В пятницу, часов в семь вечера, я подъехал к дому дона Хуана. На веранде вместе с ним сидели еще пять индейцев. Я поздоровался с доном Хуаном и сел, ожидая, не скажут ли они что-нибудь. После непродолжительного молчания один из мужчин поднялся и подошел ко мне с приветствием:
– Здравствуй.
Я встал и ответил:
– Здравствуй.
За ним поднялись и остальные четверо. Мы произнесли слова приветствия и обменялись рукопожатиями. Одни едва касались кончиками пальцев моей ладони, другие быстро ее пожимали.
Все снова сели на свои места. Индейцы с трудом подбирали испанские слова и вообще выглядели робкими и нерешительными.
Около половины восьмого они внезапно поднялись и отправились на задний двор. Долгое время никто не произнес ни слова. Дон Хуан подал мне знак идти за ними. Мы забрались в кузов старого грузовика; я сел сзади, рядом с доном Хуаном и двумя парнями. В кузове не было ни сидений, ни скамеек, его металлическое днище оказалось болезненно жестким, особенно когда машина свернула с шоссе и затряслась по грунтовой дороге. Дон Хуан шепнул, что мы едем к его приятелю, который припас для меня семь Мескалито. Я спросил:
– А у тебя разве нет?
– Есть, но я не могу его тебе дать. Это должен сделать кто-нибудь другой.
– Почему?
– Может случиться так, что ты Мескалито не понравишься. Тогда ты не сможешь познать его с должной любовью, и нашей дружбе придет конец.
– А почему не понравлюсь? Разве я сделал ему что нибудь плохое?
– Для этого ничего делать не надо. Мескалито или примет тебя, или отвергнет.
– Но если, допустим, я не понравлюсь ему, неужели нельзя сделать что-нибудь такое, за что он меня полюбит?
Двое парней услышали мой вопрос и засмеялись.
– Нет,– тут уж ничего не поделаешь, – сказал дон Хуан. Он отвернулся, и больше мы с ним не разговаривали.
Проехав около часа, мы остановились наконец перед каким-то домом. Было совсем темно, водитель к тому же выключил фары, и я смог рассмотреть лишь смутные очертания строения. Молодая женщина – судя по произношению, мексиканка – прикрикнула на собаку, чтобы та перестала лаять. Мы вылезли из машины и направились к дому. Проходя мимо женщины, мы поздоровались; она нам ответила и снова закричала на собаку.
Большая комната была забита всевозможным хламом. Тусклый свет крохотной электрической лампочки едва освещал ее. У стены стояло несколько стульев со сломанными ножками и продавленными сиденьями. Трое мужчин уселись на диван. Он был совсем ветхий, продавлен почти до пола и казался в тусклом свете грязно-багровым. Остальные расселись по стульям. Довольно долго все молчали.
Неожиданно один из присутствующих поднялся и вышел в соседнюю комнату. Это был мужчина лет пятидесяти, смуглый, высокий, широкоплечий.
Вскоре он вернулся с банкой из-под кофе, снял с нее крышку и протянул банку мне. В ней лежало семь странных на вид предметов, различных по размеру и форме – одни круглые, другие продолговатые. Они были серовато-коричневые, а на ощупь напоминали ядро грецкого ореха или пробку. Я растерянно перебирал их руками.
– Их надо жевать! – шепнул дон Хуан. Пока он не заговорил, я и не замечал, что он сидит рядом. Я бросил взгляд на остальных, но присутствующие не обращали на меня внимания, тихо разговаривая между собой. Я ощутил неуверенность и со страхом понял, что самообладание покидает меня.
– Мне нужно выйти, – сказал я. – Сейчас вернусь.
Дон Хуан протянул мне банку, я опустил туда шарики пейотля. Когда я направился к двери, мужчина, который принес банку, встал, подошел ко мне и сказал, что в соседней комнате есть помойное ведро. Ведро оказалось у самой двери. Рядом с ним стояла большая кровать, занимавшая почти полкомнаты; на ней спала женщина. Немного постояв у двери, я вернулся. Хозяин дома заговорил со мной по-английски:
– Дон Хуан говорит, что вы родом из Южной Америки. Там есть Мескалито?
