С Дальнего Востока, отбыв срок военной службы, вернулся домой, в Керчь, двоюродный брат Никифора Семёновича, дядя Ким. Он служил несколько лет в пограничных частях, сражался у Халхин-Гола[8] в рядах ОКДВА — Особой Краснознамённой Дальневосточной Армии. Высокий, худощавый, всегда гладко выбритый, он сразу покорил Володю своей военной выправкой, собранностью движений, ловкой, спористой хваткой солдатских рук, привыкших делать всё быстро и точно, бурым обжигом щёк, не похожим на золотистый черноморский загар, зелёной фуражкой пограничника, зоркостью внимательных, всё примечающих глаз. Дядя Ким в армии был разведчиком, и, засиживаясь после ужина у Дубининых, он рассказывал о боевых делах на берегах Халхин-Гола, о сражениях в районе Баин-Цагана, в которых он сам лично участвовал.

В эти минуты Володя забывал всё на свете. Дядя Ким умел рассказывать так, что перед слушателями вставали картины Дальнего Востока — сопки, по которым с криком «банзай» бежали маленькие японские пехотинцы, и оголённые берега реки, откуда японцы, застигнутые внезапным ударом наших танков, по-лягушачьи плюхались в воду… Рассказывая, он двигал на столе посуду, расставлял стаканы, обозначая расположение пулемётных гнёзд, ставил посреди стола поднос — и он становился сверкающей рекой, пристраивал на чашке столовый нож, черенком вперёд, — то была пушка. И всё это двигалось, жило, действовало. Точные руки дяди Кима ловко распоряжались условными батареями, соединениями, производили всевозможные боевые операции, наносили при помощи сахарницы и чайника танковые удары, сбрасывали противника в полоскательницу, то есть в озеро.

Удивительно умел рассказывать дядя Ким!

Соскучившись по родному Чёрному морю, он уговорил Никифора Семёновича пойти на рыбалку вместе с колхозной рыболовецкой бригадой. Взяли с собой они и Володю. На моторке, с фонариком на носу, ушли далеко в море. Ночь была уже тёплая, прогретая весенними испарениями моря, которое щедро отдавало накопленное днём тепло. Тянули вместе с забродчиками сети, отягощённые добычей. В лунном свете поблескивала чешуя скумбрии, золотые и серебряные рыбы трепетали в ячеях, и ночью это было похоже на полузатопленный, далеко раскинувший по воде ветви, фантастически украшенный ельник, в сумрачной сени которого поблескивают диковинные игрушки, чудища, рыбы, свисают хрустальные сосульки. Потом отогревались на берегу у костров, разведённых возле самой кромки воды, варили уху, жарили бычков, и дядя Ким рассказывал рыбакам о жизни на Дальнем Востоке и славных делах пограничников.

Конечно, всё, что слышал сегодня от дяди Кима, Володя завтра же рассказывал ребятам в школе. Он уже провёл для малышей беседу о Дальнем Востоке и пограничниках. Однако этого ему было мало: он похвастался, что непременно приведёт на сбор отряда дядю Кима и тот сам расскажет все свои замечательные истории. Записали пионерское поручение за Володей. Но дядя Ким и слышать не хотел о том, что ему надо непременно выступить на пионерском сборе.

— Да что ты, Вовка! — отнекивался он. — Не умею я с ребятами… Кто я такой, чтобы им про такие дела рассказывать? У меня ни опыта, ни языка подходящего нет. Нет, уволь.

Напрасно Володя убеждал дядю Кима, что он замечательный рассказчик, и язык у него самый подходящий, и ребята будут слушать его так, что дышать будут только в себя, — дядя не соглашался. Пришлось Володе сознаться в том, что он наобещал своим пионерам выступление пограничника с Дальнего Востока и теперь ему прохода не дадут, если дядя Ким откажется. На дядю и это не подействовало.

— А ты у меня согласия спрашивал, когда обещал? — бранил он Володю. — Не спрашивал? Ну вот и казнись теперь!

И только когда Валентина привела Жору Полищука и они вдвоём насели на дядю Кима, пограничник согласился:

— Да, после такой артподготовки, под давлением превосходящих сил — отступаю. Приду, шут с вами!

Всё было проведено очень торжественно. Дядя Ким навинтил на гимнастёрку ордена. Жора Полищук встретил почётного гостя у подъезда, провёл его в класс, где парты были раздвинуты и составлены полукругом. Пионеры были в галстуках. Все встали, едва дядя Ким появился в дверях.

Светлана Смирнова, старательно стуча каблучками об пол, подошла к дяде Киму, отдала салют и произнесла слова рапорта:

— Пионеры шестого класса собрались для встречи с вами и заслушания сообщения о событиях на Дальнем Востоке, в которых вы сами участвовали. На сборе присутствуют двадцать девять пионеров, один отсутствует по болезни. Рапортует председатель штаба отряда Смирнова Светлана. Рапорт сдан.

— Есть рапорт сдан! — сказал дядя Ким к немалому смущению Светланы, потому что полагалось отвечать в таких случаях: «Рапорт принят».

— Здравствуйте, ребята, юные пионеры! — гаркнул зычным командирским голосом дядя Ким.

— Здраст! — дружно ответил класс.

— Юные пионеры, — проговорил дядя Ким, силясь вспомнить, что в его время говорилось на пионерских сборах, — к борьбе за дело Ленина будьте готовы!

