– «Чертова травка» – гуахо моего благодетеля. Она могла стать и моим гуахо, да я ее невзлюбил.
– За что?
– За один крупный недостаток.
– Она слабее других?
– Нет, ты неверно меня понял. Она ничуть не слабее, но кое-что в ней мне очень не нравится.
– Ты можешь сказать, что именно?
– «Травка» портит людей. Не укрепив сердца, она слишком рано дает людям силу. Они становятся не в меру своевольными и властолюбивыми, но на удивление слабыми в самом средоточии своей великой силы.
– Этого можно избежать?
– Избежать нельзя, но преодолеть можно. Такова цена «чертовой травки».
– Как преодолеть ее дурное влияние, дон Хуан?
– У «чертовой травки» четыре головы: корень, стебель с листьями, цветы и семена. У каждой головы свои особенности, и всякий, кто избирает «травку» в гуахо, должен изучать ее именно в этом порядке. Важнейшая голова – корень. Через корень овладевают силой «чертовой травки». Стебель и листья – голова, исцеляющая болезни; если знать, как ее применять, она людям на пользу. Третья голова – цветы; с ее помощью сводят людей с ума, лишают воли и даже убивают. Тот, кто взял «травку» в гуахо, никогда не использует для себя ни цветы, ни стебель с листьями, разве что сильно заболеет. Он употребляет корни и семена, особенно семена – это четвертая, самая могучая голова «травки».
Мой благодетель называл семена «трезвой головой». Он говорил, что они – единственная часть «чертовой травки», способная укрепить человеческое сердце. «Травка» сурова с теми, кому она покровительствует, и старается погубить их прежде, чем они доберутся до тайн «трезвой головы». Обычно это ей удается; но рассказывают и о таких,'кто раскрыл ее тайны. Ах, что за соблазн для человека знания!
– Твой благодетель раскрыл ее тайны?
– Нет.
– А ты, дон Хуан, встречал кого-нибудь, кому это удалось?
– Нет. Они жили в давние времена, когда это знание очень ценили.
– А ты знаешь кого-нибудь, кто встречал таких людей?
– Нет, не знаю.
– А твой благодетель знал?
– Да.
– Почему же тогда он не добрался до тайн «трезвой головы»?
– Приручить «травку» и превратить ее в своего гуахо – невероятно трудная задача. Моим гуахо, например, она стать не захотела; вероятно, потому, что я ее невзлюбил.
– И все-таки ты можешь прибегнуть к ней?
– Могу, но предпочитаю этого не делать. Впрочем, у тебя все может быть по-иному.
– Почему ее называют «чертовой травкой»? Старик пожал плечами и некоторое время молчал.
Наконец сказал, что «чертова травка» – ее обиходное имя, что у нее есть и другие имена, но называть их нельзя. Истинное имя – дело очень серьезное, особенно когда приручаешь силы гуахо.
Я спросил, почему это так серьезно. Дон Хуан ответил, что к истинным именам прибегают лишь в минуту крайней необходимости, когда призывают «травку» на помощь, и заверил меня, что в жизни ищущего знание такая минута рано или поздно наступит.
Сегодня после обеда дон Хуан принес с поля два растения дурмана. Неожиданно для меня он завел разговор о «чертовой травке», а потом предложил поискать ее возле холмов.
Мы доехали до ближайших холмов. Я достал из багажника лопату, и мы спустились в один из каньонов.
Некоторое время мы продирались сквозь кустарник, густо разросшийся на песчаной почве. Дон Хуан остановился возле невысокого растения с темно-зелеными листьями и крупными белыми цветами, похожими на колокольчики.
– Это он, – сказал дон Хуан и немедленно начал копать.
Я хотел помочь, но старик энергично замотал головой и продолжал окапывать растение со всех сторон, пока не образовалась яма, глубоко, уходящая в землю с внешнего края и горкой поднимающаяся к центру. Кончив рыть, дон Хуан опустился перед растением на колени и, разобрав пальцами землю вокруг него, открыл сантиметров десять крупного раздвоенного корня, по толщине заметно превосходящего стебель.
Дон Хуан посмотрел на меня и объяснил, что это растение – «мужчина», так как его корень раздваивается в месте соединения со стеблем. Он поднялся и пошел прочь, что-то разыскивая.
– Дон Хуан, что ты ищешь?
– Палку.
Я стал осматриваться по сторонам, но он остановил меня.
– Не ты! Сядь вон там. – Он указал на камни метрах в пяти от ямы. – Я сам найду.
Вскоре дон Хуан вернулся с длинной сухой веткой. Работая ею как копалкой, он осторожно расчистил землю вокруг двух отростков корня, обнажив его на глубину примерно в 60 сантиметров. Он стал рыть дальше, но земля была здесь такой твердой, что палке не поддавалась.
Дон Хуан прервал работу и сел передохнуть. Я подсел к нему. Долгое время мы молчали.
– Почему ты не копаешь лопатой? – спросил я.
– Лопатой можно повредить растение. Нужна палка, принадлежащая этому месту. Даже случайно зацепив корень, она не причинит ему такого вреда, как лопата или какой-нибудь посторонний предмет.
– Что это за палка?
– Сухая ветка паловерде. Если не найдешь сухой, можно срезать прямо с дерева.
– А другие деревья не годятся?
– Я же сказал – паловерде, и никакое другое!
– Почему?
– Потому что у «чертовой травки» очень мало друзей и паловерде – единственное дерево в наших местах, с которым она ладит. Единственное существо, которое ее поддерживает. Если при пересадке повредишь корень лопатой, он не примется на новом месте, а если заденешь веткой паловерде, растение и не почувствует.
– Что ты будешь делать с корнем?
– Выкопаю. Тебе придется сейчас уйти. Поищи пока другое растение и жди, когда я тебя позову.
– Ты не хочешь, чтобы я тебе помог?
– Когда мне понадобится твоя помощь, я скажу. Я отошел в сторону и занялся поисками дурмана.
Меня одолевало искушение незаметно подкрасться и подглядеть, что делает дон Хуан. Через некоторое время он подошел ко мне.
– Теперь поищем «женщину», – предложил он.
– Как ты их различаешь?
– Женское растение выше и похоже на маленькое деревце. Мужское – шире и у самой земли разрастается кустиком. Когда мы выкопаем «женщину», ты увидишь, что, прежде чем раздвоиться, ее корень уходит довольно глубоко в землю, а у «мужчины» он раздваивается у самого стебля.
Мы вместе осмотрели поле. Дон Хуан указал на одно растение:
– Это «женщина».
Выкапывал он его так же, как первое. Когда старик очистил корень, я увидел, что он соответствует его описанию. Мне снова пришлось отойти в сторону.
По возвращении домой дон Хуан развернул сверток, в котором лежали растения. Сперва взял более крупного «мужчину» и обмыл его в большом корыте. Очень осторожно очистил от земли корень, стебель и листья. После этой тщательной и кропотливой работы он достал короткий зазубренный нож и, сделав неглубокий надрез по окружности в месте соединения корня со стеблем, переломил его.