Я ответил, что никогда раньше о нем не слышал. Мужчины, казалось, заинтересовались Южной Америкой; некоторое время мы говорили о тамошних индейцах. Потом кто-то спросил, почему я собираюсь принять пейотль. Я ответил, что мне интересно с ним познакомиться. Все негромко засмеялись.
Дон Хуан легонько подтолкнул меня:
– Жуй, жуй!
Ладони у меня мгновенно вспотели, живот свело судорогой. Кофейная банка с шариками пейотля стояла на полу возле стула; я наклонился, взял один наугад и сунул в рот.
У шарика был какой-то затхлый привкус. Я раскусил его пополам и, разжевав одну половину, почувствовал сильную вяжущую горечь; через секунду во рту у меня все онемело. Я продолжал жевать, горечь усилилась, вызывая невероятное обилие слюны. Казалось, я ем солонину или вяленую рыбу. Когда я разжевал вторую половину, язык и челюсти совершенно одеревенели и горечь перестала ощущаться. Пейотль оказался волокнистым, как клетчатка апельсина или сахарного тростника, и я не знал, что делать с волокнами – то ли глотать, то ли выплюнуть.
В этот момент хозяин дома поднялся и пригласил всех на веранду. Мы вышли и удобно расположились в темноте на полу. Хозяин принес бутылку текилы. Мужчины сидели в ряд, прислонившись спиной к стене. Я оказался крайним справа. Сидевший рядом дон Хуан поставил банку с пейотлем возле меня. Затем протянул бутылку, которую пустили по кругу, и велел немного отхлебнуть, смыть горечь.
Я выплюнул остатки разжеванного шарика и плеснул в рот текилы. Дон Хуан посоветовал мне не глотать, а только прополоскать рот, чтобы остановить слюну. Меньше ее не стало,4 но горечь и впрямь уменьшилась.
Дон Хуан сунул мне ломтик сушеного абрикоса или инжира (я не разглядел в темноте и не разобрал на вкус) и велел жевать медленно и тщательно. Я с трудом проглотил ломтик; казалось, он не хочет идти в горло.
Немного спустя бутылку снова пустили по кругу. Дон Хуан протянул мне кусок жесткого вяленого мяса. Я сказал, что есть не хочу.
– Это не еда, – возразил он твердо.
Процедура повторялась шесть раз. Помню, что, когда я жевал шестой шарик, беседа оживилась, и, хотя я не понял, на каком языке говорили, тема разговора показалась мне невероятно интересной, и я постарался прислушаться, чтобы самому принять в нем участие. Но когда я сделал попытку заговорить, то понял, что не смогу – слова блуждали в моей голове бесцельно и хаотично.
Я сидел опершись спиной о стену. Собеседники говорили по-итальянски, то и дело повторяя одну и ту же фразу о глупости акул. Тема их разговора ничуть меня не удивила. Как-то я рассказывал дону Хуану, что река Колорадо в Аризоне была названа испанцами «elriodelostizones» («Река горелого леса»), но кто-то неверно прочел или понял слово «tizones», и реку назвали «elriodelostiburones» («Акулья река»). Я был уверен, что мужчины обсуждают именно эту историю, хоти мне как-то не пришло в голову, что никто из них не может знать итальянского.
Вскоре я почувствовал сильную тошноту, но не помню, вырвало меня или нет. Очень хотелось пить, я попросил воды.
Дон Хуан принес большую кастрюлю и поставил у стены. Он зачерпнул из кастрюли не то чашкой, не то банкой, подал мне и опять велел не глотать, а только прополоскать рот.
Вода оказалась какой-то необыкновенно блестящей, стекловидной, будто отлакированной. Я хотел спросить у дона Хуана, что это значит, но, с трудом пытаясь изложить свою мысль на английском, вспомнил вдруг, что он этим языком не владеет.
