Привидение внезапно возникло из темноты, и Эммет Глентон тут же вдавил в пол педаль тормоза. Старенький «форд» с визгом остановился в нескольких футах от застывшей в сиянии фар фигуры. Мотор заглох. Стало слышно, как воет в ночи ветер и шумит неподалеку сахарный тростник. А привидение превратилось в дурачка Джошуа, работавшего у старика Бракмана.

— Что ты под колеса бросаешься! — заорал Эммет. И тут же прикусил язык.

Джошуа был в таком состоянии, в каком Глентон никогда его не видел: широкое грубое лицо парня искажала судорога, глаза были красные, как у бешеного волка, а на губах выступила пена. Дурачок размахивал руками и что-то выкрикивал.

Удивленный Глентон открыл дверцу и вышел из машины. Он был на несколько дюймов выше Джошуа и шире в плечах, но сейчас, приглядевшись к слабоумному, испытал внезапный приступ страха. Привычно тупая физиономия дурачка превратилась в оскаленную морду дикого зверя, и зверь этот показался Эммету смертельно опасным.

— Не подходи ко мне, черт тебя дери! Что с тобой, в конце-то концов, случилось?

— Туда направился? — Слабоумный неуклюже махнул рукой в сторону юга. — Старик Джон звонил тебе. Я слышал!

— Да, звонил. Просил меня приехать как можно быстрее. Зачем — не сказал. — Эммет добавил в свой голос приветливости. — Поедешь со мной?

Джошуа вдруг заплясал на месте и принялся молотить себя по груди огромными кулаками. Потом вновь оскалил зубы и завыл.

У Эммета по спине побежали мурашки.

— Я не поеду с тобой! — взревел Джошуа. — И ты не поедешь туда! Только попробуй, и я убью тебя! Я отверну тебе голову вот этими руками!

Он растопырил толстые пальцы и потянулся к Эммету. Тот почел за лучшее сделать шаг назад.

— Ну чего ты взбесился? Я не знаю, зачем меня позвал Бракман, но…

— Я знаю! — вновь взревел Джошуа, и пена запузырилась на его обвислых губах. — Я стоял под окном и все слышал! Ты не заберешь ее! Я ее хочу!

Эммет в недоумении пожал плечами. Загадка громоздилась на загадку. Темная ненастная ночь… потрескивания в телефонной трубке… скрипучий голос старика Бракмана… просьба приехать как можно быстрее… И на закуску обезьяний танец слабоумного, сопровождающийся страшными угрозами. Тут не знаешь, что и подумать!..

— Хочешь кого?

Джошуа проигнорировал вопрос.

— Раньше не было ни одной, которую бы мне захотелось! — верещал он. — Но эту я хочу! Если ты не приедешь, старик Джон, может быть, отдаст ее мне! — Его голос поднялся до визга. — Возвращайся домой, или я убью тебя! Отверну тебе голову и скормлю жукам! — Джошуа вновь поднял руки. — Могу поклясться, ты думаешь, будто я просто большой безобидный дурак!

Эммет заметил, как обрисовались под рубашкой слабоумного бугры чудовищных мышц, и сделал еще один шаг назад. Но в нем уже проснулся гнев.

— Поезжай назад! — продолжал вопить слабоумный. — Отправляйся домой!

— Я всегда считал, что ты опасен, — сказал Эммет. — Бракман был дураком, когда брал тебя на ранчо. В конце концов ты совсем свихнешься и убьешь его.

— Я не собираюсь убивать Джона! — взревел Джошуа. — Я убью тебя! И ты будешь не первый! Я убил брата. Джейк слишком часто колотил меня. Я размозжил ему голову всмятку камнем и бросил его в пруд под обрывом! — На лице слабоумного появился восторг, а в глазах загорелось адское пламя.

— Так вот что случилось с Джейком! Меня всегда удивляло, что он исчез, а ты бросил свою лачугу и оказался у старика… Не смог жить в каньоне после убийства, да?

На мгновение огонек страха промелькнул в глубине глаз слабоумного.

— Он не остался в пруду, — пробормотал Джошуа. — Он стал вылезать оттуда и заглядывать в окно окровавленной головой. Я просыпался по ночам и видел, как он смотрит на меня и открывает рот, булькает, а в горле только кровь. — Он вдруг рассмеялся и принялся раскачиваться из стороны в сторону, как бык перед нападением. — Ты не сможешь выдать меня! Я прибью тебя к земле палкой и закидаю камнями!

Глентон понимал, что если эти огромные руки дотянутся до него, то позвоночник треснет, словно прутик. Но он также знал, что девять из десяти маньяков постараются вцепиться своей жертве в горло.

Джошуа не являлся исключением. Он оскалился и, щелкая зубами, бросился на противника. Глентон сделал шаг вперед и нанес молниеносный хук правой. От такого удара нормальный человек лишился бы чувств. Увы, Джошуа не был нормальным человеком — он покачнулся, однако на ногах удержался, лишь замотал головой.

И тогда Эммет нанес целую серию ударов. Конечно, это было все равно что колотить быка, но пока слабоумный лишь вяло отмахивался и продолжал мотать головой.

Глентона охватило отчаяние — он начал уставать и понял, что схватка завершится скоро и не в его пользу. Собрав последние силы, он нанес еще один удар в челюсть…

И обнаружил, что остался в круге света один.

Дикий рев соперника доносился откуда-то снизу и быстро удалялся. В темноте загремели осыпающиеся камни.