Листья, цветы и семенные коробочки дон Хуан разложил на отдельные кучки, отбросив все сухие и порченные гусеницами части. Двумя бечевками он связал оба отростка корня, сделал надрез в месте их соединения и сломал пополам: получились два корня одинаковой длины.
Потом расстелил кусок грубой холстины и положил на нее два связанных вместе корня, на них – аккуратную стопку листьев, затем – цветы, семена и стебель. Все это завернул и концы тряпки завязал узлом.
То же самое дон Хуан проделал со вторым растением, «женщиной», только на этот раз корень разрезать не стал, сохранив развилку целой, в виде перевернутой буквы «игрек». Все части второго растения он завернул в другую тряпку.
К тому времени, когда дон Хуан закончил свою работу, уже совсем стемнело.
Сегодня днем разговор зашел о «чертовой травке».
– Думаю, пора снова заняться «травкой», – неожиданно произнес дон Хуан.
Помолчав из вежливости, я спросил:
– Что ты собираешься делать с растениями?
– Те, что я выкопал, – мои, – объяснил дон Хуан. – Они все равно что я сам. С их помощью я буду учить тебя укрощать «травку».
– Каким образом?
– «Травку» делят на доли; каждая из них не похожа на другие, у каждой свое назначение.
Он растопырил пальцы на левой руке и отмерил на полу расстояние от кончика большого пальца до безымянного.
– Это моя доля. Свою – отмеришь собственной рукой. Укрощать «чертову травку» начинают с первой доли корня. Поскольку к «травке» привел тебя я, первую долю возьмем от моего растения. Я отмерил ее вместо тебя, на первый раз примешь мою долю.
Дон Хуан сходил в дом и вернулся с холщовым свертком. Присев, развязал его. Я увидел, что в свертке лежит мужское растение и что там остался всего один отросток корня. Дон Хуан поднес его к моему лицу.
– Это твоя первая доля, – объявил он. – Дарю ее тебе. Я отрезал ее за тебя, отмерил ее как свою собственную; теперь дарю тебе.
Я решил было, что корень надо грызть, как морковку, но дон Хуан тут же спрятал его в маленький хлопчатобумажный мешочек.
Он пошел на задний двор, сел, скрестив ноги, и принялся толочь лежавший в мешочке корень. Плоский камень служил ему ступкой, пестик тоже был каменный. Время от времени он обмывал оба камня, а воду сливал в неглубокую деревянную миску.
Работая, старик что-то очень тихо и монотонно напевал. Когда корень внутри мешочка превратился в мягкую кашицу, дон Хуан опустил мешочек в миску. Туда же положил ступку и пестик, налил воды и поставил миску в прямоугольное корыто.
Дон Хуан объяснил, что корень должен мокнуть всю ночь и оставаться вне дома, чтобы его продул ночной ветер.
– Если завтра будет солнечно и жарко, это добрая примета, – сказал он.
Четверг 7 сентября выдался ясным и жарким. Дон Хуан остался доволен хорошим предзнаменованием и несколько раз повторил, что «чертовой травке» я, видно, понравился. Корень мок всю ночь; около десяти утра мы направились на задний двор.
Дон Хуан достал миску из корыта, поставил ее на землю, а сам сел рядом. Он взял мешочек, потер его о дно миски, приподнял и, выжав, бросил в воду. Так он проделал трижды. Потом положил мешочек в корыто, а миску выставил на солнцепек.
Часа через два мы туда вернулись. Дон Хуан принес средних размеров чайник, наполненный кипятком желтоватого цвета. Он осторожно наклонил миску и слил воду, оставив на дне густой отстой. Долил кипятку из чайника и опять поставил миску на солнце. Так он проделал трижды с интервалами около часа.
Напоследок дон Хуан слил большую часть воды, наклонил миску так, чтобы в нее падали лучи заходящего солнца, и в таком положении ее оставил.
Вернулись мы через несколько часов, когда совсем стемнело. На дне миски виднелся слой клейкой массы, напоминающей недоваренный крахмал серовато-белесого цвета. Отстоя было с чайную ложку. Дон Хуан отнес миску в дом. Пока он ставил на огонь чайник, я выбрал из отстоя несколько песчинок, занесенных ветром. Дон Хуан засмеялся:
– Они не помешают!
Когда вода закипела, он вылил ее в миску. Это была все та же желтоватая вода, которую он наливал раньше. Отстой растворился, окрасив воду в молочный цвет.
– Что это за вода, дон Хуан?
– Сок плодов и цветов из того самого каньона.
Старик вылил содержимое миски в глиняную чашку, похожую на цветочный горшок. Настой был очень горячий, и дон Хуан подул на него, чтобы остудить. Отпив немного, протянул кружку мне.
– Пей! – велел он.
Я машинально взял кружку и недолго думая опорожнил ее. Настой был чуть горьковат, с резким, бьющим в нос запахом тараканов.
В тот же миг меня прошиб пот. Мне стало жарко, кровь прилила к ушам. Перед глазами возникло красное пятно, мышцы живота свела болезненная судорога. Вскоре боль исчезла, мне стало зябко. Я буквально обливался холодным потом.
Дон Хуан спросил, не вижу ли я черноты или черных пятен. Я ответил, что вижу все в красном цвете.
Мои зубы отбивали дробь, меня захлестывали волны беспричинной тревоги, исходившие как бы из середины моей груди.
Дон Хуан спросил, не боюсь ли я. Его вопросы почему-то казались бессмысленными. Я ответил, что боюсь. Дон Хуан снова спросил, боюсь ли я «ее». Я не понял, о чем он говорит, но снова ответил утвердительно. Старик засмеялся и сказал, что на самом деле я вовсе не боюсь. Он спросил, вижу ли я по-прежнему красное. Кроме огромного багрового пятна перед собой, я ничего не видел.
Немного погодя мне стало лучше. Судороги постепенно прекратились, осталась приятная усталость и непреодолимое желание спать. Глаза мои слипались, хотя я по-прежнему слышал голос дона Хуана. Я заснул, но и во сне меня обволакивал багровый туман, и даже сны мои были красного цвета.
Проснулся я в субботу в три часа дня, проспав почти двое суток. Слегка ныла голова и болел живот, в остальном все было как обычно. Дон Хуан сидел перед домом и подремывал. Меня он встретил улыбкой.
– Позапрошлой ночью все прошло отлично, – сказал он. – Ты видел красное, а это самое главное.
– А если бы не увидел?
– Тогда увидел бы черное. Черное – плохой знак.. '
– Почему?
– Человек, который видит черное, не предназначен для «чертовой травки». Его будет рвать черным и зеленым, пока не вывернет наизнанку.
– Он умрет?
– Нет, но будет долго болеть.
– А те, кто видит красное?
– Их не рвет, они чувствуют себя хорошо, а это значит, что они сильны и агрессивны – как раз то, что нравится «травке». Она соблазняет их и в обмен за силу, которую дает, превращает в своих рабов. Но тут ничего не поделаешь. Человек живет для того, чтобы учиться; и если ему что-то довелось узнать, такова, значит, его судьба.