Я пришел в полное замешательство, когда понял, что, несмотря на всю ясность сознания, говорить не могу. Я хотел высказаться о необычных свойствах воды, но вдруг сообразил, что мысли выходят у меня изо рта не словами, а в виде жидкости: приятный поток жидких слов, нечто вроде рвоты, не сопровождающейся никакими усилиями и сокращениями диафрагмы.
Я глотнул воды, ощущение рвоты сразу исчезло. К этому времени все звуки смолкли, и я обнаружил, что никак не могу сфокусировать свое зрение. Повернувшись, чтобы взглянуть на дона Хуана, я увидел, что поле зрения у меня сузилось до небольшого круга прямо передо мной. Это открытие не испугало меня и не вызвало неприятных эмоций, а, напротив, увлекло своей новизной. Я буквально ощупывал землю взглядом, то задерживая его на одной точке, то медленно поворачивая голову из стороны в сторону.
Когда мы перебрались на веранду, было уже темно, и лишь у самого горизонта едва виднелись городские огни. Но в маленьком круге моего зрения все было видно как днем! Совершенно позабыв о доне Хуане и всех остальных, я сосредоточился на своем «прожекторном» зрении. Я рассмотрел нижнюю часть стены с примыкающей полоской пола, медленно повернул голову направо и увидел дона Хуана. Потом повернул голову налево, и мой взгляд уперся в дно кастрюли с водой. Приподняв голову, я прямо перед собой заметил небольшого черного пс«. Пес подошел к кастрюле и стал лакать воду. Я поднял руку, чтобы отогнать его от воды, но, сосредоточив на нем взгляд, обнаружил, что пес становится прозрачным! Вода была вязкой и блестящей: я видел, как она перетекает по горлу пса в его тело, равномерно распространяется по нему и изливается наружу через каждый его волосок. Светящаяся жидкость двигалась по шерсти и покидала ее, образуя прозрачный, пышный, шелковистый ореол.
В этот момент я ощутил сильные судороги, и тут же вокруг меня возник узкий низкий туннель, очень жесткий и невероятно холодный. На ощупь он был как бы из листового железа. Я был на дне туннеля; попытался подняться, но ударился о металлический потолок. Туннель при этом настолько сузился, что я стал задыхаться. Помню, что пополз к круглому выходу из туннеля; добравшись до него (если только добрался), я совершенно позабыл и о псе, и о доне Хуане, и о самом себе. Я был невероятно измучен, дыхание мое прерывалось, одежда пропиталась какой-то липкой дрянью. Катаясь взад-вперед, я старался найти такое положение, при котором сердце перестало бы так колотиться. И вдруг снова заметил собаку.
В голове у меня мгновенно прояснилось, и я все вспомнил. Я повернулся в сторону дона Хуана, но не увидел никого и ничего, кроме светящегося пса. Его тело излучало ослепительно яркий свет. Я опять увидел, как в нем течет вода, воспламеняя его и озаряя все вокруг. Я добрался до кастрюли, погрузил лицо в воду и стал лакать вместе с псом. Руками я опирался о землю и видел, как по моим жилам течет жидкость, переливаясь красным, желтым, зеленым... Я пил до тех пор, пока не воспламенился и весь не заполыхал, а жидкость не стала изливаться из меня через каждую пору, вытягиваясь, подобно шелковым нитям. Вокруг меня тоже возник лучезарный переливчатый ореол. Я глянул на пса: он светился и полыхал точно так же, как я! Величайшая радость овладела мной, и мы побежали вдвоем в сторону желтого тепла, исходящего непонятно откуда. Там мы принялись играть. Мы играли и боролись до тех пор, пока я не стал угадывать все его желания, а он – мои. Мы по очереди управляли друг другом, как марионетками. Поворачивая свою ступню, я заставлял пса перебирать лапами, а всякий раз, когда он кивал головой, я испытывал непреодолимое желание прыгнуть. Коронной его шуткой было заставлять меня садиться и чесать голову ногой; он добивался этого, размахивая и тряся ушами. Это его движение казалось мне невероятно забавным. «Сколько изящества и грации! – думал я. – Какое мастерство!»