— Всегда готовы! — слитно, в один голос, отвечали пионеры.

Одна лишь Светлана с явным неудовольствием взглянула на дядю Кима, который опять всё ей напутал. Так надо было говорить уже в конце, закрывая сбор. Однако когда дядя Ким начал рассказывать о Баин-Цаганском сражении и, легко вскинув в воздухе сильными руками стол, поставил его перед собой и сказал, что это — возвышенный берег реки, а там, где парты, — наше расположение, и каждая парта — это танк, и вот наше командование накапливает силы, а отсюда, из-за стола, на берег наползают японцы (пальцы дяди Кима показались из-за края стола), — Светлана, увлечённая волшебной наглядностью рассказа, всё простила гостю.

— Восемь суток, восемь жарких, знойных, сухих суток шло сражение, — рассказывал дядя Ким. — Мы были посланы в разведку к берегу. Мы пробирались ползком…

И руки дяди Кима, повернувшегося боком к партам, выразительные, сухие, гибкие руки, прижатые ладонями к столу, поползли неслышно, словно два разведчика, по-пластунски пробирающиеся по земле.

— …Всё мы тогда выяснили, рассмотрели, видим: вот с этого бока ударить будет самое подходящее дело. Повернули назад, — руки дяди Кима осторожно отмерили пальцами стол в обратном направлении, — доложили командованию, и пошли наши танки в обход. Давайте заходите! — крикнул он вдруг, выпрямляясь. — Фронтом в атаку, вперёд!..

И полукруг парт двинулся с места: увлечённые рассказом пограничника, пионеры, сидевшие на передних партах, упираясь в пол ногами, придерживая руками снизу парты, стали толкать их вперёд. «Заходи, заходи!» — командовал дядя Ким, отбежав к партам, и, сложив два кулака наподобие бинокля, осматривал оттуда район боевых действий. Потом он шагнул к столу. Руки его стали изображать то, что он видел через бинокль. Судорожными скачками, опираясь на вытянутые пальцы, руки изображали теперь мечущихся в панике самураев. А стол был уже окружён сдвинутыми партами. Одна рука дяди Кима свалилась со стола, вторая, зацепившись большим пальцем, повисла на минутку на краю, показались два болтающихся, как ноги, пальца — и последний самурай свалился с берега в воды Халхин-Гола.

— Сражение выиграно, берег очищен. Отбой! — объявил дядя Ким. И сел на стул, утирая лоб.

Все хлопали что есть силы. Каждый почувствовал себя на мгновение участником выигранного сражения. Посыпались вопросы.

Мальчики спрашивали о подробностях боя. Участвовали ли самолёты? Как называется самый сильный танк?

Девочки просили показать на карте место сражения, реку Халхин-Гол.

Подняла руку Светлана. Володя, пренебрежительно слушавший вопросы девочек, тут насторожился. Он побаивался, как бы Светлана, малосведущая в военных делах, не задала пограничнику какого-нибудь наивного вопроса. Ему было бы неприятно, если бы потом дядя Ким говорил: «А эта-то, с косичками накрученными, тоже туда же, спрашивает…»

— У меня есть такой вопрос к вам, — звонким голосом спросила Светлана. — Вот вы говорили о том, какие у нас герои пограничники, рассказали нам, как разведчики действовали, сказали, что разведчик должен с одного взгляда всё увидеть, запомнить и понять. Значит, они должны быть очень культурными?

«К чему это она?» — подумал Володя.

— Ну, а как же, — отвечал дядя Ким. — Они должны быть люди знающие, иначе не разберутся ни в чём. Знания должны быть. И наша армия — культурная армия. Она много знает. И прежде всего хорошо знает, что она защищает.

— А скажите, товарищ, — продолжала Светлана, — как, по-вашему, может быть хороший командир-разведчик, пограничник, если он пишет с ошибками?

— С ошибками? — переспросил дядя Ким.

— Ну да… Допустим, хороший и способный пио… то есть командир, а пишет «живёш» без мягкого знака.

Тут все разом оглянулись туда, где только что сидел у открытого окна Володя.

Но Володи там уже не было.

Он не слышал, как ответил дядя Ким на предательский вопрос Светланы. Он и сам знал отлично, что в конце слова «живёшь» надо писать мягкий знак. Вчера на письменной он просто поторопился и нечаянно пропустил эту букву. Ерунда какая! Как будто он сам не понимает таких простых вещей. Конечно, хороший разведчик никогда не должен пропускать и такой мелочи. Так, должно быть, и ответил дядя Ким. Но всё же со стороны Светланы это было форменное предательство. Вообще последнее время Светлана стала вести себя очень странно. Когда они гуляли вдвоём по набережной или забирались на Митридат, она, хотя и шла всегда с таким видом, словно ей случайно оказалось по дороге, но слушала с интересом всё, что говорил Володя, расспрашивала о делах «юасов», отвечала внимательно и с участием. Но стоило только подойти подругам или ребятам из их класса, как она сейчас же начинала дерзить, говорить колкости, всячески старалась поставить Володю в смешное положение, вышутить его. Вся она при этом становилась какой-то колючей, заострялись и нос, и подбородок, и плечи, и локти: не подходи — уколешься.