– Дон Хуан, что мне делать дальше?
– Посадить отросток, который я отрезал от корня» Половину доли ты принял позапрошлой ночью, а вторую половину надо посадить в землю. Когда «травка» вырастет и даст семена, попробуешь приручить ее.
– А как?
– «Чертову травку» приручают через корень. Шаг за шагом ты должен раскрывать тайны каждой доли корня. Принимая их, ты познаешь тайны корня и обретешь силу.
– Остальные доли готовятся как первая?
– Нет, каждая по-своему.
– Какое действие оказывают другие доли?
– Я уже говорил: каждая из них обучает определенной силе. Ту долю, которую ты принял позапрошлой ночью, может принять кто угодно. Но глубинные доли принимает только брухо. Пока я не скажу, как это делается, потому что не знаю еще, признает тебя «травка» или нет. Надо подождать.
– А когда скажешь?
– Когда твое растение вырастет и даст семена.
– Если первую долю может принимать кто угодно, зачем она вообще нужна?
– В разбавленном виде настой хорош для многого. Он помогает старикам, утратившим жизненную силу, юношам, ищущим приключений, и даже женщинам, которые жаждут страстной любви.
– Ты сказал, что корень дает силу, но, как я вижу, его применяют и для других целей.
Дон Хуан так долго и пристально смотрел на меня, что я смутился. По-видимому, мой вопрос его рассердил, хотя я и не понял почему.
– «Чертову травку» используют только для обретения силы, – произнес он наконец сухо и холодно.– Старику, чтобы вернуть бодрость, юноше, чтобы терпеть голод и усталость, мужчине, чтобы убить врага, женщине, чтобы вспыхнуть страстью, – всем им нужна сила, и «травка» дает ее! Она тебе нравится? – спросил он после паузы.
– Я чувствую подъем сил, – сказал я. Так оно и было. Еще при пробуждении что-то меня беспокоило. Мое тело двигалось и растягивалось с небывалой легкостью, в руках и ногах зудело, плечи, казалось, раздались вширь, хотелось потереться о дерево спиной и шеей. Казалось, я могу свалить стену одним пальцем.
Некоторое время мы молча сидели на веранде. Дон Хуан засыпал. Он несколько раз «клюнул носом», потом вытянул ноги, опустился на пол, подложил руки под голову и заснул.
Я поднялся и отправился на задний двор, где растратил избыток энергии на уборку мусора, который дон Хуан собирался давно убрать.
Позднее, когда он проснулся и пришел за дом, я уже слегка выдохся. Мы сели подкрепиться; за едой дон Хуан трижды осведомился о моем самочувствии. Такое случалось нечасто, и я спросил:
– Почему тебя так волнует мое самочувствие? Уж не боишься ли ты, что от твоего настоя я заболею?
Дон Хуан засмеялся. Он напоминал мальчишку-проказника, который подстроил каверзу и проверяет, удалась ли она. Продолжая смеяться, он сказал:
– На больного ты не похож. Ты даже нагрубил мне.
– Когда? – удивился я. – Когда это я тебе грубил?
Я действительно этого не помнил. Старик никогда еще не вызывал моего раздражения.
– Ты защищал ее, – сказал он.
– Кого?
– «Чертову травку». Твои слова были словами влюбленного.
Я хотел было энергично запротестовать, но сдержался.
– Совершенно не помню, когда я ее защищал!
– Еще бы! Ты, наверное, не помнишь и того, что говорил, а?
– Честное слово, не помню!
– Вот видишь, какая она! «Травка» подкрадывается к тебе, словно женщина, а ты и не замечаешь. Тебе бросается в глаза только твое прекрасное самочувствие и избыток сил: мышцы набухли, кулаки чешутся, ногам не терпится кого-нибудь пнуть. Познавшего «чертову травку» переполняют желания. Мой благодетель говорил, что «травка» удерживает при себе тех, кто жаждет силы, и избавляется от тех, кому с силой не совладать. Но в прежние времена силы было больше, и ее домогались ревностнее, чем сейчас. Мой благодетель был могущественным человеком, а его благодетель обладал еще большей силой. Впрочем, в те времена это имело смысл.
– А сейчас, думаешь, не имеет?
– Для тебя имеет. Ты молод. Ты не индеец. Возможно, у тебя с «травкой» все сладится. Тебе она как будто нравится: с ней ты чувствуешь себя сильным. Я и сам это испытал, и все же она мне не по душе.
– Но почему, дон Хуан?
– Мне не нравится ее сила – что от нее толку в наше время, если ее нельзя применить? В прежние времена, вроде тех, о которых рассказывал мой благодетель, искать силу был смысл. Люди совершали невероятные поступки, их мощью и знанием восхищались, их боялись и уважали. Мой благодетель рассказывал о поистине великих делах былых лет. А теперь индейцам сила не нужна. Они используют листья и цветы «чертовой травки» для натирания, еще для чего-то, лечат ими чирьи... Но им не нужна ее сила, которая действует подобно магниту и становится тем могущественнее и опаснее, чем глубже в землю уходит корень «травки». Если дойти до трехметровой глубины – а, говорят, некоторым это удавалось, – то обретешь источник нескончаемой, безмерной силы. Лишь немногие были способны на это в прошлом; сейчас таких людей вообще нет. Нам, индейцам, сила «чертовой травки» больше не нужна, мы утратили к ней интерес, теперь в ней нет смысла. Я сам не ищу ее, но когда-то, в твои годы, я тоже чувствовал, как сила «травки» бурлит во мне. Я чувствовал себя так же, как ты сегодня, только был во много раз сильнее. Однажды ударом кулака я убил человека. Я швырял огромные валуны, которые и двадцати мужчинам с места не сдвинуть. Я прыгал так высоко, что срывал листья с верхушек самых высоких деревьев. Но к чему все это? Я только пугал индейцев; а те, кто не знал, в чем дело, не верили ничему. Они видели или сумасшедшего индейца, или что-то, промелькнувшее у верхушки дерева.
Долгое время мы молчали.
– Все было по-другому, – продолжал он, – когда в мире жили люди, которые знали, что человек может превратиться в пуму или птицу, что он может летать... Но теперь я «травку» не использую. Зачем? Чтобы пугать индейцев?
Его печаль передалась мне, и я захотел его утешить, хотя бы самыми простыми словами.
– Дон Хуан, может быть, таков удел всех, кто ищет знания?
– Может быть, – негромко ответил он.
Подъехав к дому, я не увидел дона Хуана на веранде. Это меня удивило. На мой громкий зов из дома вышла его сноха.
– Он в доме, – сообщила она.
Оказалось, что несколько недель тому назад дон Хуан вывихнул ногу. Он сам сделал себе «гипсовую повязку», для чего смочил полосы материи в кашице, изготовленной из кактуса и толченой кости, и туго обмотал ими щиколотку. Когда повязка высохла, она превратилась в гладкий панцирь, крепкий, как гипс, но не такой громоздкий.
