидеть и посмеяться над нашими великими устремлениями, великими, слышишь!
Часы с такой силой пробили восемь, что в зале все загремело. Фаландер торопливо поднялся со стула, словно собрался уходить, провел рукой по лбу и снова сел.
– Агнес сегодня вечером у тетки Беаты? – спросил он безразличным тоном.
– Откуда ты знаешь?
– Ну, об этом нетрудно догадаться, раз ты так спокойно сидишь здесь. Думаю, она решила прочитать Беате свою роль, а то у вас остается не так уж много времени.
– Да, да! Но если тебе и это известно, то, вероятно, ты видел ее сегодня?
– Нет, клянусь честью! Просто я не знаю, чем еще можно объяснить ее отсутствие в свободный от театра день.
– В таком случае ты мыслишь абсолютно правильно. Между прочим, она сказала, что я слишком засиделся дома, и посоветовала пойти в гости. Она такая заботливая и такая нежная, моя дорогая девочка.
– Да, она очень нежная.
– Лишь один-единственный вечер она провела без меня; она осталась у тетки и не предупредила меня. Я не спал всю ночь, думал, сойду с ума.
– Это было шестого июля, да?
– Ты меня пугаешь. Можно подумать, что ты шпионишь за нами.
– Зачем мне это? Я знаю о ваших отношениях и всячески стараюсь помочь вам. А о том, что произошло во вторник шестого июля, я знаю от тебя самого, потому что ты говорил об этом много раз.
– Да, правда.
Они долго молчали.
– Странно, – наконец нарушил затянувшееся молчание Реньельм, – что счастье может сделать человека меланхоликом; весь вечер я почему-то испытываю какое-то непонятное беспокойство, и мне очень хотелось бы сейчас быть вместе с Агнес. Может, пойдем в маленькие комнаты и пошлем за ней? Пусть скажет тетке, что к ней приехали гости.
– Этого она не сделает, да она просто не сможет заставить себя сказать неправду.
– Сможет! Все женщины могут!
Фаландер пристально посмотрел на Реньельма, который так и не понял, что означает этот взгляд, и сказал:
– Пойду сначала посмотрю, свободны ли маленькие комнаты; ведь все зависит от этого.
– Да, пойдем.
Заметив по лицу Реньельма, что тот собирается идти вместе с ним, Фаландер удержал его и вышел из зала. Через две минуты он вернулся. Он был бледен как полотно, но совершенно спокоен, и только сказал:
– Заняты.
– Как досадно!
– Что ж, постараемся как можно лучше провести время в компании друг друга.
И они провели время в компании друг друга, ели и пили и говорили о жизни, и о любви, и о человеческой злобе; они наелись и напились, а потом разошлись по домам и легли спать.
На другое утро Реньельм проснулся в четыре часа: ему почудилось, будто его кто-то позвал. Он сел на постели и прислушался – было тихо. Он поднял шторы – за окном было серое осеннее утро, дождливое и ветреное. Он снова улегся, тщетно пытаясь заснуть. У ветра было так много удивительных голосов. Они жаловались и предостерегали, рычали и стонали. Реньельм попытался думать о чем-нибудь приятном – о своем счастье; потом взял роль и начал читать, но все исчерпывалось фразой «да, мой принц», и он невольно вспомнил слова Фаландера, подумав, что тот был не так уж далек от истины. Реньельм попытался представить себя на сцене в роли Горацио, а Агнес в роли Офелии, но видел в Офелии лишь лицемерную интриганку, по наущению Полония расставлявшую ему сети. Он постарался прогнать этот образ, но вместо Агнес тут же появилась очаровательная мамзель Жакет, которую он недавно видел в городском театре в роли Офелии. Напрасно он пытался выбросить из головы все эти неприятные мысли и образы, они неотступно, словно комары, преследовали его. Изнуренный борьбой, он наконец заснул, но и во сне его мучили те же кошмары, что и наяву, а когда он вырвался из их цепких рук, то проснулся и тут же снова уснул, и снова перед ним возникли те же видения. Часов около девяти он проснулся от собственного крика и вскочил с кровати, словно хотел убежать от злых духов, которые гнались за ним по пятам. Подойдя к зеркалу, он увидел, что глаза у него заплаканные. Он стал торопливо одеваться; натягивая сапоги, он заметил, как по полу пробежал паук. Реньельм обрадовался: как и многие другие, он верил, что пауки приносят счастье; да, он пришел в хорошее расположение духа и сказал себе: если хочешь хорошо спать, накануне вечером не надо есть раков. Он выпил кофе, закурил трубку и сидел, улыбаясь дождю и ветру, как вдруг кто-то постучал в дверь. Реньельм вздрогнул от неожиданности: сам не зная почему, он ужасно боялся сегодня каких бы то ни было известий, но потом вспомнил про паука и спокойно пошел открыть дверь.