Мною овладела неописуемая радость. Я так смеялся, что даже начал задыхаться.
Вдруг я почувствовал, что не могу открыть глаза – я глядел как будто сквозь толщу воды. Это было длительное и очень болезненное состояние, вроде того, когда, проснувшись наполовину, никак не можешь пробудиться окончательно.
Постепенно окружающий мир обрел свои очертания, а поле моего зрения стало обычным; одновременно появилось обычное сознательное желание: повернуться и разглядеть это чудесное существо. Но тут началось «возвращение», оказавшееся очень нелегким.
Выход из обычного состояния сознания протекал без всяких трудностей: я сознавал происходящие перемены, о них свидетельствовали мои ощущения, и все обошлось просто и гладко. Но обратный переход, возвращение к обычному сознанию, был поистине потрясающим. Оказывается, я совершенно забыл, что я – человек! Меня охватила великая печаль, и я заплакал.
Поздно утром, после завтрака, хозяин дома, дон Хуан и я поехали к дону Хуану. Я очень устал, но уснуть в грузовике не мог. Лишь после отъезда хозяина задремал на веранде.
Проснулся я уже в темноте; дон Хуан заботливо накрыл меня одеялом. Я поискал старика, но дома его не оказалось. Вскоре он появился с котелком вареных бобов и горкой лепешек. Есть мне хотелось невероятно.
После еды мы расположились отдохнуть, и дон Хуан попросил меня рассказать о событиях прошлой ночи. Я пересказал все очень подробно и по возможности точно. Когда я закончил, дон Хуан кивнул головой:
– По-моему, все очень хорошо, хотя мне трудно объяснить, что и почему. Иногда Мескалито любит пошалить, как ребенок, а иногда он страшен и ужасен. Он то проказничает, то серьезен, как смерть, – никогда невозможно предсказать, каким он будет, разве что если очень хорошо его знаешь, да и то не всегда. Ты играл с ним этой ночью; ты – единственный, кого я знаю, удостоился такой встречи.
– А чем мой случай отличается от того, что испытали другие?
– Ты не индеец, поэтому мне трудно тебе объяснить. Мескалито или принимает человека, или отвергает его независимо от того, индеец тот или нет, – это мне известно. Известно и то, что Мескалито порой проказничает и веселится, но я никогда не видел и даже не слышал, чтобы он с кем-нибудь играл.
– Скажи, дон Хуан, каким образом пейотль обучает...
Он не дал мне договорить, быстро дотронувшись до плеча.
– Никогда не называй его так! Ты слишком мало его видел, ты его еще не постиг.
– Каким образом Мескалито обучает людей?
– Он дает советы. Отвечает на любой вопрос.
– Выходит, Мескалито реален? Я имею в виду, его можно увидеть?
Казалось, мой вопрос ошарашил дона Хуана. Он озадаченно посмотрел на меня.
– Я хочу сказать, что Мескалито...
– Я слышал, что ты сказал. Разве ты не видел его прошлой ночью?
Я хотел сказать, что видел лишь собаку, но заметил недоумевающий взгляд дона Хуана.
– Так, по-твоему, я видел его?
Старик посмотрел на меня с жалостью. Он усмехнулся, недоверчиво покачал головой и с вызовом произнес:
– А ты думаешь, это была твоя... мать?
Он сделал паузу перед слово «мать», как бы намереваясь сказать: «tuchingadamadre» – ходячее малопристойное выражение. Слово «мать» прозвучало столь неожиданно, что мы оба долго смеялись. Потом я обнаружил, что дон Хуан заснул, так и не ответив на мой вопрос.