– Как же это случилось? – спросил я. Сноха дона Хуана – молодая мексиканка из Юкатана – ответила:
– Несчастный случай. Он упал и едва не сломал ногу.
Дон Хуан засмеялся, но, прежде чем ответить, дождался, когда женщина выйдет.
– Несчастный случай, как бы не так! Здесь поблизости живет мой враг. Женщина по имени Каталина. Она воспользовалась минутой моей слабости, толкнула меня – и я упал.
– Зачем она это сделала?
– Хотела убить, вот зачем.
– Она была здесь, с тобой? -Да.
– А зачем ты ее впустил?
– Никто ее не впускал, она сама влетела.
– Извини, не понял.
– Каталина – черный дрозд. Она давно уже пытается покончить со мной. Сейчас это ей почти удалось – она застала меня врасплох.
– Дон Хуан, ты сказал, что Каталина – черный дрозд. Как это? Она что, птица?
– Ну вот, опять ты со своими вопросами! Она – черный дрозд, точно так же, как я – ворона. Так кто я, человек или птица? Я – человек, который умеет превращаться в птицу. А вот Каталина – ведьма! Едва от нее отбился. Черный дрозд ворвался в мой дом, и я не смог его остановить.
– Ты можешь стать птицей, дон Хуан?
– Конечно. Но об этом поговорим в другой раз.
– Почему она задумала тебя убить?
– О, это старая история! Здесь уж ничего не поделаешь: видно, придется мне ее прикончить, пока она не добралась до меня.
– Ты будешь колдовать? – спросил я с надеждой.
– Что за чушь! На нее никакое колдовство не подействует. У меня другой замысел; как-нибудь расскажу тебе о нем.
– Твой гуахо может тебя защитить?
– Нет, дымок только советует, что делать. А защищаться я должен сам.
– А Мескалито?
– Нет! Мескалито – учитель, а не сила. Его нельзя использовать в личных целях.
– Ну а «чертова травка»?
– Я уже сказал, что должен защищаться сам по указаниям своего гуахо – дымка. Дымок может все. Что бы ты ни захотел узнать, он все скажет и при этом даст тебе не только знания, но и оружие. Самый лучший помощник!
– Он для всех лучший?.
– Нет, многие избегают его, боятся к нему прикоснуться и даже близко подойти. Дымок, как и все на свете, создан не для всех.
– А что это за дымок, дон Хуан?
– Дымок ведунов!
Такого почтения в его голосе я никогда раньше не слышал.
– Начну с тех слов, которые произнес мой благодетель, когда начал учить меня о дымке, хотя я в то время, как и ты сейчас, еще не созрел для понимания. «Чертова травка» – для тех, кто ищет силу. А дымок – для тех, кто хочет смотреть и «видеть». По-моему, дымок не имеет себе равных. Стоит лишь однажды войти в его мир – и любая сила к твоим услугам! Это чудесно, но на это уходит вся жизнь. Несколько лет потребуется только на то, чтобы познакомиться с двумя важнейшими его частями: трубкой и курительной смесью. Трубку мне подарил благодетель, и за много лет она так привыкла к моим рукам, что приросла к ним, стала моей. Передать ее, скажем, тебе будет нелегкой задачей для меня и великим достижением для тебя, если это вообще нам удастся. Трубке неприятно, когда ее держит чужой; и если кто-то из нас допустит ошибку, она сама по себе переломится или выскользнет из рук и разлетится на части, даже если упадет на кучу соломы. Случись это – и мы оба пропали, в первую очередь я. Дымок станет моим врагом.
– Каким же врагом, если он твой гуахо? Этот вопрос как будто изменил ход его мыслей.
Долгое время дон Хуан ничего не отвечал.
– Природа составных частей такова, – неожиданно продолжил он, – что курительная смесь – крайне опасная материя. Без должной подготовки ее не составить. Она смертельно ядовита для всех, кроме того, чей гуахо – дымок. И трубка, и смесь требуют заботы и внимания. Тот, кто хочет курить, должен подготовить себя к этому строгой и спокойной жизнью. Дымок действует так мощно, что даже небольшую затяжку выдерживает только очень сильный человек. Сначала все кажется ему страшным и бессмысленным, но с каждой затяжкой окружающее проясняется – и внезапно мир открывается заново! Если с кем-то это случится, дымок станет гуахо такого человека, ответит на любые его вопросы и откроет ему дверь в невообразимые миры.
Таково главное свойство дымка, его величайший дар. При этом он не причиняет ни малейшего вреда: вот почему я называю дымок верным союзником.
Как обычно, мы сидели перед домом, где земля плотно утрамбована и чисто подметена. Неожиданно дон Хуан поднялся и вошел в дом. Через несколько минут он вернулся с небольшим свертком, опять сел.
– Моя трубка, – пояснил он.
Дон Хуан вынул трубку из зеленого холщового чехла и, наклонившись, показал ее мне. Длиной она была сантиметров в двадцать пять, с простым, без всяких украшений, деревянным мундштуком красного цвета. Чашечка трубки тоже была деревянная, но по сравнению с тонким мундштуком казалась довольно громоздкой; она была темно-серого, почти угольного, цвета и отполирована до блеска.
Дон Хуан поднес трубку к моему лицу. Решив, что он подает ее мне, я протянул руку, но дон Хуан быстро отдернул трубку.
– Я получил ее от своего благодетеля, – сказал он, – ив свою очередь передам тебе. Но сперва ты должен с ней подружиться. В каждый твой приезд я буду давать ее тебе. Начнешь с прикосновения и на первых порах, пока вы не привыкли друг к другу,i будешь держать ее совсем недолго. Потом положишь в карман или за пазуху и, наконец, медленно и осторожно поднесешь ко рту. Все это надо делать вдумчиво и неторопливо. И только когда между вами возникнет приязнь, начнешь курить. Если послушаешь меня и не будешь спешить, дымок может стать и твоим гуахо.
Дон Хуан вручил мне трубку, по-прежнему не выпуская ее из рук. Я протянул правую руку,
– Обеими, – велел он.
Я коснулся трубки двумя ладонями; дон Хуан держал ее так, что я мог лишь дотронуться до нее, но не взять. После чего он убрал ее в чехол.
– Сначала надо полюбить трубку, это дело долгое, – сказал дон Хуан.
– А может она меня невзлюбить?
– Нет, не может; но ты должен научиться любить ее, чтобы она помогла тебе преодолеть страх, когда ты начнешь курить.
– Что ты куришь, дон Хуан?
– Вот это!
Он расстегнул ворот рубахи, и я увидел у него на шее небольшой мешочек вроде ладанки. Дон Хуан снял мешочек, развязал его и очень осторожно отсыпал из него чуть-чуть себе на ладонь.
С виду курительная смесь напоминала тонко истертые чайные листья, от темно-коричневых до светло-зеленых, с редкими ярко-желтыми крупинками.
Дон Хуан ссыпал смесь в мешочек, завязал его кожаным шнурком и снова надел на шею.
– Что это за смесь?