Теперь Глентон понял, где они находятся: рядом с дорогой начинался крутой склон в сотню ярдов дойной. При дневном свете спуститься по нему было нетрудно, но сейчас стояла ночь…

Через несколько секунд Джошуа замолк, перестали стучать камни, и наступила тишина.

Эммет покинул освещенный пятачок дороги, ногой нащупал край откоса и крикнул:

— Эй, парень! Ты жив?

Ответа не последовало.

Эммета вдруг передернуло от страха — Джошуа вполне мог сейчас бездыханным лежать под откосом, но мог и бесшумно взбираться по склону с камнем в руке, с таким же камнем, как тот, которым он размозжил голову своего брата Джейка…

Глаза Глентона начали привыкать к темноте, и он различил смутные очертания холмов и деревьев. Дьявольский ветер шумел в ветвях и вполне мог заглушить крадущиеся шаги.

Эммета бросило в холодный пот, и он ринулся к машине, с каждым шагом ожидая, что его толкнут в спину, опрокинут наземь и примутся рвать на части, хрипя и захлебываясь горячей кровью…

Оказавшись в кабине, он включил зажигание, и старенький «форд» вновь загромыхал по темной дороге.

Эммет вел машину, стремительно удаляясь от места схватки, но страх не покидал его. Живой или мертвый, Джошуа остался далеко позади, но мрачная магия этой ветреной ночи была столь сильна, что мертвого Джошуа Эммет боялся не меньше, чем живого.

Он почувствовал облегчение, лишь когда за деревьями замаячили освещенные окна в доме Джона Бракмана. Глентон не любил его, но старый скряга был, по крайней мере, в своем уме, а после встречи с этим помешанным в самый раз оказалась бы любая здравомыслящая компания.

Перед воротами стояла чья-то машина, и Эммет поставил свой «форд» рядом с нею. А потом постучал в дверь.

— Кто там? — Громкий голос Бракмана явно дрожал. — Отвечай живее, не то буду стрелять прямо через дверь!

— Это я, Джон! — поспешно закричал Эммет. — Глентон!.. Ты же просил меня приехать!

Забренчала цепочка, заскрипел в замке ключ, и дверь открылась.

Эммет вошел в дом, и ему показалось, что вместе с ним сюда проникла темная ночь. От ворвавшегося ветра пламя в лампе задрожало, по стенам начали плясать тени. Бракман быстро захлопнул дверь, задвинул засов и накинул цепочку.

— Твой распрекрасный помощничек попытался убить меня по дороге сюда, — зло сказал Эммет. — Я всегда говорил, что в один прекрасный день…

Он внезапно замолчал. В комнате присутствовали еще двое. Первым был Лем Ричардс, мировой судья из Шерлока, деревушки, лежащей в нескольких милях южнее. Низенький, флегматичный, лишенный всякого воображения человек, он сидел перед камином и спокойно жевал резинку.

Другой была девушка.

Эммет сразу почувствовал всю неуместность присутствия здесь его грязной рубашки и стоптанных сапог. Да и натруженные руки показались ему лишними. Девушка была, как благоуханное дыхание, как видение из мира блеска и яркого света, мира, далекого от его жизни, с трудами и заботами, с надеждой сколотить себе хоть какое-то состояние. Незатейливое, но дорогое платье эффектно выделяло все достоинства ее ладной фигуры, а лицо…

Взглянув на лицо, Глентон ужаснулся.

Кожа у девушки была белая, как мрамор, а расширенные глаза уставились на него так, будто видели змею.

— О, извините меня! — Он неловко стянул с головы помятый «стетсон». — Я бы не стал так врываться сюда, если бы знал, что здесь леди…

— Не обращай внимания! — отрезал Джон Бракман.

Эммет вздрогнул: в горящих глазах старика стоял страх, животный страх, который делает отвратительным даже красивого человека.

Бракман заговорил поспешно, комкая слова и время от времени бросая косые взгляды на висевшие над камином часы, которые зловеще отсчитывали секунды этой жуткой ночи.

— Глентон, у меня закладная на твое ранчо, и через несколько дней срок ее истекает. Ты сможешь расплатиться?

Эммет чуть было не выругался. Неужели этот старый хрыч заставил его проделать ночное путешествие только для того, чтобы обсудить закладную?! Но, заметив, как напряглась девушка, почувствовал, что за всем этим кроется что-то еще.

— Думаю, да, — кратко сказал он. — Смогу, если ты не будешь стоять у меня за спиной и мешать мне.

— Не буду! — Бракман дрожащими руками начал рыться в карманах. — Смотри сюда! Вот твоя закладная! — Он бросил бумагу на стол. — И тысяча долларов наличными! — Перевязанная ниткой пачка банкнот возникла перед изумленными глазами Глентона. — Все это твое… и закладная и деньги… если ты сделаешь для меня одну вещь!

— Какую вещь?

Костлявый палец старика ткнул в сторону притихшей девушки:

— Женишься на ней!

— Что? — Глентон повернулся и вновь уставился на незнакомку. — Жениться на ней? — Он ошеломленно запустил пальцы себе в шевелюру, живо вспомнив одинокую жизнь, которую вел последние три года. — А что об этом думает юная леди?

Девушка смотрела на него с явным страхом и смущением.

— Какая разница, что она об этом думает! — нетерпеливо отозвался Бракман. — Она моя племянница. Я ее опекун, и она сделает все, что скажу. А я могу предложить кое-что похуже, чем выйти за тебя замуж. Ты ведь не какой-то там сезонник. Ты джентльмен по рождению и образованию…

— Оставь, — проворчал Глентон, махнув рукой. Подошел к девушке и напрямик спросил: — Ты хочешь стать моей женой?

