— Вот, значит, какие у нас были главные перелёты, — закончил свой рассказ Володя и строго оглядел сидевших перед ним малышей. — Потому что наши лётчики — лучшие из всех в мире, они — смелые соколы! Им ничего не страшно. И конструкторы — это которые выдумывают и строят новые самолёты — у нас тоже самые лучшие. Ну, я всё понятно рассказал?

— Всё понятно! — радостно заторопились малыши. — Ещё расскажи!..

— А раз всё понятно, так я вас сейчас буду вызывать… Ну, то есть спрашивать, кто что запомнил.

С этого года Володя, уже перешедший в шестой класс, выполняя пионерское поручение, проводил беседы с ребятами первого класса. Началось всё с того, что Володя как-то заступился на школьном дворе за маленького первоклассника, к которому приставал здоровенный парень из седьмого класса. Обидчик был на голову выше Володи, которому с ростом никак не везло: Володя всё ещё продолжал оставаться самым маленьким в классе. Но Володю, когда дело доходило до драки, рост не очень смущал. У него даже выработались особые приёмы, сообразно росту. Он обычно налетал снизу и так ловко подсекал высокого противника, что тот кубарем летел через него. Приём этот Володя разработал, испробовав его на терпеливом Жене Бычкове. Впрочем, до настоящей драки на этот раз дело не дошло. Услыхав, что малыш плачет и просит отдать отнятый у него красно-синий карандаш, Володя нагнал долговязого грабителя и сказал:

— И не совестно… у маленького?!

— Ты-то сам больно велик! — отвечал тот.

— Велик не велик, а на тебя хватит!

— Чего хватит?

— Да всего хватит. Ума, например.

Далее беседа шла в чисто парламентских выражениях.

— А известно тебе, что бывает с некоторыми, которые имеют привычку чужое хватать? — задал вопрос Володя.

— А я твоё брал? — не сдавался обидчик.

— Сейчас узнáешь, чьё брал.

— Отскочи, пока цел!.. Нет у меня желания с тобой связываться.

— Тогда отдай, что у маленького взял.

— А ты кто такой выискался? Короток ещё командовать!

— Короток, да до тебя достану. Не знаешь ещё, кто повыше!

— Ну на, померься: ты мне с головкой — по шею.

— Ну, значит, ровные.

— Как так — ровные? Я ж вон тебя на голову…

— А кто твою голову в расчёт брать станет? От неё толку-то никакого.

Тут далее последовало то, что обычно называется в газетах «бурная сцена в парламенте». Получив сверху «леща» по макушке, Володя успел ударить лбом под ложечку противника, отчего тот перегнулся разом в поясе, весь скрючился, а Володя, забежав сзади, ловко вскарабкался к нему на спину, колотя по шее и крича:

— Кузнец Вакула[7] на чёрте! Отдай, что взял, а то я на тебе домой поеду!

И, как ни вертелся тот, стараясь сбросить с себя Володю, как ни пытался он стукнуть его о стену, пришлось сдаться и отдать Володе отнятый карандаш.

— Ну и всё, — объявил Володя. — Можешь быть свободным. Только в следующий раз помни, что у меня такое слово: если сказал — значит, уж не отступлюсь.

Потом он вернулся к плакавшему малышу и вручил ему карандаш. Тот долго не мог успокоиться — очень уж велика была обида — и всё всхлипывал. Володя сел перед ним на корточки, раскрыл свою сумку, поискал в ней бумажку и, так как свободной не нашлось, вырвал, не думая о последствиях, листок из тетрадки. Быстро переворачивая в пальцах карандаш, он нарисовал малышу синее море, красный корабль, из труб которого валил синий дым, а над ним синий самолёт с красными звёздами на крыльях. И малыш, окончательно осчастливленный, пошёл домой, неся перед собой надетый на карандаш в виде флага этот дивный рисунок.