А Володя-то, Володя так доверял ей! Он ей даже рассказал про надписи в каменоломне и обещал как-нибудь устроить через дядю Гриценко, чтобы можно было пойти посмотреть тот знаменитый шурф, закрытый теперь решёткой. Он считал, что Светлана — единственная из девочек, которая могла бы понять всё, что пережил он с Ваней Гриценко, впервые увидев в подземелье отцовскую отметинку на камне.

И даже соображениями о новой рекордной модели, которую достроил сейчас Володя, поделился он со Светланой. И вот на тебе!.. Подвела при всём честном пионерском народе. Хорошо ещё, что рядом было открыто окно, а класс помещался на первом этаже… Дядя Ким, вернее всего, даже не понял, к чему был весь разговор…

Придя в «ЮАС» и просмотрев работы новичков, к которым он теперь был приставлен уже инструктором, кое-кого похвалив, кое-что исправив, сделав нужные замечания, Володя отправился к своему столу. Над ним парила подтянутая к потолку, уже совершенно готовая, великолепная модель, о которой он только вчера с таким увлечением рассказывал Светлане Смирновой. На фюзеляже изящной, крупной узкокрылой модели, представлявшей собою чудо «юасское», он ещё вчера после прогулки со Светланой вывел красной лаковой краской: «С + С». И в журнале «ЮАС» было записано, что инструктор В. Дубинин закончил опытную модель индивидуального типа — «С+С». Это должно было означать: «Сверхскоростная». Так объяснил всем Володя. Что это обозначало на самом деле — мы сохраним в тайне.

В воскресенье на Митридате должны были состояться городские состязания авиамоделистов. Модель «С + С» и предназначалась для этих состязаний, на которых должна была присутствовать чуть ли не вся школа, все «юасы», пионеры других школ и учителя. Уже много дней мечтал об этом соревновании Володя. Он был уверен в своей новой модели. Несколько раз опробовал её во дворе. Вместе с верным Женей Бычковым ходил пускать модель на склонах Митридата. Никогда ещё не было у него такой удачной конструкции, и он представлял себе, как его самолётик пронесётся над зрителями, собравшимися на склонах Митридата, и все увидят на его борту заветные буквы. Но только одна Светлана Смирнова, которой он ещё вчера намекнул, как будет называться модель, поймёт секрет обозначения.

Он вспомнил весь вчерашний разговор, когда он сказал: «Знаешь, как я назову модель?» А она спросила: «Как?» И он, идя по тротуару, как полагалось по их правилам, на расстоянии полутора метров от неё и глядя в другую сторону, сказал: «С + С».

«А что значит: „С + С“?» — спросила Светлана. И он ужасно обрадовался, заметив, что она краснеет. Он ответил: «Это значит: „Сверхскоростная“». — «А-а, вот что», — протянула Светлана, и Володя с удовольствием отметил, что она разочарована. Тогда он поспешил добавить: «Ну, возможно, что это в ещё кое-что значит. Только то уж моё дело». — «Это что же, секрет?» — с надеждой спросила она. И он ответил: «Да, это мой личный секрет». А она как будто даже рассердилась: «Ну и пожалуйста, секретничай сам с собой!»

И так хорошо было вчера! Море стало уже по-летнему голубым. Приближалось Первое мая. И Светлана сама попросила Володю, чтобы он помог оформлять школьный спектакль.

Володя постоял минутку, разглядывая снизу парившую на тросике модель, потом снял её, укрепил на столе. Он любовно и горестно осмотрел её, провёл пальцем по буквам, выведенным на борту фюзеляжа, задумался, потом вздохнул, решительно пододвинул к себе баночку с белой эмалевой краской и принялся тщательно замазывать заветную марку модели.

— Раз так — пусть будет называться «Черноморец»!

И он пошёл за новой краской.

До воскресенья Володя не разговаривал со Светланой и избегал её. А она, заметив это, при встрече задирала свой остренький подбородок и отворачивалась, приопустив ресницы.

На состязание всё же она пришла. Правда, пришла она в сопровождении Славы Королькова, того самого семиклассника, на котором когда-то прокатился верхом Володя, заступившись за обиженного малыша.

Володя не хотел смотреть в её сторону.

Он пришёл на гору позже всех. Давно уже явились сюда «юасы», пришли ребята из школы № 2, где был хороший кружок авиамоделистов. Собралось много народу. Пахнущий морем ветер, ровный и тёплый, шевелил большой голубой флаг с золотыми лучами, поднятый над вершиной горы. Под флагом выстраивались «юасы» с белокрылыми моделями в руках. Ярко горели на солнце пионерские галстуки. Расположившиеся неподалёку от часовни Стемпковского музыканты играли марш на горячих, согревшихся от солнца трубах. Пахло свежей весенней травой. Птицы носились над Митридатом, словно поддразнивая «юасов» и зовя их помериться силами в воздухе.

Володя не стал в строй авиамоделистов. Воспользовавшись правом старшего, уже бывалого конструктора, он пришёл последним к месту старта, закрыв фюзеляж модели газетой. За столиком, на котором стоял рупор-мегафон, сидели Николай Семёнович и главный судья состязаний из Городского комитета физкультуры.

— А-а, ну вот… и Дубинин явился, — приветствовал его Николай Семёнович. — Собирается сегодня, товарищ Павшин, рекорд городской побить… Ну как, Дубинин, в порядке?

Товарищ Павшин, сдвинув козырёк белой фуражки на глаза, чтобы заслонить их от солнца, посмотрел на Володю и стал искать его фамилию в журнале состязания.