С отчаянием и вызывающим жалость волнением она долго смотрела ему в глаза и, наверное, увидела в них доброту и честность, потому что внезапно схватила его загорелую натруженную руку и воскликнула:

— Да! Да! Пожалуйста, женитесь на мне! Женитесь на мне и увезите меня от него…

Ее жест в сторону Джона Бракмана был полон страха и ненависти, но старик не обратил на нее никакого внимания. Он опять с ужасом смотрел на часы.

— Быстрее! — Бракман нервно потер руки. — Быстрее! Лем сейчас вас поженит… Встаньте здесь, возле стола, и возьмитесь за руки.

Ричардс грузно поднялся и затопал к столу, держа в руках потертую книгу. Похоже, все эти таинственные и драматичные события ничего для него, кроме очередного бракосочетания, не значили.

Через мгновение Эммет Глентон обнаружил, что держит трепещущую руку незнакомой девушки, а мировой судья бормочет ритуальные фразы, которые объявляют их мужем и женой. Только тут он узнал имя своей невесты.

— Согласны ли вы, Эммет, взять Джоан Цакор в жены и любить ее до тех пор, пока смерть не разлучит вас?

Рука Глентона невольно сжала пальцы девушки.

— Согласен, — механически ответил он.

И увидел в окне белое, с кровоподтеками лицо идиота Джошуа. Глаза маньяка обожгли Глентона безумной ненавистью, а женщину — болезненным пламенем желания. Затем лицо исчезло, и за окном осталась только темнота ночи.

Никто, кроме Глентона, слабоумного не видел. Ричарде, получив с Бракмана плату, флегматично потопал к выходу, и дверь за ним закрылась. Жених и невеста, внезапно осознав происходящее, молча смотрели друг на друга, но старик не дал им и слова сказать. Он опять взглянул на часы — те показывали десять минут двенадцатого, — сунул Глентону в руки закладную и деньги.

— Уходите! — Он начал подталкивать новобрачных к двери. С его мертвенно-бледного лица капал пот, но к страху в глазах примешалось выражение какого-то дикого триумфа. — Уходите отсюда! Забирай свою жену и отправляйся! А я умываю руки! Больше я за нее не отвечаю! Теперь это твое бремя!

* * *

Скрипнул засов, звякнула цепочка, и Глентон обнаружил себя стоящим на крыльце. Он шагнул было назад, к двери, и только тут заметил рядом с собой дрожащую девушку: та, съежившись, накидывала на плечи плащ, который, по-видимому, успела прихватить в прихожей.

— Пойдем, Джоан! — Эммет неловко взял ее за руку. — Думаю, твой дядя совсем рехнулся.

Он почувствовал, как ее передернуло.

— Да, пойдемте быстрее.

Послышался громкий скрип — Ричарде, как и всегда, оставил ворота нараспашку, и они болтались на ветру. Глентон двинулся туда, ориентируясь на звук и стараясь прикрыть девушку от холодных порывов. Разглядев очертания можжевеловых кустов, стоящих вдоль дороги, он вздрогнул. За каждым из них мог прятаться слабоумный. Это существо уже нельзя было назвать человеком, это был хищник, рыскающий в ночи.

Джон Бракман так и не дал Эммету рассказать о сумасшедшем. Но старику можно будет позвонить, когда они с Джоан доберутся до своего ранчо. И надо бы поторопиться, не стоять же в темноте, когда здесь прячется этот тип!..

Он ожидал, что Джошуа затаился на заднем сиденье машины, но та оказалась пустой, и Эммет облегченно вздохнул. Едва он включил фары и два столба света прорезали тьму, рядом послышался еще один облегченный вздох. Нет, девушка ничего не знала о смерти, скрывающейся поблизости, просто чувствовала враждебность ночи и притаившуюся во мраке угрозу. По-видимому, свет фар подействовал на нее успокаивающе.

Глентон молча завел двигатель, и они отправились в путь, касаясь друг друга плечами, когда машину подбрасывало на кочках. Эммета съедало любопытство, но он и рта не открывал. Наконец девушка заговорила сама.

— Вы, наверное, хотите знать, почему мой дядя продал меня словно рабыню. — Она всхлипнула. — Или словно какую-нибудь скотину!

Глентон внезапно почувствовал в сердце жалость и симпатию:

— Не говорите так! Не думаю, чтобы…

— А почему бы вам и не удивляться этому? — горько оборвала она. — Я могу сказать только одно: не знаю. Насколько мне известно, он мой единственный родственник. Я видела его всего несколько раз. В детстве меня поместили в пансион в Хаустоне. Дядя оплачивал счета, но писал очень редко и почти не навещал меня. — Она поплотнее закуталась в плащ. — Сегодня утром от него пришла телеграмма, в которой говорилось, чтобы я немедленно приезжала. Я села на поезд и приехала в Шерлок около девяти вечера. На станции увидела мистера Ричардса. Он сказал, что дядя позвонил ему и велел привезти меня. Когда мы добрались до ранчо, дядя сказал только, что мне предстоит сейчас выйти замуж и что за женихом он уже послал. Естественно, я… — Она запнулась и застенчиво тронула его руку. — Я была в ужасе… Я же не знала, что это за человек…

— Я буду тебе хорошим мужем, девочка, — сказал Эммет и вздрогнул от удовольствия, почувствовав искренность ее ответа:

— Знаю. У вас добрые глаза и нежные руки. Сильные и нежные.