Это была служанка Фаландера, которая попросила его непременно прийти к господину Фаландеру ровно в десять часов по крайне важному делу.
И снова Реньельма охватил тот неописуемый страх, который терзал его под утро во сне. Он попытался как-то убить время, остававшееся до назначенного часа. Но все было напрасно. Тогда он оделся и поспешил к Фаландеру, а сердце его уже билось где-то под мышкой левой руки.
В комнате Фаландера было чисто прибрано, а сам он явно приготовился к приему гостей. Он поздоровался с Реньельмом очень приветливо, но вид у него при этом был необычайно озабоченный. Реньельм набросился на него с расспросами, но Фаландер ответил, что ничего не может сказать до десяти часов. Реньельм встревожился и попытался выяснить, не ждет ли его какое-то неприятное известие; Фаландер сказал, что не может быть ничего неприятного, если научиться правильно смотреть на вещи. И объяснил, что многое, что кажется нам невыносимым, легко можно вынести, если только не придавать этому слишком большого значения. Так прошло время до десяти часов.
Но вот кто-то дважды тихо постучал в дверь, которая тотчас же отворилась, и на пороге появилась Агнес. Не глядя на присутствующих, она вынула снаружи ключ, заперла дверь и вошла в комнату. Однако выражение замешательства, когда вместо одного она увидела сразу двоих, оставалось на ее лице всего секунду и перешло в приятное изумление, вызванное присутствием еще и Реньельма. Она скинула дождевик и бросилась к Реньельму; он обнял ее и так крепко прижал к груди, словно тосковал о ней целый год.
– Как долго тебя не было со мной, Агнес!
– Долго? Разве уж так долго?
– Мне кажется, я не видел тебя целую вечность. Ты чудесно выглядишь сегодня; ты хорошо спала?
– По-твоему, я выгляжу лучше, чем обычно?
– По-моему, да. Ты не хочешь поздороваться с Фаландером?
Фаландер спокойно стоял, слушая этот разговор, но лицо его было белым как гипс – казалось, он что-то обдумывает.
– Господи, какой у тебя изможденный вид, – сказала Агнес и, вырвавшись из объятий Реньельма, потянулась к нему движением мягким, как у котенка.
Фаландер не ответил, Агнес посмотрела на него внимательней и, казалось, в один миг все поняла; ее лицо вдруг преобразилось, словно поверхность воды от поднявшегося ветерка, но только на секунду; в следующее мгновение она снова была спокойна; бросив испытующий взгляд на Реньельма, она поняла обстановку и приготовилась к самому худшему.
– Можно узнать, какие важные обстоятельства призвали нас сюда в такую рань? – весело спросила она, хлопнув Фаландера по плечу.
– Конечно можно, – ответил тот так твердо и решительно, что Агнес побледнела, но при этом так тряхнул головой, будто хотел придать своим мыслям иное направление. – Сегодня у меня день рождения, и я хочу угостить вас завтраком.
Агнес, которая чувствовала себя так, словно на нее чуть было не наехал поезд, разразилась громким смехом и обняла Фаландера.
– Но поскольку завтрак заказан на одиннадцать, нам придется немного подождать. Прошу вас, садитесь!
Воцарилась тишина, напряженная тишина.