Я отвез дона Хуана к дому, где принимал пей-отль. По дороге он сказал, что человека, который «отдал меня Мескалито», зовут Джоном. Подъехав, мь? увидели Джона на веранде с двумя молодыми людьми. Все были в исключительно хорошем настроении – смеялись и непринужденно болтали. Все трое прекрасно говорили по-английски. Я сообщил Джону, что приехал поблагодарить его за помощь.
Мне хотелось узнать о своем поведении во время галлюциногенного опыта, и я сказал, что пытался вспомнить, что делал в ту ночь, но тщетно. Они засмеялись и ничего не сказали. По-видимому, их сдерживало присутствие дона Хуана; все трое то и дело поглядывали на него, словно ожидая какого-то знака. Вероятно, дон Хуан дал им наконец этот знак (я, впрочем, его не заметил), потому что Джон неожиданно начал рассказывать о происшедшем.
По его словам, он понял, что меня «повело», когда я начал блевать, и это повторилось раз тридцать. Дон Хуан уточнил, что всего-навсего десять. Джон продолжал:
– Мы подвинулись к тебе: ты весь окоченел, у тебя начались судороги. Долгое время ты лежал на спине, шлепая губами, как будто разговаривал. Потом принялся биться головой об пол. Дон Хуан нахлобучил тебе на голову старую шляпу, и ты утихомирился. Час проходил за часом, а ты все дрожал и скулил, лежа на полу. По-видимому, к этому времени все уснули, но я слышал сквозь сон, как ты тяжело дышал, хрипел и стонал. Потом услышал твой крик и проснулся. Я видел, как ты бросился к воде, перевернул кастрюлю и принялся барахтаться в луже.
Дон Хуан принес еще воды. Ты неподвижно сидел перед кастрюлей. Потом вскочил, быстро разделся догола, опустился на колени и большими глотками принялся пить воду. После, чего сел, уставившись в пространство.
Мы было решили, что так ты все время и просидишь. Все, включая дона Хуана, уснули, как вдруг ты с воем вскочил и погнался за собакой. Пес испугался, тоже завыл и понесся на задний двор. Все проснулись. Ты появился с другой стороны дома, преследуя пса, который с лаем и воем бежал от тебя. Ты обежал дом раз двадцать и тоже громко лаял. Я побоялся, что это привлечет внимание соседей: поблизости здесь никто не живет, но ты выл так громко, что наверняка слышно было за версту.
Один из парней добавил:
– Наконец ты поймал пса и приволок его на веранду.
Джон продолжал:
– И стал с ним играть – вы боролись и кусались. Это было ужасно смешно, тем более что пес мой не из игривых. Вы валялись и катались клубком по земле.
– Потом ты побежал пить воду, и собака лакала вместе с тобой, – сказал парень. – Раз пять-шесть бегал с собакой к кастрюле.
– Сколько же это все продолжалось?
– Несколько часов, – ответил Джон. – Один раз мы потеряли вас из виду и решили, что вы убежали за дом. Слышали только, как оба лаяли и визжали, но не могли отличить твой голос от собачьего.
– Может быть, лаял только пес? – предположил я.
Все засмеялись, а Джон сказал:
– Нет, друг, ты лаял тоже.
– А дальше что было?
Мужчины переглянулись; казалось, они не могли восстановить порядок событий. Наконец подал голос один из парней, который до сих пор молчал.
– Он задохнулся, – сказал он, глядя на дона Хуана.
– Да, наверное, поперхнулся. Ты как-то жутко закричал и упал на пол. Мы решили, что ты прикусил язык. Дон Хуан разжал тебе зубы и плеснул в лицо воды. Ты задрожал, по телу у тебя побежали судороги. Потом долго лежал неподвижно. Дон Хуан сказал, что все кончилось. Наступило утро; мы укрыли тебя одеялом и оставили на веранде.
Тут Джон прервался и посмотрел на остальных, которые изо всех сил сдерживали смех. Затем повернулся к дону Хуану и о чем-то его спросил. Старик с улыбкой кивнул.
Джон обратился ко мне:
– Мы оставили тебя на веранде, так как боялись, что ты начнешь отливать по всем углам.