«Форд» приблизился к тому месту, где дорогу спрямили, проложив новый участок. Теперь вместо того, чтобы петлять вокруг крутых склонов высокого, заросшего кустарником холма, нужно было пересечь по мостику овраг и проехать вдоль противоположного склона холма, который представлял собой сорокафутовый каменистый обрыв.

Когда в темноте замаячили смутные очертания холма, душу Глентона тронуло мрачное предчувствие. Припустив прямо через можжевельник, Джошуа мог добраться до этого места раньше машины. На всей дороге это было самое подходящее место для засады. Человек, спрятавшись на обрыве, вполне может швырнуть камень прямо в проходящий внизу автомобиль…

Внезапно приняв решение, Глентон свернул на старую, уже заросшую травой дорогу.

Машину начало бросать из стороны в сторону, Джоан схватилась за Эммета, а тот подумал, что быть опорой для женщины очень даже приятно. Едва они обогнули холм и снова выехали на укатанную дорогу, сзади и сверху донесся дьявольский вой обиженного хищника, который понял, что жертва ускользнула от него.

— Кто там кричит? — испуганно прошептала Джоан, вновь вцепившись в Глентона.

— Это рысь воет на холме, — сказал тот.

Джоан сразу успокоилась и даже не заметила, что муж с судорожной поспешностью надавил на акселератор.

Завтра, поклялся он сам себе, я подниму полицию и заставлю их начать охоту на этого двуногого зверя.

Он представил себе, как псих несется за ними, и пена с оскаленных клыков капает на голую волосатую грудь… Воображаемая картина заставила его содрогнуться, и он очень обрадовался, когда свет фар выхватил из темноты крыльцо родного дома.

Глентон не стал загонять машину в сарай, который служил ему гаражом, остановил «форд» возле крыльца и поднялся по ступенькам. Навстречу хлынул теплый свет — старый мексиканец Хуан Санчо открыл хозяину дверь.

Глентон вдруг остро ощутил убогость своего жилища. Среди трудов и забот у него не было времени подумать о благоустройстве, но теперь он займется этим. Надо будет поставить забор, посадить несколько розовых кустов и кактусов. Женщины любят подобные штуки.

— Это моя жена; Санчо, — безо всяких объяснений сказал он. — Сеньора Джоан.

Старик мексиканец скрыл свое удивление за низким поклоном:

— Буэнос ночес, сеньора! Добро пожаловать на хасиенда!

Они вошли в дом и закрыли дверь.

— Садись к огню, Джоан, — сказал Эммет. — Путешествие было не слишком комфортабельным… Санчо, подбрось тростника. А я позвоню Джону Бракману. Мне надо кое о чем предупредить его…

Но не успел он подойти к телефону, как тот разразился пронзительными трелями. Едва Глентон снял трубку, послышался голос Бракмана.

— Эммет! — Голос звенел от страха. И даже не от страха — от физической боли. — Эммет Глентон!.. Скажи им, ради всего святого, что ты женился на Джоан Цакор! Скажи им, что я больше не несу за нее ответственности!

— Сказать? — Глентон от удивления едва не потерял дар речи. — Кому?

Джоан с бледным лицом вскочила на ноги: неистовый голос достиг и ее ушей.

— Скажи этим дьяволам! Черным братьям… А-а-а… Пощадите!

Голос превратился в визг и оборвался. Наступила пауза, а потом раздался низкий, булькающий, невыразимо отвратительный смех. У Глентона на голове волосы зашевелились: этот смех принадлежал уже не Джону.

— Алло! — закричал он в трубку. — Джон! Джон, отзовись!

Громкий щелчок сообщил, что на том конце повесили трубку, и мрачное предчувствие сказало Эммету, что трубку повесила не рука старого Бракмана.

Глентон взял с полки револьвер и повернулся к девушке, с широко раскрытыми глазами стоявшей в центре комнаты.

— Я вернусь на ранчо. Там творится какая-то дьявольщина, и похоже, старику нужна помощь.

Джоан осталась безмолвной. Поддавшись мгновенному порыву, он подошел и успокаивающе погладил ее руку:

— Не бойся, детка! Санчо позаботится о тебе, пока я не вернусь. А я быстро.

* * *

Вытащив за собой на крыльцо мексиканца, Эммет краем глаза заметил, что Джоан так и осталась стоять в оцепенении, прижав к груди руки: пораженное юное создание, потерявшееся в незнакомом мире насилия и ужаса.

— Я не знаю, что за чертовщина там происходит, — прошептал он Санчо. — Будь осторожен: этот идиот Джошуа взбесился. Он пытался убить меня этой ночью, а потом поджидал нас у обрыва, под которым проходит новая дорога. Наверное, собирался вышибить мне камнем мозги и похитить Джоан. Если он сунет сюда свой нос, пристрели его, как бешеного койота.

— Доверьтесь мне, сеньор! — Санчо погладил рукоять своего кольта. — Это черное дуло уже убивало людей. — Мексиканец мрачно улыбнулся. — В те далекие дикие деньки, когда его хозяин еще разъезжал вместе с Панчо Виллой.

На Санчо можно было положиться. Эммет похлопал его по спине, нырнул в машину и покатил на юг.

Дорога лежала перед ним, как белая трещина в черной стене, и лучи фар постепенно выхватывали ее из темноты.

Револьвер за поясом прибавлял Глентону уверенности, но он все время ожидал, что из темноты выскочит неуклюжая фигура маньяка.

Страх проехать под нависшим обрывом оказался так велик, что он решил опять воспользоваться старой дорогой, но едва успел свернуть туда, как сквозь урчание мотора послышалось тарахтение еще одного автомобиля. Темноту над холмом прорезал свет мощных фар: чья-то машина ехала навстречу вдоль обрыва.