— Дубинин?.. Ага… Дубинин Владимир. Модель «ЮАС» Дома пионеров. Тип фюзеляжный. Марка «С + С».

— Нет, нет! — заспешил Володя. — Я переменил!..

— Что переменил? — удивился Николай Семёнович.

— Я название переменил, — тихо сказал Володя. — У меня теперь называется «Черноморец».

— Ну, «Черноморец» так «Черноморец», — согласился товарищ Павшин, вписывая в графу новое название модели. — Так и запишем. Так и объявлять?

— Да.

Сперва проводились полёты моделей, построенных новичками, которые сдавали нормы «юасов». Одна за другой взмывали в воздух лёгкие конструкции. Одни долетали до отмеченной на траве черты, другие опускались перед ней, третьи приземлялись далеко по ту сторону её. Инструкторы отмеривали рулеткой расстояние, кричали цифры. Товарищ Павшин записывал в книжечку, а Николай Семёнович заносил результат в журнал. Потом объявили, что начинаются состязания моделистов на дальность полёта. Павшин вызвал на старт записавшихся. Первым вышел к черте старта высокий восьмиклассник из школы № 2, славившейся своими моделистами.

— Начинаем состязание на дальность полёта опытных фюзеляжных моделей с резиновыми двигателями! — объявил судья Павшин. — На старте Николай Аржанец, авиакружок школы номер два. Модель собственной постройки, марка «Змей Горыныч».

Девочки из школы № 2 бурно зааплодировали. «Юасы» выжидательно молчали. Аржанец, плечистый стройный подросток, в полосатой футболке с белыми манжетами и воротничком и в чёрных матросских клёшах, вышел на белую линию старта, держа перед собой обеими руками огромную модель с широкими крыльями и далеко вылезающим вперёд центропланом. Крылья и фюзеляж были затейливо разрисованы: по борту тянулась зигзагообразная жёлто-зелёная полоса, вдоль крыльев шли красно-чёрные зубцы. Зелёный хвостовой киль, на котором были вычерчены такие же зубцы, походил на какой-то странный, вычурный драконий гребень.

— Ну и страховида! — зашептались «юасы».

— Прямо дракон какой-то… Жуть!

Аржанец закрутил резинку своего мотора и встал на черте, подняв над головой свою клювастую и словно хищную модель, скосив глаза к столу судьи и ожидая команды. Володя ревниво следил за каждым движением Аржанца. Он ясно услышал, как стоявший подле Светланы Смирновой Слава Корольков прищёлкнул языком, показывая на модель Аржанца:

— Этот сейчас даст всем жизни! Настоящий Змей Горыныч. Всех заклюёт!..

На что Светлана неожиданно ответила, пожав прямыми плечами:

— Посмотрим! На всякого Змея Горыныча есть свой Добрыня Никитич.

— Хо! Здорово! — восхитился Корольков. — Тогда уж надо, чтобы его послал Владимир Красное Солнышко.

— А может, и Владимир найдётся, — многозначительно произнесла Светлана, как показалось Володе, нарочно громким голосом.

Володя с благодарностью посмотрел на неё. Он уже пожалел, что сгоряча замазал прежнее название. Ведь Светлана ещё ничего не знала и, наверное, ждала сейчас минуты, когда в воздухе появится модель «С + С».

Но тут он услышал резко прозвучавшие слова команды и увидел, как Аржанец запустил свою модель. Она понеслась по прямой, качая широкими крыльями, потом стала забирать вверх. Гул пошёл по толпе зрителей. Прикрыв ладонью, как козырьком, глаза, зрители любовались круто возносившейся моделью. Однако Володя опытным глазом подметил, что модель Аржанца слишком широка в крыльях — не по мощности мотора, — и от этого ветер качает её в полёте. Восхитивший же несведущих зрителей крутой уход модели в небо был только пустым эффектом, потому что сила мотора тратилась зря, впустую, он не мог далеко утянуть модель, и длина полёта скрадывалась, теряясь на подъёме. Он видел, как модель Аржанца круто пошла вниз. Все вокруг зааплодировали. Володя из-за своего маленького роста не мог сначала рассмотреть за головами впереди стоявших, где приземлилась модель его конкурента. Потом он увидел, что помощники судьи бегут уже далеко за тем местом, где опускались модели новичков.

— Сто пятьдесят шесть метров! — объявил через рупор Павшин. — Николай Аржанец установил новый городской рекорд при первой же попытке…

И сейчас же Володя вдруг услышал, будто кто-то над самым ухом его гулко произнёс:

— На старт вызывается Дубинин Владимир, клуб «ЮАС» Дома пионеров. Модель собственной конструкции скоростного типа. Марка…

Павшин, оторвавшись на мгновение от мегафона, наклонился над журналом, лежавшим на столе. Володя увидел, как порозовела от волнения Светлана. Эх, зачем он всё это сделал?..

— Марка «Черноморец!» — прочёл наконец Павшин. Володя боялся взглянуть в сторону Светланы, но чувствовал щекой, что она не сводит с него глаз. А «юасы» вокруг шептались:

— Какой «Черноморец»? Он же прежде «С + С» назывался?

Ребята из школы № 2 насмешливо крикнули сзади:

— Боялся, верно, что выйдет СОС! Спасите наши души!