Все громко расхохотались.
– Что было со мной? – переспросил я. – Неужели я...
– А неужели я? – передразнил меня Джон. – Мы не хотели тебе об этом говорить, но дон Хуан разрешает. Мой пес в твоей моче с ног до головы!
– Что?
– Ты думаешь, собака боялась тебя? Нет. Она убегала потому, что ты мочился на нее!
Раздался общий хохот. Я попытался обратиться к одному из парней, но из-за громкого смеха он меня не расслышал.
Джон продолжал:
– Но и пес не остался в долгу! Он тоже тебя пометил.
Это заявление показалось им настолько смешным, что все, включая дона Хуана, так и покатились. Когда они немного утихомирились, я спросил со всей серьезностью:
– Это правда? Не может быть! Продолжая смеяться, Джон ответил:
– Клянусь тебе, мой пес действительно пометил тебя!
По дороге домой я спросил дона Хуана:
– Неужели все так и было?
– Да, – сказал он. – Но они не знают того, что видел ты. Они не понимают, что ты играл с Мескалито. Поэтому я не стал мешать тебе.
– И мы с собакой действительно мочились друг на друга?
– Да, только это была не собака! Сколько раз повторять одно и то же? Пойми раз и навсегда: с тобой играл Мескалито!
– Ты знал о происшедшем до того, как я рассказал о нем?
Мгновение дон Хуан колебался.
– Нет, но после твоего рассказа я вспомнил, какой у тебя был необычный вид. И тогда я решил, что все очень хорошо, раз ты не напуган.
– Собака действительно играла со мной, как они говорят?
– Черт подери! Это была не собака!
Я поделился с доном Хуаном своими соображениями по поводу случившегося. Для научной работы, которую я собирался провести, это была настоящая катастрофа. Я сказал, что и думать не хочу о второй встрече с Мескалито. Согласен, что все пережитое мной – невероятно интересно, но этого мне достаточно. Я добавил, что совершенно не гожусь для такого рода приключений. Пейотль вызывал у меня какое-то странное чувство – то ли страх, то ли тревогу, своеобразную тоску, которую я не могу точно оГГисать. В этом чувстве было что-то унизительное. Дон Хуан засмеялся:
– Ты начинаешь учиться.
– Такая учеба не для меня. Я для нее не создан.
– Ты любишь преувеличивать.
– Ничуть я не преувеличиваю.
– А что же ты делаешь? Ты во всем видишь только плохие стороны.
– Но я не вижу здесь хороших сторон! Что хорошего в моем страхе?
– Ничего плохого. Когда человек боится, он воспринимает знакомые вещи по-новому.
– А зачем мне это, дон Хуан? Я хочу бросить изучение Мескалито, мне его не осилить. Я совершенно сбит с толку.
– И не ты один, я тоже.
– А ты почему?
– Я размышлял о том, что ты видел той ночью. Мескалито играл с тобой, и я не знаю, что об этом думать. Это знак.
– Какой знак?
– Мескалито указывает мне на тебя.
– Для чего?
– Сначала мне это было неясно, но теперь я понял. Ты – избранник. Мескалито указал на тебя и дал знать, что ты – избранник.
– Ты хочешь сказать, что я должен что-то сделать?
– Нет, Мескалито сообщил мне, что ты – человек, которого я ищу.
– Как он это сообщил?
– Он играл с тобой. Это и значит, что ты – избранник.
– Что значит «избранник»?
– Видишь ли, мне известны некоторые тайны, которые я могу открыть только избраннику. Той ночью, когда я увидел твою игру с Мескалито, мне стало ясно, что ты – избранник. Но ты не индеец, и это сбило меня с толку.
– А что это означает для меня, дон Хуан? Что я должен делать?
– Я решил открыть тебе тайны, которые сделают тебя человеком знания.
– Эти тайны связаны с Мескалито?
– Не только с ним. Есть и другие, иного рода, которые я хочу тебе передать. У меня самого был учитель, мой благодетель, и я тоже, выдержав некие испытания, стал избранником. Он и обучил меня всему, что я знаю.