Обогнув холм, Эммет бросил взгляд в зеркало и увидел удаляющиеся габаритные огни. Сердца коснулось нехорошее предчувствие, захотелось развернуться и рвануть назад, к своему ранчо.

Но ничего тревожного во встречной машине не было. Мало ли людей могут ехать в этом направлении ночью!.. Живут ведь фермеры и к северу от ранчо Глентона. А может, какой-нибудь коммивояжер, направляясь в один из провинциальных городков на севере, решил сократить путь и свернул с шоссе.

Когда Глентон приблизился к дому Бракмана, света в окнах не было. Лишь отблески каминного пламени окрашивали стекла в огненно-красные тона. В кустах можжевельника вновь завывал ветер, а больше ничего не было слышно.

Глентон прошел по дорожке и поднялся на крыльцо. Входная дверь оказалась незапертой.

Держа револьвер в руке, Глентон заглянул внутрь.

В камине мерцали гаснущие угли. Сухо щелкали часы, и это бесстрастное тиканье действовало Эммету на нервы.

— Джон! — позвал он. — Джон Бракман!

Ответа не последовало, но в темноте послышался стон, а потом тихое рыдание, глухое и булькающее, как будто пробивалось через кляп. И раздавалось равномерное капанье.

Инстинктивно стремясь к единственному источнику света, Эммет шагнул в сторону камина. В душе его проснулась паника. Он даже забыл, где стоит стол, на котором должна быть керосиновая лампа. Прошло немалое время, прежде чем он собрал все свое мужество и нашел лампу.

Теперь оставалось нащупать спички.

И тут Глентон замер. На фоне тлеющих углей возникла из мрака черная рука, что-то бросила в камин.

Вспыхнули маленькие язычки пламени, но рука исчезла прежде, чем разгорелся огонь. А потом из темноты появилось лицо — оскаленная деревянная маска, в которую каким-то дьявольским образом вдохнули жизнь. На белых острых зубах отражался свет пламени, глаза источали красный свет.

Эммет захлебнулся криком и выстрелил. Он не мог промахнуться с такого расстояния. Лицо с грохотом исчезло, а Глентона осыпали острые осколки.

По комнате прокатился низкий булькающий смех, который он уже слышал по телефону. Эммет не мог с уверенностью сказать, откуда раздавался этот смех, но вовремя сообразил, какой трюк с ним проделали, и, охваченный ужасом, развернулся. Дуло уперлось во что-то мягкое — пока Глентон пялился в зеркало, злодей подкрался к нему сзади, — и грянул выстрел.

Раздался стон. Неизвестный противник грохнулся на пол. Тело его начало биться в конвульсиях, а охваченный паникой Глентон стрелял и стрелял, пока агония не прекратилась. Когда грохот от выстрелов утих, в комнате остались только тикающие часы, капающая на пол жидкость да жуткие стоны, по-прежнему доносящиеся из темноты.

Эммет нашел спички и зажег лампу. Его руки были липкими от пота. Пламя вспыхнуло, тени отступили в углы, а Эммет со страхом уставился на то, что лежало перед камином.

По крайней мере это был человек, высокий, крепкий мужчина, голый до пояса, весь в буграх выступающих мускулов. Из ран на массивном торсе сочилась кровь. Мужчина был черным, хотя лицо явно принадлежало белому — ни пухлых губ, ни приплюснутого носа. От бритой макушки до кончиков пальцев он был вымазан чем-то вроде краски. На правой руке пальцы заканчивались накладными стальными крючьями, загнутыми и острыми. Словно тигриные когти…

Рот был оскален и открывал два ряда крепких зубов.

И тут Глентон заметил, что краска на теле лежала не везде. В центре груди он увидел крут белой кожи, а внутри этого круга — странный символ, похожий на безглазое черное лицо.

Справа от камина и на стене располагалась система зеркал, одно из которых было разбито пулей, С помощью этого трюка Глентона собирались захватить врасплох. По-видимому, черный человек быстро сделал эти приготовления, услышав звук приближающейся машины.

А потом Глентон увидел Джона Бракмана.

Старик лежал на спине и был совершенно обнаженным. Его руки и ноги были широко раскинуты, так что тело образовывало крест Святого Андрея. Руки и коленки были пронзены черными стрелами, а высунутый изо рта язык — птичьим вертелом. С груди его содрали кусок кожи величиной с ладонь, и там виднелось отвратительное красное пятно живой плоти. Сам кусок лежал на столе, и Глентон пораженно закрыл глаза: на нем был изображен тот же символ, что и на груди мертвеца у камина. Кровь струилась по столу и капала на пол.

Сдерживая приступы тошноты, Глентон вытащил вертел из языка несчастного. Бракман закашлялся, сплюнул комок свернувшейся крови и начал издавать нечленораздельные звуки.

— Потерпи, Джон, — сказал Эммет. — Сейчас найду какие-нибудь щипцы и выдерну остальные…

— Оставь их! — пробулькал Бракман. — Они с зазубринами… ты разорвешь мне руки… все равно конец… они ранили меня еще и таким образом, что простым глазом не увидишь… дай умереть с наименьшими страданиями… извини… я должен был предупредить тебя, что он затаился в темноте… но из-за этого проклятого вертела… я не мог даже завизжать. Он услышал твою машину и подготовился… зеркала… всегда носят с собой все свои причиндалы… для обмана и убийств! — Старик вновь выплюнул кровь. — Виски, быстрее… на той полке… — Он дернулся, когда огненная жидкость обожгла израненный язык, но голос его сразу окреп, а в воспаленных глазах появились искры жизни. — У меня еще хватит сил рассказать все… а потом заяви в полицию… пусть их сотрут с лица земли! Я держал слово до этого момента, пусть над моей головой и висела смертельная угроза… Я надеялся, что сумею надуть их. Будь прокляты их черные души! Я не собираюсь больше хранить эту тайну! Ничего не говори и не задавай никаких вопросов — слушай!