— Или бы подумал кто, что это по-латыни написано: вышло бы «муха цеце»…

Володя плотно стал на стартовую черту. Правую руку с моделью он вскинул над головой, а пальцами левой руки плотно зажимал так и норовивший вырваться винт с круто поставленными, искусно выточенными, полированными лопастями. Тугая красная резина мотора была им закручена до отказа. Зрители с удивлением рассматривали не совсем обычного вида аппарат: длинный узкий фюзеляж, острые крылья, скошенные назад углом. Володя почувствовал сзади на плече лёгкое прикосновение. Он быстро оглянулся. За ним стоял Николай Семёнович. Он заметно волновался.

— Стабилизатор проверь, — шепнул он Володе. — Не погнулся?

Павшин поднял мегафон ко рту, обратив его издали раструбом к Володе. И опять Володе показалось, что кто-то возле самого уха его гудящим басом изрёк:

— Готово? Приготовился! Внимание! Старт!

Володя, стоявший до этого левым плечом вперёд, круто развернулся, отбрасывая в сторону левую руку, и упругим толчком мгновенно вытянутой правой руки запустил модель в воздух.

Многим показалось, что маленький загорелый паренёк с необыкновенно большими глазами, только что державший над головой красивую птицеобразную игрушку из тонких планок и бумаги, проделал на глазах у всех какой-то непонятный фокус: в первую секунду показалось, что модель вообще исчезла и Володя только сделал вид, что выпустил её из рук. Но вот мальчишки закричали:

— Вон!.. Вон она летит! По-над склоном!.. Ух, чешет как!..

Тугая резина, раскручиваясь, вращала винт с огромной скоростью, и лёгкая узкокрылая модель летела с непостижимой быстротой — точно по прямой линии. Она летела близ земли, неслась, как стриж, и многие мальчишки опять не выдержали, опять помчались вслед за ней, чтобы видеть на месте, как она будет приземляться.

Володя стоял с бледным, сосредоточенным лицом, замерев в позе метателя — как пустил модель, так и остался стоять с вытянутой вперёд правой рукой.

А искусно рассчитанная модель пронеслась давно уже над красным флажком, отмечавшим место приземления модели Аржанца, и всё ещё летела, будто уже касаясь земли, но на самом деле не задевая её. Потом она легла грудью на траву, мягко заскользила по ней и, наконец, остановилась.

Все помчались туда, обгоняя друг друга, спеша узнать результат. Бежали помощники судьи, разматывая на ходу рулетку.

Володя ждал на линии старта. Он повернул голову вправо.

Светлана, приподнявшись на цыпочки, старалась рассмотреть, что происходит у того места, где опустилась модель. Она стояла одна. Слава Корольков убежал со всеми.

Но вот все, шумно переговариваясь, стали подниматься по склону. Впереди карабкался, обгоняя других, запыхавшийся Николай Семёнович. Он бережно нёс в обеих руках Володину модель и спешил к столу судьи. Прошла ещё одна минута, и гулкий голос оглушил Володю:

— Модель Владимира Дубинина, клуб «ЮАС» Дома пионеров, «Черноморец» пролетела двести восемьдесят четыре метра. Таким образом, рекорд Николая Аржанца продержался только пять минут. Новый рекорд принадлежит Владимиру Дубинину и равен, повторяю, двумстам восьмидесяти четырём метрам.

Аржанец отказался повторить попытку, так как видел, что модель его уступает дубининской по дальности полёта. Он подошёл к Володе и великодушно потряс ему руку. Все кругом аплодировали. Володя прошёл к столу, принял в свои руки модель, бережно осмотрел её, поворачивая в разные стороны, и тут раздался противный, ехидный голос Славы Королькова:

— Эй ты, «Черномрец»!..

Сперва никто не понял. Многие обернулись к долговязому парню, на которого вдруг ни с того ни с сего напал смех.

— «Черномрец»!.. Ой, помру! Ой, лопну!.. — надрывался он.

— Ты что? Покушал чего-нибудь лишнего? — спросил кто-то. — Чего ты гогочешь?

Но длинный Славка, будучи уже не в силах говорить, только показывал пальцем на Володину модель.

Женя Бычков, с негодованием взиравший на корчившегося от смеха Королькова, посмотрел, на что он показывает, — и обмер. На левом борту рекордной модели Володи Дубинина было действительно рукой конструктора намалёвано: «Черномрец».

Верно, от волнения и второпях Володя вчера ошибся…

Заметив, как изменилось лицо приятеля, Володя сам внимательно прочёл надпись на борту модели и побагровел.

Никогда ещё ни одна его грамматическая ошибка не обнаруживалась так не вовремя. Ни разу, ни в диктанте, ни в домашней работе, ни одна на свете буква так не подводила Володю…

А вокруг уже слышалось:

— Хо-хо!.. «Черномрец»!..

— «Черномрец»! И жнец, и швец, и в дуду игрец!.. Ловко!..

Глаза у Володи сверкнули такой решительной яростью, что самые насмешливые невольно отступили. Славка Корольков, хорошо помнивший характер Дубинина, быстро спрятался за чью-то спину. Володя, упрямо выпятив нижнюю губу, швырнул свою модель на землю, поднял ногу… Ещё бы мгновение — и сверхскоростная, рекордная, только что снискавшая славу острокрылая модель была бы растоптана. Однако чьи-то сильные руки подхватили Володю сзади под мышки и оттащили в сторону. Это подоспел Николай Семёнович.