– Состав у нее очень сложный. Добыть все ее части нелегко, приходится побегать. Например, грибочки. Они растут только в определенные дни года и в определенных местах.
– Для разных целей составляют разные смеси?
– Нет! Дымок – один; и подобного ему нет. Дон Хуан погладил мешочек на груди и поднял над головой трубку.
– Эти двое – одно, ни одному из них не обойтись без другого. И трубка, и секрет курительной смеси принадлежали моему благодетелю, которому их передали точно так же, как благодетель передал мне. Секрет смеси – в ее составных частях, в способе их приготовления и соединения. Курево трудно составить, но все-таки можно восполнить: а вот трубка – одна на всю жизнь. Обращаться с ней следует очень осторожно. Она прочна и крепка, но ударять ее все равно нельзя. Хранить трубку нужно в сухом месте, никогда не браться за нее потными руками, а курить следует в одиночестве. И никто, ни один человек, не должен видеть трубку, за исключением того, кому ты собираешься ее передать. Так учил мой благодетель; именно так я обращался с трубкой всю жизнь.
– Что случится, если ты ее потеряешь или сломаешь?
Дон Хуан медленно покачал головой:
– Тогда я умру!
– А у других колдунов такие же трубки?
– Вообще-то трубки есть не у всех, но мне известно, что кое у кого они имеются.
– А ты сам можешь сделать такую? – поинтересовался я. – Допустим, у тебя нет трубки. Откуда бы ты ее взял, чтобы передать мне?
– Не было бы трубки, я дал бы тебе что-нибудь другое.
Дон Хуан был явно чем-то недоволен. Он осторожно спрятал трубку в чехол, по-видимому, с мягкой подкладкой внутри: с трудом войдя в чехол, трубка легко скользнула внутрь. Дон Хуан ушел в дом.
– Ты сердишься на меня? – спросил я, когда он вернулся. Старик удивился моему вопросу.
– Нет. Я никогда ни на кого не сержусь. Меня трудно вывести из себя. На людей обычно сердятся, когда их поступки чем-то тебя задевают. А меня уже давно ничего не задевает.
Точный срок для пересадки «деток», как дон Хуан называл корни, не был установлен, хотя подразумевалось, что это – следующий мой шаг в укрощении «чертовой травки».
Я приехал к дону Хуану 23 декабря, в субботу, вскоре после полудня. Как обычно, мы немного посидели молча. День был теплый и облачный. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я принял первую долю корня.
– Пора вернуть «травку» земле, – внезапно прервал молчание дон Хуан. – Ты будешь охранять ее, и никто, кроме тебя, не должен ее видеть. Да еще я. Это не совсем хорошо: как ты знаешь, я не люблю «чертову травку», мы не соединяемся с ней в одно целое. Но моя память долго не проживет, я слишком стар. А от других ты обязан ее скрывать, ибо, пока кто-нибудь будет помнить увиденное, сила ее защиты будет недостаточной.
Он пошел в свою комнату, достал из-под старой соломенной циновки три небольших свертка и, вернувшись с ними на веранду, сел.
После долгого молчания дон Хуан развернул один сверток. В нем оказалось женское растение дурмана, которое он выкопал вместе со мной. Все листья, цветы и семенные коробочки, аккуратно им сложенные, высохли. Дон Хуан взял длинный раздвоенный корень и снова завернул пакет.
Корень высох и сморщился, кожура на нем потрескалась и топорщилась во все стороны. Старик положил корень на колени, открыл кожаную сумку и вынул из нее нож. Потом, высоко подняв корень, подержал передо мной.
– Эта часть – для головы, – сказал он и сделал первый надрез у основания корня, который напоминал человека с раздвинутыми ногами.
– А эта – для сердца, – и сделал надрез вблизи соединения отростков, после чего отрезал оба конца сантиметрах в восьми от места соединения. Затем принялся не спеша вырезать человеческую фигурку.
Корень был сухой, волокнистый. Чтобы получить нужную форму, дон Хуан делал рядом два надреза и соскабливал волокна между ними, а когда перешел к мелким деталям, вроде кистей рук, стал работать ножом как резцом. В результате получилась вытянутая фигурка человека со сложенными на груди руками и сплетенными пальцами.
Дон Хуан поднялся и подошел к голубой агаве, что росла перед домом у самой веранды. Он ухватил твердый шип одного из мясистых листьев, отогнул его и три-четыре раза повернул. Это круговое движение почти оторвало шип, он повис на листе. Дон Хуан сжал его зубами и дернул. Шип отделился от мякоти, увлекая за собой пучок белых тонких волокон длиной около полуметра. Продолжая держать шип в зубах, дон Хуан ладонями скрутил волокна, так что получился шнур, которым он обмотал ноги человечка, сведя их вместе. Он обматывал низ фигурки, пока шнур не кончился. Тогда он ловко, как шилом, проткнул шипом фигурку под сложенными руками так, что его острие показалось как раз из сцепленных ладоней. Дон Хуан снова сжал шип зубами и, осторожно потянув его, вытащил почти целиком. Шип торчал из груди человечка, как длинное копье. Не глядя больше на фигурку, дон Хуан сунул ее в кожаную сумку. Казалось, эта работа его обессилила; он растянулся на полу веранды и заснул.
Когда дон Хуан проснулся, уже стемнело. Мы поели из привезенных мною припасов и немного посидели на веранде. Потом дон Хуан, прихватив с собой все три холщовых свертка, пошел на задний двор. Там он нарубил веток и сучьев и развел небольшой костер. Мы удобно устроились перед огнем, старик стал разворачивать свертки. В первом лежали высохшие части женского растения, во втором – остатки мужского, в третьем, самом большом, – зеленые свежесрезанные части дурмана.
Дон Хуан притащил глубокую каменную ступку, похожую на горшок с округлым дном. Выкопав в земле ямку, он прочно установил ступку. Потом подбросил в костер сучьев, взял два свертка с сухими частями мужского и женского растений и, высыпав их в ступку, встряхнул тряпки, чтобы убедиться, что там ничего не осталось. Из третьего свертка он достал два свежих корня.
– Я приготовлю их для тебя, – сказал он.
– Что это за корни, дон Хуан? – спросил я.
– Один женский, другой мужской. Единственный случай, когда эти два растения можно соединять. Оба с глубины в один метр.
Дон Хуан принялся растирать их в ступке равномерными движениями пестика, что-то при этом негромко напевая. Пел он тихим голосом, который звучал как монотонный гул; разобрать слов я не мог. Старик целиком ушел в работу.
Когда корни были растерты, дон Хуан вынул из свертка кучку свежих листьев, чистых, целых, без единой дырочки, и по одному бросил их в ступку. Потом взял горсть цветков и тоже бросил по одному. Я насчитал четырнадцать листьев и четырнадцать цветков. Наконец он извлек пригоршню зеленых семенных коробочек, еще не раскрывшихся и колючих. Я не успел сосчитать их – дон Хуан бросил все сразу, но, по-моему, их тоже было четырнадцать. Он добавил в ступку три темно-красных чистых стебля без листьев, которые, судя по их многочисленным отросткам, принадлежали крупным растениям.