– Тихий ангел пролетел, – промолвила Агнес.
– Это ты – ангел, – сказал Реньельм, почтительно и нежно целуя ей руку.
У Фаландера был такой вид, будто его только что выбили из седла и он пытается снова взобраться на коня.
– Сегодня утром я видел паука, – сказал Реньельм. – Это предвещает счастье!
– Araignée matin: chagrin, – возразил Фаландер, – так что не очень полагайся на такое счастье.
– А что это значит? – спросила Агнес.
– Увидишь паука утром – жди беды.
– Гм!
Снова воцарилось молчание, беседу теперь заменял дробный стук дождя, хлеставшего по окнам.
– Ночью я читал такую потрясающую книгу, – заговорил Фаландер, – что почти не сомкнул глаз.
– Какую книгу? – спросил Реньельм без особого интереса, так как все еще испытывал беспокойство.
– Она называется «Пьер Клеман»; это обычная история женщины, но написанная так живо и непосредственно, что производит довольно сильное впечатление.
– Можно спросить, что это за обычная история женщины? – сказала Агнес.
– Разумеется, история неверности и вероломства!
– А Пьер Клеман?
– Его, конечно, обманули. Он молодой художник и любит любовницу другого…
– Теперь припоминаю, что когда-то читала этот роман, – сказала Агнес, – и он мне понравился. Кажется, она потом все-таки обручилась с тем, кого действительно любила? Да, так оно и было; однако она поддерживала и старую связь. Тем самым автор хотел показать, что женщина любит по-разному, а мужчина – всегда одинаково. Это очень верно подмечено, не так ли?
– Конечно! Но потом настал день, когда жениху захотелось представить на конкурс свою картину… короче говоря… она отдалась префекту, и счастливый Пьер Клеман смог наконец жениться.
– Этим автор хотел сказать, что женщина способна пожертвовать всем ради любимого человека, тогда как мужчина…
– Гнуснее этого я еще никогда ничего не слышал! – взорвался вдруг Фаландер.
Он встал и подошел к секретеру. Резким движением откинул крышку и достал черную шкатулку.
– Вот возьми, – сказал он, передавая Агнес шкатулку, – убирайся домой и освободи мир от накипи!
– Что здесь такое? – улыбаясь, спросила Агнес, открыла шкатулку и вынула шестиствольный револьвер [37] . – Нет, вы только посмотрите, какая прелестная вещица. Не с ним ли ты играл Карла Моора? Да, кажется, с ним. По-моему, он заряжен!
Она подняла револьвер, прицелилась в печную заслонку и спустила курок.
– А теперь положи его обратно! – сказала она. – Это не игрушка, друзья мои!
Реньельм сидел безмолвный и неподвижный. Он уже все понял, но не мог произнести ни слова; настолько сильна была над ним власть ее волшебных чар, что даже сейчас он не испытывал к ней неприязни. Он сознавал, что в его сердце вонзили нож, но еще не успел почувствовать боли.
Фаландер даже растерялся от такой безмерной наглости, и ему понадобилось время, чтобы прийти в себя: он понял, что задуманная им сцена моральной казни потерпела провал, и он ничего не выиграл от этого спектакля.
– Так мы идем? – спросила Агнес, поправляя перед зеркалом прическу.
Фаландер открыл дверь.
– Иди! – сказал он. – Иди! И будь ты проклята; ты нарушила покой честного человека.
– О чем ты болтаешь? Закрой дверь, здесь не так уж тепло.
– Что ж, придется говорить яснее. Где ты была вчера вечером?
– Ялмар знает, где я была, а тебя это совершенно не касается!
– Тебя не было у тетки – ты ужинала с директором!
– Неправда!
– В девять часов я видел тебя в погребке!
– Ложь! В это время я была дома; можешь спросить у тетиной служанки, которая проводила меня домой!
– Такого я не ожидал даже от тебя!
– Может, все-таки прекратим этот разговор и наконец пойдем? Не надо читать по ночам дурацкие книги, тогда не будешь сумасбродить днем. А теперь одевайтесь!