Странные истории часто слетают с умирающих губ, но не было более странной истории, чем та, которую услышал Эммет Глентон, стоя в залитой кровью комнате.

— В молодости я жил далеко отсюда, — простонал Джон Бракман. — Я был дураком и по собственной глупости стал членом культовой организации, поклоняющейся дьяволу, «Черным братьям Ахримана». Когда до меня дошло, что они из себя представляют, было уже слишком поздно… меня связала моя собственная клятва. Не буду говорить о методах и целях «Черных братьев», это вне всякого понимания. У них есть характерная черта, которая часто встречается и во многих других культах: они абсолютные фанатики. Они поклонялись дьяволу Ахриману, Повелителю Огня, и приносили человеческие жертвы. Один раз в год, между полуночью и рассветом, они возлагали на горящий алтарь Ахримана молодую девушку. В жару этого алтаря тело девушки превращалось в пепел, а раскрашенные в черное жрецы развеивали его на ночном ветру. — Бракман вновь сплюнул набравшуюся кровь и продолжил: — Я был одним из «Черных братьев». На моей груди был вытатуирован несмываемый знак Ахримана, символ Ночи — безглазое черное лицо. Однако, в конце концов, я устал от них. Я сбежал в Америку и сменил имя. Здесь уже жил кое-кто из моих родственников: та ветвь, к которой принадлежит и Джоан. Прошло девятнадцать лет, и я решил, что «Черные братья» обо мне забыли. Я и не подозревал, что у них есть филиалы в Америке, в гетто больших городов. Во всяком случае, мне бы следовало знать, что они ничего никогда не забывают. И вот в один прекрасный день я получил зашифрованное послание, которое разбило все мои иллюзии. Они меня помнили, они меня выследили и знали обо мне все! И в наказание за отступничество выбрали для ежегодной жертвы мою племянницу Джоан.

Эммет Глентон вздрогнул. У него вновь побежали по спине мурашки.

— Это и само по себе было плохо, но меня едва не свело с ума другое… С незапамятных времен у «Черных братьев» существует обычай убивать вместе с жертвой и мужчину, который является ее ближайшим родственником: отца, брата, мужа — ее «хозяина», согласно их ритуалу. Отчасти обычай восходит к фаллическим суевериям, отчасти объясняется стремлением уничтожить врага, который мог бы отомстить за убитую. Я знал, что Джоан не спасти. Она уже была помечена роком, но я мог спасти себя, вовремя переложив ответственность за нее на чьи-нибудь другие плечи. Пришлось выдать ее за тебя.

— Ну ты и свинья! — прошептал Глентон.

Бракман не обратил на шепот внимания. Глаза его горели, а на губах запеклась кровь.

— Увы, твоя женитьба мне не помогла, — простонал он. — Братья появились вскоре после того, как ты уехал. Старый глупец, я впустил их в дом и попытался объяснить, что больше не несу ответственности за выбранную ими девушку. Я добрался до телефона, но они рассмеялись и начали пытать меня. А потом приговорили к смерти за отступничество. Один из них остался, чтобы разделаться со мной, а остальные уехали. Как видишь, он и в одиночку отлично справился со своей задачей!

У Глентона вдруг пересохло во рту: он вспомнил неизвестный автомобиль, проследовавший на север.

— Куда… куда они направились?

— На твое ранчо… за Джоан… Я сказал им, где она… еще до того, как меня начали пытать!

— Какой же ты дурак! — вскричат Глентон. — И ты только сейчас говоришь мне об этом!

Но Джон Бракман уже не слышал. Он забился в агонии — одну из дьявольских стрел вырвало из пола — и зашелся в душераздирающем вопле. А потом жизнь покинула его грешную душу.

* * *

Эммет Глентон несся к машине, а черный ветер невидимыми пальцами пытался содрать с него одежду.

Обратная поездка сквозь ночь превратилась в сплошной кошмар. Темные стены мрака расступались перед ним, сжимали его плечи и сливались за спиной, а между ними жил ужас, Завывающий ветер выводил монотонную песню.

На этот раз Глентон не стал объезжать холм по старой дороге, а ринулся прямо на мост и без остановки пролетел под черным обрывом. Сверху не упало ни одного булыжника — Джошуа, должно быть, давно покинул свою засаду.

Эммет пронесся еще три мили, и сердце, подпрыгнув к самому горлу, так и застряло там ледяным комом. Отсюда он должен был уже видеть огни своего дома, но только яркие снопы фар пронзали стену мрака перед глазами.

Затем из темноты возник дом, и он увидел на крыльце бледное мерцающее пятно. Неизвестного автомобиля нигде не было видно, но Эммету пришлось резко затормозить, чтобы не наехать на бесформенную массу, распростершуюся посреди двора. Это оказался Джошуа. Он лежал лицом вниз, и половина его головы представляла собой сплошное кровавое месиво. Слабоумный появился здесь для того, чтобы встретить собственную смерть.

Эммет выскочил из машины и побежал к дому.

— Санчо! Санчо!!! Где ты?

Крики угасли в порывах ветра, а сердце вдруг сжала ледяная рука.