Когда все это оказалось в ступке, дон Хуан по-прежнему равномерными движениями растер все в кашицу, после чего наклонил ступку и, зачерпывая смесь рукой, переложил ее в старый горшок.
Дон Хуан протянул ко мне руку. Я подумал, что он просит ее вытереть. Вместо этого старик схватил мою левую ладонь и быстрым движением широко развел средний и безымянный пальцы. Вонзив кончик ножа точно между ними, он одним ударом рассек мне кожу вдоль безымянного пальца. Действовал он с такой ловкостью и проворством, что, когда я отдернул руку, на ней уже сочился кровью глубокий порез.
Дон Хуан снова схватил мою ладонь, поднес ее к горшку и стал жать и тискать, чтобы кровь текла сильнее. Рука онемела. Я был в шоке: меня знобило, все тело стало ледяным, грудь сдавило, в ушах звенело. Земля ушла из-под моих ног, и я понял, что теряю сознание.
Дон Хуан выпустил мою ладонь и принялся помешивать в горшке. Придя в себя, я очень рассердился на него, и только через несколько минут ко мне вернулось самообладание.
Дон Хуан обложил костер тремя камнями, установил на них горшок, кинул в смесь что-то вроде большого куска столярного клея, влил ковш воды и оставил кипеть.
Запах у дурмана и сам по себе весьма специфичен, а когда к нему добавился едкий запах кипящего столярного клея, получилась такая вонища, что меня едва не стошнило.
Пока смесь кипела, мы неподвижно сидели перед костром. Временами ветер дул в мою сторону, вонь обволакивала меня, и мне приходилось задерживать дыхание.
Дон Хуан достал из своей кожаной сумки вырезанную из корня фигурку. Он осторожно передал ее мне и велел опустить в горшок, но не обжечь пальцев. Фигурка мягко скользнула в кипящее варево. Дон Хуан вынул нож, и я решил было, что он собрался снова пустить мне кровь, но вместо этого он, подтолкнув человечка острием, утопил его.
Какое-то время старик наблюдал, как кипит варево, затем принялся чистить ступку с пестиком. Я помог ему. Когда мы закончили, он прислонил их к ограде. Мы отправились в дом, оставив горшок на камнях на всю ночь.
На рассвете следующего дня дон Хуан велел мне достать фигурку из горшка и повесить ее под крышей, лицом на восток, чтобы она высохла на солнце. К полудню фигурка стала жесткой, как проволока. Жара высушила клей, смешавшийся с зеленым соком листьев, и фигурка казалась лакированной. В ее поблес-кивании было что-то страшноватое и загадочное.
Дон Хуан попросил снять фигурку. Затем вручил мне сумку, сделанную из старой замшевой куртки, которую я когда-то ему подарил. Его сумка была точно такая же, только из мягкой желтой кожи.
– Спрячь свое «отражение» в сумку и закрой ее, – сказал дон Хуан и отвернулся.
Когда я спрятал фигурку, он дал мне сетчатый мешочек и велел поставить в него горшок.
Дон Хуан подошел к моей машине, забрал у меня горшок в сетке и установил его на откинутой крышке бардачка.
– Пойдем со мной! – позвал он.
Я последовал за ним. Дон Хуан обошел вокруг дома по часовой стрелке, постоял у веранды, еще раз обошел дом, на этот раз в обратном направлении, и снова вернулся к веранде. Несколько минут он стоял неподвижно, затем сел.
Я уже привык к тому, что все его действия осмысленны, и пытался понять смысл этого кружения вокруг дома, как вдруг старик воскликнул:
– Никак не вспомнить, куда я его дел!
Я спросил, что он ищет. Оказывается, дон Хуан забыл, куда спрятал «детку», которую мне предстояло пересадить. Мы еще раз обошли вокруг дома, и наконец он вспомнил, что сунул корень в стеклянную банку, а ее поставил на дощечку, прибитую под крышей. В банке лежал остаток первой доли корня. На его верхушке прорезывались молодые росточки. В банке было чуть-чуть воды.
– Дон Хуан, а почему без земли? – спросил я.
– Земля земле рознь, а «чертова травка» должна знать только ту землю, в которой будет расти. Сейчас, пока «травку» не попортили гусеницы, самое время вернуть ее земле.
– Посадим рядом с домом? – спросил я.
– Нет-нет! «Травку» надо вернуть земле в том месте, которое придется тебе по душе.
– А где оно?
– Этого я не знаю. Посади, где сам захочешь. Только ухаживай за ней как следует! Чтобы получить силу, в которой ты нуждаешься, ты должен «детку» I выходить. Если корень погибнет, значит, «травка» тебя отвергла, и больше беспокоить ее нельзя. Власть над ней ты уже никогда не получишь. Навещай «детку» почаще и ухаживай, но особенно не надоедай.
– Почему?
– Потому что, если «травка» расти не захочет, все твои усилия тщетны. Но показать ей свою заботу ты должен. Когда будешь навещать «травку», снимай с нее гусениц и поливай, пока не появятся семена. Только когда опадут первые семена, можно быть уверенным, что она тебя приняла.
– Дон Хуан, но ведь я не смогу регулярно за ней ухаживать.
– Если тебе нужна ее сила – сможешь! Другого выхода нет.
– Может быть, в мое отсутствие ты сам за ней присмотришь?
– Что ты! Это невозможно. Каждый выращивает «травку» самостоятельно. У меня своя есть, теперь появилась и у тебя. Когда «травка» даст семена, можешь считать, что ты готов к учению.
– Дон Хуан, где, по-твоему, ее лучше всего посадить?
– Это решать тебе. Только учти: ни один человек не должен знать это место, даже я. Так сажают «травку». Никто не должен знать, где ты ее посадишь. Если какой-нибудь незнакомец пойдет за тобой следом или просто тебя увидит, хватай «детку» и беги искать другое место. Иначе, используя ее, тебе могут причинить неописуемый вред: искалечат, а то и убьют. Даже я не должен знать, где находится твое растение.
Он протянул мне банку с корнем: «Держи!» – и буквально потащил меня к машине.
– Отправляйся! Езжай и выбери место для посадки. Вырой глубокую яму в мягкой почве, рядом с водой. Запомни: «травке» нужна вода. Яму копай руками, даже если раздерешь их в кровь. Установи корень посередине ямы и кучкой нагреби вокруг него землю. Полей. Когда вода впитается, засыпь яму рыхлой землей. После этого выбери место в двух шагах от ямы, вот в этом направлении (дон Хуан указал на юго-восток), выкопай там вторую яму, тоже руками, и вылей в нее клей из горшка. Горшок разбей и глубоко закопай где-нибудь подальше. Когда покончишь с этим, вернись к «детке» и еще раз полей. Потом достань свое «отражение», зажми его между пальцами, где у тебя ранка, встань на то место, где вылил клей, и прикоснись к «детке» шипом «отражения». Обойди «детку» четырежды; всякий раз останавливайся на одном и том же месте и трогай ее шипом.