Я снова спросил старика, что я должен делать. Дон Хуан ответил, что только одно – учиться.
Дело приняло неожиданный оборот. Не успел я сообщить дону Хуану, что утратил интерес к пейот-лю, как он предлагает учить меня своему «знанию». Тогда я еще не понимал, что он под этим подразумевает, хотя и чувствовал всю серьезность его предложения.
Я сказал, что не обладаю необходимыми для ученика способностями; что учение требует особого мужества, которого я лишен; что я предпочитаю скорее обсуждать чужие действия, чем действовать сам; что я с радостью готов внимать его суждениям и поучениям; что я счастлив сидеть рядом с ним и целыми днями слушать его рассказы. И что именно это и есть для меня учение.
Я говорил довольно долго, дон Хуан не перебивал. Потом он сказал:
– Все это дело обычное. Страх – первый природный враг, которого необходимо победить на пути к знанию. Ты любопытен, и твое любопытство уравновесит твой страх. Ты будешь учиться вопреки себе самому.
Еще некоторое время я пытался возражать, но старик сказал, что мне ничего не остается, как учиться.
– Ты не о том думаешь, о чем надо, – сказал дон Хуан. – Мескалито играл с тобой – вот о чем следует задуматься в первую очередь. Поразмысли об этом, а не о своем страхе.
– Разве это так необычно?
– Ты – единственный из тех, кого я знаю, с кем играл Мескалито. Ты новичок в таких вещах, поэтому все знаки проходят мимо тебя. Человек ты серьезный, только вот серьезность твоя не на то направлена: ты думаешь о том, что делаешь сам, а не о том, что происходит вокруг тебя. Ты слишком сосредоточен на самом себе, в этом твоя беда. Это тебя изматывает.
– А что же делать, дон Хуан?
– Ищи чудеса вокруг себя! Ты устаешь смотреть на одного себя, и усталость делает тебя слепым и глухим ко всему окружающему.
– Все это так, дон Хуан, но как мне измениться?
– Думай о том, что Мескалито играл с тобой, и больше ни о чем. Все остальное придет само.
Прошлой ночью дон Хуан начал понемногу приобщать меня к миру своих знаний. Мы сидели в темноте перед домом, как вдруг, прервав долгое молчание, старик заговорил. Он сказал, что хочет дать мне совет, который получил от благодетеля в первый день своего учения. Дон Хуан помнил его слова наизусть и несколько раз повторил их, чтобы я хорошенько запомнил.
– Человек идет к знанию, как идут на войну – пробудившись и исполнившись страха, благоговения и неколебимой уверенности. Идти к знанию или на войну по-иному – грубая ошибка. Всякий, кто совершит ее, рано или поздно об этом пожалеет.
Я спросил почему; дон Хуан ответил, что, когда человек выполняет эти условия, он не допускает глупых ошибок, его действия обретают смысл. Даже потерпев поражение, он всего лишь проигрывает битву, но себя упрекнуть ему будет не в чем.
Затем дон Хуан сообщил, что будет учить меня о гуахо точно так, как учил его благодетель. Эту фразу он повторил несколько раз, подчеркивая слова «точно так».
– Гуахо, – сказал он, – это сила, которую человек способен обрести и которая будет помогать ему, давать советы и умножать его собственные силы, необходимые для выполнения любых поступков – великих и малых, добрых и злых. Гуахо нужен, чтобы укреплять жизнь человека, направлять его действия и углублять знание. Гуахо оказывает неоценимую помощь в познании.
Дон Хуан произнес все это с большой убежденностью, тщательно подбирая слова. Следующую фразу он повторил четырежды:
– Гуахо откроет тебе то, что не сможет открыть никто из людей.
– Это что-то вроде ангела-хранителя?
– Нет, гуахо – не ангел и не хранитель. Он – помощник.
– Мескалито – твой гуахо?