Эммет не спускал расширенных глаз с бледного пятна, которое росло по мере того, как приближалось крыльцо. А потом понял: это не пятно, это лицо Санчо. Но почему он стал таким высоким? И почему у него стеклянные глаза?

Глентон остановился, перевел дыхание. И все понял. К навесу над крыльцом была привязана за длинные волосы отрезанная голова мексиканца. Мертвое лицо натерли чем-то вроде фосфора, и от этого оно зловеще светилось.

— Джоан!!! — Эммет ринулся в дом.

Но ответил ему только ветер с улицы, и в заунывном голосе его звучала насмешка.

Сразу за дверью нога Эммета запнулась за что-то тяжелое и мягкое. Похолодев, он нашел спички и чиркнул одной из них. На полу лежало пробитое пулями и обезглавленное тело Санчо. Спичка обожгла пальцы, и Глентон выскочил из дома.

Оказавшись во дворе, он вдруг успокоился.

Санчо, должно быть, застрелил Джошуа, когда тот пытался проникнуть в дом. Потому незнакомцы и застали мексиканца врасплох — ведь он ни от кого, кроме идиота, не ожидал нападения. Услышав звук мотора, Санчо, наверное, подошел к двери и, ничего не подозревая, выставил себя в освещенном дверном проеме. Затем был град пуль. А затем…

Глентона прошиб холодный пот. Джоан, одинокая и беззащитная, где-то с этими дьяволами!

Ему вдруг показалось, что он услышал звук — словно кто-то пробирается сквозь кусты с северной стороны дома. Он резко развернулся, поднял пистолет и направился туда. Звук сразу прекратился. Впрочем, это мог быть бычок, или какой-нибудь зверек, или…

Он бросился к машине.

Тело слабоумного исчезло.

Неужели мертвый Джошуа встал с земли и принялся бродить в кустах?

Глентон не стал слишком раздумывать над этим. В данный момент он был готов поверить чему угодно. К тому же его совершенно не интересовал Джошуа — ни живой, ни мертвый.

Он обошел дом и вытер с лица пот. Руки были холодными и влажными.

Дом стоял на возвышенности. Отсюда за несколько миль можно заметить огни любой машины, отправившейся на север.

Эммет напряг зрение, но так и не увидел в темноте ни одной искорки. Должно быть, между местом преступления и этими негодяями пролегло уже немало миль. Он должен пуститься в погоню… Но куда? На север, конечно… Однако в нескольких милях отсюда дорога разделяется на три, а они выходят на автострады, а автострады ведут в Нью-Мексико и Оклахому…

Он в растерянности стиснул руки. И вдруг замер.

Вдали был свет. Но не расширяющийся луч, как у фар, а… Это было скорее что-то вроде мерцания… Словно теплились в темноте еще не остывшие угли. Свечение исходило откуда-то из точки, находящейся к западу от северной дороги, не доходя до развилки. Что это такое — было абсолютно не ясно, но уж лучше идти туда, чем терзаться бездействием.

Запомнив местоположение светящегося объекта, он перезарядил пистолет, сел в машину и погнал ее на север. Едва он спустился с возвышенности, на которой стоял дом, мерцание пропало из виду, но Глентон продолжал гнать, пока не оказался возле длинной лесистой гряды, протянувшейся к западу от дороги. Похоже, где-то там, на гряде, и располагалось это таинственное мерцание.

Эммет вылез из машины и начал взбираться по склону. Ободрав себе руки и порвав одежду, он добрался почти до гребня и замер. Завывания ветра стихли до жалобного стона, и там, впереди, сквозь этот стон пробился тихий звук, от которого Глентона вновь прошиб холодный пот.

Песня!.. Где-то за гребнем гряды монотонно пели мужчины, и это пение пробудило в нем воспоминания о расистах, старые, как само время, и смутные, будто ночные кошмары. Пришли мысли о мрачных темных храмах, где у ног связанных жертв перед окровавленным алтарем клубится злобный дым. В ярости Глентон ринулся на гребень.

А оттуда взглянул вниз и увидел сцену, отправившую его воспоминания на тысячу лет назад, в темные ночи средневековья, когда по земле в облике человека шествовало безумие.

У подножия гряды, в широкой природной впадине, мерцало кольцо огня. Большие камни образовывали круг, они и мерцали голубовато-белесым светом, светом ледяного жара, неподвластного человеческому пониманию. Поднимавшееся от них сияние дьявольским нимбом окружало впадину. Этот свет Глентон и заметил, стоя рядом со своим домом. Так могли сиять только угли, на которых черти жарят грешников. Черти, во всяком случае, здесь присутствовали. Он видел их внутри круга: трое высоких мускулистых мужчин, голых по пояс и черных, как ночь. Лица их скрывались за оскаленными золотыми масками в форме звериных морд. Черти столпились вокруг кучи слабо мерцающих камней, и на этом импровизированном алтаре неподвижно лежала белая фигура.

Увидев ее, Глентон чуть было не закричал — это была Джоан, совершенно обнаженная и распятая. Только сейчас Эммет понял, чем для него будет потеря этой девушки и как много она стала для него значить за прошедшие с их встречи несколько часов. Жена! Даже в такой момент это слово родило в нем приятное тепло. Жена!.. А эти дьяволы хотят обратить ее в пепел… Смерть им!

С пистолетом в руке он ринулся вниз по склону.

Тут же пение прекратилось, донеслось странное жужжание, очень напоминающее гудение включенной динамо-машины.

Джоан закричала от боли.

Ореол вокруг круга усилился, приобрел насыщенный синий цвет. Среди камней стали пробиваться бледные язычки пламени. Оттенок алтаря под девушкой тоже изменился. Его голубизна стала более отчетливой.