— Брось ты, Володя, опомнись! Что ты?.. — успокаивал его инструктор, сам сейчас похожий на обиженного мальчика.

Но Володя рванулся у него из рук и опрометью побежал вниз но склону Митридата.

Женя Бычков осторожно поднял с земли модель, обдул её, покачал головой, поправил изогнутый хвост и понёс к судейскому столу.

Перепрыгивая через камни, скользя по осыпям, Володя бежал вниз. Он был уже внизу митридатской лестницы, когда услышал торопливо:

— Володя!..

Посмотрел — Светлана.

Первым движением его было убежать скорее прочь. Но это было бы уже откровенной трусостью. И он остановился, тяжело дыша, в упор глядя в лицо девочки широко раскрытыми глазами.

— Ну, чего тебе, Смирнова? Можешь смеяться сколько влезет… Пожалуйста. Жду от тебя!..

— Знаешь, Дубинин… — заговорила она, слегка запыхавшись, но начиная, видимо, уже давно заготовленную фразу. — Я тебе, Дубинин, хочу вот что сказать…

Она обрывала листья с веточки акации, которую теребила в руках.

— Ну, говори, про что хотела, — сказал Володя.

— Я хотела перед тобой извиниться, Дубинин, — сказала Светлана. — Я тогда на сборе это зря спросила. Вот… Я открыто в этом сознаюсь. Хватит с тебя?

— Эх, Смирнова, и характер же у тебя! Хуже, чем у твоей матери ещё, честное слово!

Она усмехнулась, подняв брови.

— А у тебя, думаешь, характер — мёд?.. «Мы — Дубинины»! — передразнила она.

Володя невольно улыбнулся — так смешно она его подловила.

— Ладно. Давай уж мириться, — стараясь скрыть за снисходительностью смущение, предложила Светлана.

Он протянул ей руку.

— Я отходчивый. Зла не помню, — проговорил он и рассмеялся.

— Отходчивый… — протянула она лукаво, — а название небось изменил… Вот сам себя и наказал! Эх ты, Черномрец!..

— Слушай, Смирнова, — грозно зашипел Володя, сжимая кулак, — я ведь не посмотрю, что ты председатель штаба, а так стукну…

— Ну на, стукни!.. — Она вызывающе подошла к нему, закинула голову. — На, стукни!..

— Ну, скажи ещё только раз!

— Могу три раза: Черномрец! Черномрец! Черномрец!..

Володя в один миг взлетел вверх по лестнице, оказался на высоком боковом уступе, подошёл к самому краю каменного отвеса и крикнул сверху:

— Проси прощения три раза, а то сейчас прыгну отсюда и разобьюсь!

— Да ты чтó, с ума сошёл, Дубинин?! Слезь сейчас!..

— Проси прощения, а то прыгну. Знаешь моё слово? Ну! Считаю до трёх!..

Светлана, помня многие другие происшествия, бывшие с Володей, почувствовала в его голосе такую сумасшедшую решимость, что поспешила сдаться:

— Ну хорошо, пожалуйста. Прости меня!…

— Ещё два раза, — неумолимо потребовал Володя. — Ну! Считаю!..

— Прости меня! Прости меня!.. — послушно произнесла Светлана. — Ну и дрянь ты, Володька!

— А чтобы ты не думала, что я не спрыгнул бы, — добавил Володя, — так вот смотри теперь…

Он присел на корточки, схватился за край, повис, спустив ноги, и, оттолкнувшись руками, прыгнул вниз.

— Обманули деточку — не дали конфеточку! — поддразнил он. — Зря прощения просила: тут для меня и невысоко совсем.

Они спускались вниз, перепрыгивая через ступеньки. Горизонт вокруг суживался, дома уже начинали загораживать море.

Дышавшая весенним пахучим теплом земля радушно встречала их, вернувшихся с ветреных высот… Обоим было очень хорошо.

— Я тебя, между прочим, ещё не поздравила, — сказала Светлана. — Ты же рекорд поставил.

— Да уж рекорд!.. Черномрец!

— Ну брось про это вспоминать, это пустяки. А всё-таки молодец, что этого, из второй школы, перекрыл!

— Я хочу теперь ещё новую построить, на продолжительность полёта.

— Молодец ты всё-таки, Дубинин! Наверное, когда вырастешь, будешь конструктором.

— А ты кем хочешь быть?..

— Ещё сама не знаю… Да, забыла совсем. Раз уж мы помирились, так у меня просьба к тебе. У нас ведь, я тебе уже говорила, второго мая спектакль будет: «Аленький цветочек». Ты помоги нашим ребятам оформление сделать — ну, декорации там… И потом, ещё нужно будет световые и шумовые эффекты.

— Ну что ж, это давай. Помнишь, как я вам вьюгу делал в «Снежной королеве»? Тётя Варя потом три дня пол отскрести не могла — все мой снег выметала. А ты участвуешь в спектакле?

— Участвую. Я играю ту самую купеческую дочку, которая во дворец Чудища Морского, Зверя Лесного попала.

— А кто Чудище играть станет?

— А Чудищем у нас Слава Корольков.