– В какую сторону обходить?
– Все равно. Но обязательно запомни, в каком направлении ты закопаешь клей и в каком будешь обходить «детку». Касайся шипом легонько, а напоследок уколи посильнее. Только делай все осторожно. Встань на колени, чтобы рука не дрогнула и чтобы шип не сломался. Если сломается – с тобой покончено. Корень тебе уже не пригодится.
– Нужно ли говорить какие-нибудь слова?
– Я сам скажу их за тебя.
Утром, едва я вошел в дом, дон Хуан заявил, что покажет мне, как готовят курительную смесь.
Мы пошли на холмы и далеко углубились в один из каньонов. Дон Хуан остановился у высокого куста, который резко выделялся на фоне окружающих растений. На кустах вокруг листья пожелтели, а на этом оставались ярко-зелеными.
– С этого деревца ты соберешь листья и цветы, – сказал дон Хуан. – Это полагается делать в День поминовения усопших.
Он вынул нож и срезал верхушку тонкой ветки, потом выбрал другую веточку и тоже срезал с нее верхушку. Набрав таким образом целую пригоршню, он уселся на землю.
– Смотри, – сказал он. – Все веточки срезаны выше развилки, образованной двумя листьями и стеблем. Видишь? Они все одинаковые – я срезал только те верхушки, где листья свежие и нежные. Теперь давай поищем тенистое место.
Пройдя немного, мы такое место нашли. Дон Хуан достал из кармана длинную бечевку и, привязав к стволу и ветвям двух кустов наподобие бельевой веревки, повесил на нее веточки срезами вверх. Он равномерно распределил их вдоль бечевки; подвешенные за развилки, веточки напоминали длинную кавалькаду всадников в зеленых одеждах.
– Листья сушат в тени, – сказал дон Хуан, – обязательно в скрытом и труднодоступном месте. В этом случае листья будут защищены. Когда они высохнут, надо собрать их в пучок, связать, положить в кувшин и плотно закрыть.
Дон Хуан снял листья с бечевки и бросил в ближайший куст. По-видимому, он лишь хотел показать, как их надо сушить.
Мы двинулись дальше. Старик сорвал по пути три разных цветка и объяснил, что они – составные части курительной смеси и что собирают их все в один и тот же день. Цветки раскладывают по глиняным горшкам, закрывают и сушат в темноте. Он добавил, что листья и цветы нужны для того, чтобы придать куреву аромат.
Мы выбрались из каньона и побрели в сторону реки, а потом, сделав порядочный крюк, вернулись домой.
Поздно вечером я сидел в комнате дона Хуана, куда я допускался крайне редко, и слушал его рассказ о грибах – главной составной части курительной смеси.
– Весь секрет курева – в грибах, – сказал он. – Собрать грибы труднее всего. Добраться до тех мест, где они растут, нелегко и опасно, а найти нужные грибы – еще труднее. Дело в том, что вместе с ними растут другие грибы, очень похожие на них. Если высушить их вместе, то курево никуда не годится. Нужно научиться безошибочно распознавать грибы, иначе причинишь огромный вред и себе, и трубке. Я знавал людей, которые умерли на месте, когда курили негодную смесь.
Собранные грибы кладут в тыквенную бутыль. Проверить, те ли это грибы, уже не удастся: чтобы протолкнуть их в узкое горлышко бутыли, грибы приходится ломать на мелкие части.
– Сколько времени хранить их в бутыли?
– В течение года. Остальные составные части тоже. Затем берут все, кроме грибов, поровну и размалывают по отдельности как можно мельче. Грибы толочь не нужно – за год они сами превратятся в пыль, достаточно размять комки. На четыре части грибов берется одна часть прочих составляющих. Все как следует перемешивают и кладут в мешочек вроде моего. (Дон Хуан указал на свой мешочек под рубашкой.) После чего отправляются собирать все составные части заново. Убрав их сушиться, можно курить только что приготовленную смесь. Вновь собранную смесь курят на следующий год. А еще спустя год курево будет твоим полностью – ты соберешь его сам. Когда будешь курить в первый раз, я сам зажгу тебе трубку. Выкуришь ее и будешь ждать. Когда придет дымок, ты его узнаешь. Он освободит тебя, и ты сможешь увидеть все, что захочешь. Среди гуахо дымку нет равных. Но тот, кто прибегает к нему, должен иметь чистые побуждения и несгибаемую волю. Они нужны ему, во-первых, для того, чтобы возвратиться, так как дымок может и не отпустить назад, а во-вторых, для того, чтобы запомнить все, что дымок позволит ему увидеть. Иначе в голове его останутся одни туманные обрывки.
В наших беседах дон Хуан постоянно употреблял выражение «человек знания», но ни разу не объяснил, что это такое. Я спросил его об этом.
– Человек знания, – ответил дон Хуан, – это тот, кто ступил на трудный путь учения и, без спешки и колебаний, далеко прошел по нему, открывая тайны знания и силы.
– Всякий ли может стать человеком знания?
– Нет, далеко не всякий.
– Что в таком случае надо сделать, чтобы стать человеком знания?
– Надо вызвать на бой и победить четырех природных врагов.
– Становятся ли человеком знания после победы над четырьмя врагами?
– Да, человеком знания можно стать лишь в том случае, если удастся победить всех четырех.
– Следовательно, всякий, кто победит четырех врагов, становится человеком знания?
– Да, тот, кто победит их, становится человеком знания.
– Нужно ли иметь особые свойства, прежде чем сразиться с этими врагами?
– Нет, человеком знания может попытаться стать всякий. Правда, редко кому это удается, но в этом нет ничего удивительного. Четыре врага, с которыми он сталкивается на пути учения, поистине ужасны, и большинство людей отступают перед ними.
– Что это за враги, дон Хуан?
Старик отказался говорить о врагах, заметив, что разговор о них еще не скоро будет иметь для меня какой-то смысл.
Я хотел продолжить разговор на эту тему и спросил, смогу ли стать человеком знания я. Дон Хуан ответил, что знать это заранее невозможно, но я продолжал допытываться, нет ли каких-нибудь знаков, по которым можно распознать, стану я человеком знания или нет. Дон Хуан сказал, что все зависит от исхода моей битвы с четырьмя врагами, предсказать который невозможно.
Я спросил, нельзя ли определить исход этой битвы колдовством или гаданием. Дон Хуан решительно заявил, что предвидеть его нельзя, ибо человеком знания становятся временно. Когда я попросил пояснить эти слова, он сказал:
– Быть человеком знания – не значит быть им всегда. Да и вообще, невозможно быть человеком знания. Им становятся на какое-то мгновение после победы над четырьмя врагами.
– Расскажи об этих врагах, дон Хуан. Старик ничего не ответил, а когда я стал настаивать, заговорил о другом.
Перед отъездом я решил еще раз расспросить дона Хуана о четырех врагах человека знания. Свою настойчивость я оправдывал тем, что вернусь не скоро и потому хотел бы записать его слова, а потом поразмыслить над ними.
Поколебавшись немного, дон Хуан все же заговорил.