– Нет, Мескалито – иная сила, защитник, наставник. Таких, как он, больше нет.
– Чем Мескалито отличается от гуахо?
– Его нельзя приручить и использовать, как гуахо. „Мескалито – вне тебя. Он может являться в разных обличьях любому, будь то брухо или деревенский мальчишка.
Дон Хуан с сильным чувством говорил о том, что Мескалито – учитель правильного образа жизни. На мой вопрос, как Мескалито учит «правильному образу жизни», дон Хуан ответил, что Мескалито показывает, как надо жить.
– Каким же образом, дон Хуан?
– У него много способов. Иногда на своей руке, иногда на камнях или деревьях, иногда прямо перед тобой.
– Что-то вроде картины?
– Нет, это учение.
– Он говорит с людьми?
– Да, но не словами.
– А как?
– С каждым по-разному.
Я понял, что надоел дону Хуану своими вопросами, и замолчал. Дон Хуан продолжал объяснять, что определенных способов познания Мескалито нет, поэтому учить о нем не способен никто, кроме самого Мескалито. Это и делает его уникальной силой, по-разному проявляющей себя для разных людей.
Зато для приобретения гуахо достаточно в точности выполнить некоторые предписания и без колебаний пройти ряд определенных стадий, или шагов. В мире много разных гуахо, повторил дон Хуан, но сам он знает только двух. С ними и их тайнами он и собирается меня познакомить, однако я могу иметь всего одного гуахо и должен сам его выбрать. Гуахо его благодетеля – «чертова травка» (yerbadeldiablo), сказал дон Хуан. Лично ему она не нравится, хотя благодетель и открыл ему ее тайны. Его собственный гуахо – «дымок» (humito), добавил дон Хуан, но больше ничего о нем не сказал.
Я попросил рассказать о природе дымка; старик промолчал. После длительной паузы я спросил:
– Гуахо – это сила. Какого рода?
– Я уже говорил тебе: помощник.
– Как же он помогает, дон Хуан?
– Гуахо – это сила, способная вывести человека за пределы самого себя. И тогда гуахо откроет ему то, что не сможет открыть никто другой.
– Но ведь Мескалито тоже выводит человека за пределы самого себя! Значит, он тоже – гуахо?
– Нет, Мескалито учит, а гуахо дает силу.
Я попросил пояснить этот момент и подробнее описать разницу в действиях того и другого. Старик долго смотрел на меня и вдруг расхохотался. Он сказал, что обучение словами – пустая трата времени и вообще бессмыслица, потому что учиться – труднейшее и серьезнейшее дело, на которое только может отважиться человек. Он напомнил мне, как я пытался найти свою «точку», не совершая никаких усилий и ожидая, что он сообщит мне все необходимые сведения.
– Если бы я подсказал тебе тогда, – сказал дон Хуан, – ты бы ничему не научился. Ты понял, что найти «точку» было невероятно трудно, но ты ее нашел – и это наделяет тебя уверенностью в себе. Пока ты находишься на своей «точке», никто не причинит тебе физического вреда: у тебя хватит сил отбросить прочь все, что может оказаться вредным. А если бы я просто указал, где находится это место, ты бы никогда не обрел ни уверенности, ни силы. Таким образом, знание и впрямь есть сила.
Дон Хуан сказал, что, когда человек принимается за учение, он должен работать с тем же усердием, с каким я отыскивал свою «точку». Границы знания определяются природой каждого человека, поэтому учиться через разговоры бесполезно. Дон Хуан добавил, что есть разновидности знания, которые намного превосходят ту силу, которой я обладаю, и поэтому говорить о них вредно для меня и даже опасно.
Сообщив, по-видимому, все, что он хотел, дон Хуан поднялся и пошел к дому. Я сказал ему вслед, что его слова напугали меня.
На это дон Хуан заметил, что бояться вполне естественно: все испытывают страх, и с этим ничего не поделаешь. Но какой бы страх ни вызывало у меня учение, еще страшнее думать о том, кто лишен гуахо и знания.