— Ну, это ему подходяще. Не стóит, правда, для него стараться, ну ладно, раз уж просят — сделаю вам…

Володя никогда не участвовал в школьных спектаклях. По его воззрениям, не совсем мальчишьим делом было обряжаться, представлять — вообще, как он выражался, разводить фасон перед публикой. Но он всегда охотно помогал по своей технической части: налаживал освещение, делал раздвижной занавес, развешивал декорации, изображал за сценой гром, бурю, сыпал снег — вообще ведал стихиями. На другой же день после разговоров со Светланой он взялся за дело.

Спектакль ставила сама Юлия Львовна. Она объяснила Володе, чтó от него требуется. Так как обходились очень простыми декорациями, то требовалось от Володи немногое: нужно было устроить за сценой гром и треск, когда появится Чудище Морское, и направить на него волшебным фонарём цветной луч — сперва зелёный, потом фиолетовый и багровый, вообще осветить как можно пострашнее… А когда страшилище безобразное, чудище мохнатое превращалось в прекрасного принца, надо было озарить его как можно ярче. Володя, признаться, немножко уж забыл содержание давно прочитанной им аксаковской сказки, и превращение Чудища в красавца его откровенно огорчило. Пока Славка Корольков ходил по сцене, волоча ноги, страшно искривив рот, горбясь, двигался раскорякой, хрипел и рычал — всё вполне устраивало Володю; но когда Славка Корольков становился прекрасным королевичем и брал меньшую купеческую дочку, то есть Светлану, под руку и садился с ней рядом, — сказка решительно переставала нравиться Володе. В эту минуту ему самому хотелось сесть возле Светланы и сказать ей такое, чтобы она почувствовала, что и в невзрачном на вид человеке, который отставал от товарищей в росте, может быть высокая и прекрасная душа.

Когда на последней репетиции он засмотрелся на сцену и забыл сменить в нужный момент цветную бумагу в волшебном фонаре, Юлия Львовна рассердилась:

— Дубинин, Володя! Что ты зеваешь? Почему ты не переменил цвет? Ты нам все эффекты сбиваешь! Ты запомни, как только Светлана скажет: «Ты встань, пробудись, моя сердечный друг, я люблю тебя, как жениха желанного!» — ты сейчас же убирай прочь всю зелень, давай яркий свет, прямо на Славу… А ты, Слава, сбрасываешь шкуру Чудища и появляешься Королевичем прекрасным.

Вот тогда у Володи и возник коварный план. Он решил за всё отомстить Славке. «Ладно, — соображал он, — я тебе сделаю эффект! Я из тебя сделаю Королевича прекрасного! Ты у меня сам будешь дядька Черномрец! Попомнишь, как смеяться!..»

В этот день Валя, вернувшись с комсомольского собрания, застала Володю в постели. Он спал, уткнувшись щекой в подушку, что-то бормоча сквозь сон. Рядом с ним на стуле лежала взятая без спросу у сестры книга, которую Володя читал на ночь. Это был Тургенев — «Первая любовь».

Второго мая состоялся спектакль.

Володя с утра ушёл в школу. Он носился с молотком в кармане, зажав в зубах гвозди, хотя Юлия Львовна уже два раза сделала ему замечание, что это негигиенично. Он таскал стремянку, вывинчивал и ввёртывал на место лампочки, протягивал верёвки, на которые должны были вешать декорации.

К вечеру гости заполнили большой школьный зал. Собрались ученики старших классов, пришли родители. Володя смотрел через дырочку занавеса в зал, который был сейчас уже отделён этой колеблющейся волшебной препоной. И весь мир теперь раскололся надвое: на то, что происходило по ту сторону пыльной материи, в гудящем зале, и на то, что, пока ещё втихомолку, творилось здесь, по эту сторону занавеса, на дощатом настиле школьной сцены, а также рядом в одной из комнат, где перед зеркалом стояла в красивом платье, распустив золотые косы, Светлана, а вокруг неё суетилась утратившая свою обычную, слегка медлительную строгость Юлия Львовна.

— Дубинин, — услышал Володя, — давай третий звонок!

Так как в Володины обязанности входило и звонить, он громко затрезвонил в большой колокольчик, вручённый ему тётей Варей. Потом он кинулся за боковую кулису, откуда можно было управлять занавесом и давать освещение на сцену.

В зале постепенно стихало. Юлия Львовна с книжкой в руке подошла к Володе, прислушалась и сказала:

— Открывай, Дубинин!

А сама стала за кулисой, готовая, если надо, подсказать текст роли исполнителям.

Володя быстро потянул вниз шнуры, занавес судорожно раздёрнулся, из зала пахнуло нагретой духотой, а на сцене толстый купец, оправив под рубахой затянутую поясом подушку и пошевелив мочальную бороду, сказал голосом Аркаши Кругликова:

— Дочери мои милые, дочери мои хорошие, дочери мои пригожие, еду я по своим купецким делам за тридевять земель, в тридевятое царство, в тридесятое государство…

Потом он стал спрашивать своих дочерей, каких гостинцев им привезти из заморских земель. Восьмиклассница Шура Филимонова, игравшая старшую дочь, попросила золотой венец с самоцветными камнями; Ася Цатурова, игравшая вторую, среднюю, дочку, выпросила себе туалет из восточного хрусталя… Пока они разговаривали с купцом, Володя глаз не спускал со стоявшей поодаль Светланы и всё время направлял на неё свой волшебный фонарь. Юлия Львовна несколько раз брала его за руку и тянула в сторону, чтобы он освещал и других купеческих дочек. Володя в знак согласия кивал ей головой, но тут же тихонько возвращал луч к меньшей дочке. А когда Светлана, то есть меньшая дочь, попросила себе лишь аленький цветочек, краше которого нет на всём белом свете, он направил на неё луч через розовую прозрачную бумагу, оставшуюся от прошлогодней ёлки. И всем показалось, как был уверен Володя, что Светлана сама стала похожа на аленький цветочек.