– Начиная учиться, человек не знает точно своих целей. Намерения его расплывчаты, стремления неопределенны. Он рассчитывает на награды, которых никогда не получит, ибо и не подозревает об ожидающих его трудностях.
Он идет по пути учения – сначала медленно, потом быстрыми шагами – и вскоре приходит в замешательство: то, что он узнал, совершенно не похоже на то, что рисовалось ему когда-то в воображении. И тогда его одолевает страх. Учение оказывается совсем не тем, чего он ожидал. Ему приходится сражаться с собственными намерениями. Каждый шаг учения ставит новые задачи, и страх, возникший у человека, неуклонно растет.
Так перед ним встает его первый враг – страх. Это могущественный и коварный противник. Страх подстерегает за каждым поворотом пути, и, если человек дрогнет и побежит, его исканиям приходит конец.
– Что с ним случится?
– Ничего, но он уже ничему не научится, никогда не обретет знания. Он может стать забиякой и хвастуном, может стать безвредным запуганным человечком, но в любом случае он побежден. Первый враг пресечет все его стремления.
– А как преодолеть страх?
– Очень просто: не убегать. Ты не должен поддаваться страху, а делать вопреки ему следующий шаг в учении, потом еще один и еще... Пусть страх тебя переполняет, все равно останавливаться нельзя. Таково правило. И тогда настанет момент, когда первый враг отступит. Ты обретешь уверенность в себе, твоя целеустремленность окрепнет, учение перестанет казаться пугающе трудным. И когда настанет этот радостный миг, ты решительно скажешь, что победил своего первого врага.
– Это происходит сразу или постепенно?
– Постепенно, и тем не менее страх исчезает внезапно.
– И человек больше не пугается, если с ним случится что-то новое и неожиданное?
– Нет. Тот, кто однажды преодолел страх, свободен от него до конца своей жизни: ты обретаешь ясность мысли, и страху не остается места. С этого времени ты знаешь, чего ты хочешь, и знаешь, как этого добиться. Ты предвидишь, что нового даст тебе учение, все на свете ты воспринимаешь кристально ясно – ничто от тебя не сокрыто.
И тогда ты встречаешь своего второго врага – ясность. Ясность мысли, достигнутая с таким трудом, изгоняет страх; и она же ослепляет.
Ясность не позволяет человеку сомневаться в себе. Она убеждает его, что он может делать все что вздумается, поскольку все видит насквозь. Человек обретает отвагу, потому что ясно видит, и ни перед чем не останавливается, потому что видит ясно. Но все это – заблуждение и скрытое несовершенство.
Если человек доверится этому мнимому могуществу, значит, второй враг его победил и учение не пойдет ему на пользу. Он будет спешить, когда нужно выжидать, и медлить, когда следует торопиться. Он будет топтаться на одном месте до тех пор, пока вообще не утратит всякую способность учиться.
– Что случится с тем, кого победит второй враг? Он умрет?
– Нет. Просто второй враг охладит его желание стать человеком знания. Вместо этого он может стать отважным воином или шутом. Но ясность, за которую он так дорого заплатил, уже никогда не сменится прежней тьмой и страхом. До конца дней своих он будет ясно видеть, но никогда уже не сможет ничему научтъся или к чему-нибудь стремиться.
– Что же делать, чтобы избежать поражения?
– То же самое, что и со страхом. Ты должен сопротивляться ясности, используя ее лишь для того, чтобы видеть. Ты обязан терпеливо выжидать и тщательно все взвешивать, прежде чем сделать очередной шаг. А главное – понять, что твоя ясность близка к заблуждению, что никакая это не ясность, а шоры на глазах! Только осознав это, ты одолеешь своего второго врага и достигнешь такого состояния, когда уже никто и ничто не причинит тебе вреда. И это будет не заблуждение, не шоры на глазах, а подлинная сила.
В этот момент ты поймешь, что сила, которой так долго добивался, принадлежит наконец тебе. Ты сможешь делать с ней все, что захочешь, – гуахо в твоей власти; твое желание – закон, ты видишь все, что тебя окружает. И тут ты встречаешь своего третьего врага – силу.
Сила – самый могущественный из четырех врагов. Самое простое, что можно теперь сделать, – это сдаться. В конце концов, такой человек неуязвим; он – господин и хозяин; он начинает с того, что идет на рассчитанный риск, а кончает тем, что устанавливает свои законы; он – властелин.
На этой стадии человек не замечает, как к нему подступает третий враг. И вдруг, сам того не понимая, проигрывает битву. Третий враг превращает его в жестокого и своевольного человека.
– Он что, теряет свою силу?
– Нет. Он никогда уже не потеряет ни силу, ни ясность.
– Чем же в таком случае он отличается от человека знания?
– Человек, побежденный силой, до самой смерти не узнает, как с ней обращаться. Сила – лишь бремя в его судьбе. Такой человек не имеет власти над собой и не знает, когда и как пользоваться своей силой.
– И что же, дон Хуан, поражение от этих врагов окончательное?
– Конечно. Стоит одному из них пересилить человека – и он уже ничего не может сделать.
– А бывает так, что человек, побежденный силой, поймет свою ошибку и исправит ее?
– Нет, если он однажды сдался, с ним покончено.
– А если сила лишь временно ослепит его, а затем он ее отвергнет?
– Значит, битва еще продолжается и он по-прежнему пытается стать человеком знания. Ты побежден только в том случае, когда отказываешься от всяких усилий и от самого себя.
– А если человек поддастся страху надолго, на годы, но в конце концов возьмет себя в руки и все-таки одолеет его?
– Нет, так не бывает. Если он поддался страху, то никогда не одолеет его, потому что начнет бояться учения и избегать его. Но если, охваченный страхом, он год за годом делает попытки учиться, то со временем он, возможно, и победит, так как фактически никогда не сдавался.
– Как же победить третьего врага, дон Хуан?
– Человек должен восстать на него, понять, что сила, которую он якобы покорил, на самом деле ему не принадлежит. Он не должен расслабляться, осторожно и добросовестно относясь к тому, чему он научился. Если он поймет, что ясность и сила при отсутствии самоконтроля хуже, чем заблуждение, все снова будет в его руках. Он узнает, когда и как применять свою силу, и таким образом победит своего третьего врага.
К этому времени человек приблизится к концу учения и совершенно неожиданно встретится с последним своим врагом – старостью. Это самый жестокий из врагов, победить которого невозможно, но можно отогнать.
И вот наступает пора, когда человек избавился от страха, преодолел ясность, подчинил силу, но его одолевает неотступное желание отдохнуть. Если он поддастся этому желанию лечь и забыться, если усталость убаюкает его, то он проиграет последнюю схватку – четвертый враг его повергнет. Желание отдохнуть пересилит всю ясность, все могущество, все знание.
Но если человек сумеет преодолеть усталость и пройдет свой путь до конца – тогда он станет человеком знания хотя бы на то краткое мгновение, когда ему удастся отогнать последнего, непобедимого врага. Этого мгновения ясности, силы и знания – достаточно.