Джоан зашлась в мучительном крике и начала извиваться.

Глентон достиг подножия гребня и завопил. Черные люди обернулись в его сторону. Старенький револьвер взлетел на уровень глаз, щелкнул курок… Но тут вытянутая левая рука Глентона коснулась одного из мерцающих камней.

Боль была короткая, но ужасающая, и Глентон покатился по земле, едва не выронив револьвер. А когда поднялся на ноги, понял, в чем дело.

Камни каким-то образом проводили электрический ток, и величина его была такова, что сбивала человека с ног. То же самое было и с алтарем, но там до полной мощности было еще далеко.

Усилившийся гул говорил сам за себя. Джоан должна была умереть от поражения электричеством, но не мгновенно, как это происходит с преступниками на электрическом стуле, а медленно агонизируя, постепенно превращаясь в пепел.

Глентон снова завопил, вскинул револьвер и выстрелил. Один из черных людей ничком рухнул на землю, другой застыл на месте. Но третий быстро наклонился и положил руку на какой-то черный чемоданчик, стоявший у его ног.

Мгновенно гул превратился в писк. Белые огоньки заплясали по камням, фигуры оставшихся в кругу людей расплылись за бело-голубой стеной пламени.

Глентон прикрыл глаза левой рукой и принялся стрелять раз за разом, снова и снова. В его душе нарастала паника — он никак не мог попасть в черных людей. Бело-голубое пламя искажало предметы и мешало прицелиться.

Наконец курок глухо щелкнул, и Глентон понял, что остался безоружным. Он швырнул револьвер в черных людей и бросился к сверкающей баррикаде с голыми руками. Он понимал, что прикосновение к ней означает верную смерть, но не мог стоять в бездействии, глядя, как умирает жена.

До каменного круга он добраться не успел.

Откуда-то из темноты вылетела черная тень и с ревом пронеслась мимо. Это был Джошуа! Голова его была залита кровью, но примитивная ярость и безумное желание обладать лежащим на алтаре белым телом остались невредимы.

Достигнув каменного круга, Джошуа прыгнул. Только зверь или сумасшедший мог совершить такой прыжок!.. Джошуа перелетел барьер, оставив в запасе целый фут, на какое-то мгновение завис в воздухе — руки широко раскинуты, пальцы растопырены, — по-кошачьи приземлился и бросился в атаку. Жрецы были безоружны. Правда, тот, что работал с чемоданчиком, отскочил в сторону и подхватил с земли какой-то предмет, но Джошуа уже обрушился на его товарища.

Затихающее гудение заглушил вопль и треск ломающихся костей. Черный жрец был оторван от земли, поднят в воздух и брошен головой оземь с такой силой, что переломился в спине еще до того, как коснулся земли. А убийца, наклонив голову, устремился к горлу третьего жреца.

Подхваченный с земли предмет оказался пистолетом, и разъяренного психопата встретил град свинца… Встретил, но не остановил.

Джошуа взвыл от боли, но в неудержимой ярости добрался до противника. Наверное, он уже умирал, однако сила инерции была такова, что его тело сбило жреца с ног. Они покатились по земле… и врезались в сияющий каменный круг.

Раздался треск, взвился ослепительный сноп голубых искр, два голоса слились в один… А потом воздух наполнился запахом горелой плоти. Свечение камней начало меркнуть, но Эммет Глентон успел разглядеть, как корчатся в адском жару две страшные фигуры… теперь обе черные.

Гудение прекратилось, демонический ореол угас. Камни на алтаре уже приняли свой естественный оттенок.

Но белое тело на них осталось неподвижным.

Когда Эммет перебирался через барьер, его сердце выпрыгивало из груди. Он осторожно развязал Джоан, поднял ее и понял, что девушка жива. Положив Джоан на живот, Глентон осмотрел ее спину, руки и ноги и облегченно вздохнул: следов ожогов не было.

Очевидно, жрец не успел подать на алтарь всю необходимую мощность.

Прежде чем вынести Джоан из каменного кольца, Глентон тяжелым камнем разбил чемоданчик, от которого в разные стороны тянулись провода. «Черные братья» знали секрет, который лучше сохранить в тайне. Даже чистая наука становится смертельно опасной, когда касается черной магии. В этом маленьком чемоданчике скрывалась сила, которая была слишком велика для здравомыслящего человека… Обычные камни превращаются в оголенные провода — такой секрет мог быть только дьявольским.

Глентон стянул с себя разорванную рубашку, завернул в нее девушку и осторожно понес ее к машине.

По дороге он думал о Джошуа и пришел к выводу, что пуля, выпущенная Санчо, всего лишь контузила слабоумного. И, придя в себя, он тут же пустился на поиски женщины, которую так желал его больной мозг. А сюда, на гряду, его привело либо свечение, либо темный инстинкт…

Глентон уже подходил к машине, когда Джоан открыла глаза. Она с удивлением огляделась и крепко прижалась к нему.

— Все хорошо, детка, — сказал он. — Ты просто упала в обморок. С тобой все в порядке. Бедный Джошуа оплатил свой долг, даже не подозревая об этом… Смотри, уже светает. Ночь прошла.

В последнюю фразу он вложил больше смысла, чем его содержалось в словах.

— Поедем домой, Эммет, — прошептала Джоан, поудобней устраиваясь в его руках. И добавила: — Поцелуй меня.

И Эммет Глентон впервые поцеловал свою жену в тот момент, когда холмы на востоке окрасились первыми лучами солнца.