Спектакль был очень хлопотливым для Володи. Ему пришлось греметь железным ведром, изображая гром, трясти над головой конторскими счётами, бить ногой в пустой ящик, сводить вместе концы электрических проводов, чтобы получалась вспышка, и в то же время делать это так, чтобы не перегорели пробки. Даже обидно было порой, что приходится так хлопотать ради этого Славки Королькова, который подавал свои реплики из-за сцены, припав толстыми губами к большому картонному рупору, потому что добрый, честный купец, попав во дворец Чудища Морского, Зверя Лесного, не должен был видеть хозяина, а мог только слышать ужасный голос его. Зато, когда в чертогах Зверя появилась меньшая дочь — смелая прекрасная девушка, пожертвовавшая собой ради спасения отца, Володя дал полный свет на сцену, заиграл волшебным фонарём, вставляя и вынимая цветные бумажки, и тут же свободной рукой стал пускать из-за кулис на сцену раскрашенных бумажных голубей, изображавших райских птиц. Юлия Львовна должна была опять вмешаться и внести справедливость в распределение света и тени на сцене.

Зал замер от ужаса, когда впервые вылез на сцену обливавшийся потом под вывернутой овчиной Слава Корольков. Он был поистине ужасен! Вместо глаз у него горели две лампочки от карманного фонаря (батарейка была спрятана под маской). Войлочный хвост и длинные когти из проволоки дополняли это безобразие. Володя не жалел зелёного, фиолетового, тёмно-синего целлофана, чтобы освещением своим придать Чудищу ещё более отвратительный вид. Приближался центральный момент спектакля. Меньшая дочь стремилась вернуться во дворец великодушного Чудища, чтобы сдержать своё слово. А старшие сёстры, как вы помните, обманули её, перевели на час назад время, и она опоздала. Она вбежала на сцену тогда, когда, обхватив безобразными лапами аленький цветочек, там лежал уже бездыханный Зверь Лесной, Чудище Морское…

До чего же хороша была в этой сцене Светлана Смирнова! Она вбежала в приготовленный для неё Володей луч, такая лёгонькая вся, воздушная, словно сама возникла из света и роящихся в нём радужных пылинок. Она упала на колени, обняла тонкими руками безобразную голову Чудища, доброе сердце и славную душу которого успела полюбить, и звонким, как хрусталь, отозвавшимся во всех уголках зала голосом, от которого у Володи сразу запершило в горле, закричала:

— Ты встань, пробудись, мой сердечный друг! Я люблю тебя, как жениха желанного!..

И в эту минуту Володя вдруг почувствовал, что надо быть отъявленным негодяем, чтобы испортить такую сцену. Нельзя насмехаться над этими прекрасными словами, опоганить сказку глупой выходкой, осквернить то чудесное волнение, которое от слов меньшой купеческой дочери передалось и ему самому и всему залу, застывшему в мёртвой тишине. Сказка победила всех, и Володя не мог с ней бороться… И как только Слава Корольков под торжественный гром Володиного ведра и победный стук его ящика вскочил на сцене, сдирая с себя душную овчину, и предстал перед всеми в образе красавца королевича, Володя, открыв все заслонки в фонаре, дал на него полный свет.

А потом он без конца дёргал то за один, то за другой шнурок занавеса, сдвигая и раздвигая его, потому что зрители без конца вызывали участников спектакля. Взявшись за руки, они выходили кланяться. И Володя, уже никому не завидуя, восторженно раздирал надвое занавеси и тут же хватал свой фонарь, чтобы осветить кланявшуюся в зал счастливую, румяную Светлану. А зал всё хлопал и хлопал. Вывели за руки на сцену Юлию Львовну. Она поправляла белые волосы, моргала, когда Володя направлял на неё луч.

Из зала несли букеты. Была уже весна. Благоухали розы, сладостно пахла сирень. И все в этот вечер были счастливы.

Юлия Львовна, уставшая, но очень довольная, собрала Светланины вещи и уже выходила из школы, когда у подъезда в сумраке майского вечера к ней подошёл кто-то с огромным букетом сирени. Юлия Львовна со свету не сразу разглядела лицо подошедшего.

— Это ты, Дубинин?

Володя неуклюже держал букет в опущенной руке, цветами вниз, как веник.

— Вот… — проговорил он, — это от меня — вам.

— Светлана! — крикнула в темноту Юлия Львовна. — Иди сюда, Володя нам букет преподносит!

— Это от меня вам, Юлия Львовна, — настойчиво повторил Володя.

Юлия Львовна взяла у него огромный букет и зарылась лицом в душистую, влажную сирень.

— Какие чудесные цветы, Дубинин!

— Бывают и лучше, — баском сказал Володя и, помолчав немного, добавил: — Это я потому, что у меня новость хорошая сегодня, прямо хоть «ура» кричи, Юлия Львовна! Тут была одна строгая такая из гороно: она сказала, что меня за работу с «юасами» и за новую модель в Артек посылают. Как учиться кончим, так и поеду. Спокойной ночи вам!..