С того дня Володю стали окружать во дворе школы малыши, с восторгом разглядывая его, дивясь силе и смелости этого тоже на вид не очень большого, но, очевидно, уже умудрённого жизненным опытом мальчика. Володя охотно рисовал первоклассникам самолёты и корабли. Бумажные же голуби, которыми он одаривал малышей, побивали в первом классе все рекорды дальности полёта.

И кончилось тем, что председатель штаба пионерского отряда Светлана Смирнова, должно быть по наущению Юлии Львовны (так, по крайней мере, подозревал сам Володя), нагрузила пионера Дубинина культурно-шефской работой в первом классе. Так и было записано в протоколе сбора.

Сперва Володя и слышать об этом не хотел: «Что я, нянечка, что ли, им? Ну их, этих малят! Носы вытирать?.. О чём я говорить им стану? Модели они строить ещё не способны. Ну, назначили бы, в крайнем случае, по футболу тренировать их или плавать учить. Это я бы ещё — туда-сюда. А то — веди работу! Как её делать-то, эту культурно-шефскую?» Но потом с ним поговорила Юлия Львовна. А Юлия Львовна умела так говорить, что самые простые, обыкновенные вещи вдруг оказывались необыкновенно интересными, а самые сложные дела на поверку становились не такими уж трудными. Юлия Львовна посоветовала рассказать малышам о том, что интересует прежде всего самого Володю.

— Что же, я им буду про гражданскую войну, про Чапаева, что ли, рассказывать?

— Очень хорошо. Перечитаешь, что надо, и расскажешь.

— И про самолёты можно?

— И про самолёты.

— Они же ничего не поймут.

— А ты, когда такой был, разве ничего не понимал?

— Так тож я… Я же в их возрасте уже побывал везде.

— Ох, Дубинин, мало тебе, видно, попадало ещё!

— С меня хватит, Юлия Львовна.

— Нет, ещё добавить придётся.

Пошутить пошутили, а за дело пришлось браться серьёзно. Ребята задавали иной раз такие вопросы, что Володя попадал впросак. Поэтому он стал основательно готовиться к занятиям, чтобы не уронить перед малышами высокого звания шестиклассника. Сегодня он провёл беседу «Исторические перелёты советских лётчиков». Ребята слушали его хорошо. Володя держал малышей строго.

— Чтоб мне было тихо! — говаривал он и стучал указательным пальцем по столу. — Вы у меня смотрите! Я разгуливаться не дам. У меня главное — дисциплина. Понятно?

Он во всём старался подражать Юлии Львовне, ввёртывая словечки, слышанные от Ефима Леонтьевича, а иногда применял отцовские выражения.

— Ну, кто хочет рассказать, повторить или вопрос какой задать? — спросил он, кончив беседу о перелётах.

— Володя, я хотела спросить… — начала было маленькая первоклассница, но Володя остановил её.

— Что это за разговор — «я хотела»? На всякое хотенье есть терпенье. Желаешь спросить — подними руку. Спросят — отвечай.

— Можно, я спрошу? — проговорила та же девочка, подняв руку.

— Теперь спрашивай.

— А Чкалов, когда был маленький, хорошо учился?

Володя поглядел на неё строго, оправил куртку, сказал веско, совсем как отец:

— Учился хорошо. По всем предметам на «пять». Но по тому времени, конечно, поведение было у него иногда слабое, потому что не знал ещё дисциплины. Понятно тебе это? И вообще, когда про таких людей учишь, имей в виду: надо не их ошибки повторять, а изучать, как они их преодолели.

Володя прислушался сам к своему голосу. Ничего… Звучит совсем как у Юлии Львовны.

Малыши смотрели на Володю доверчиво и почти влюблённо. Им нравился этот старшеклассник, сам он не очень большой, но всё знающий и, должно быть, силы необыкновенной — иначе он побоялся бы отлупить того долговязого… Увлечённый назидательной беседой, Володя долго не замечал, что сбоку один паренёк всё время тянется вверх, подняв уже затёкшую руку. Наконец девочка, только что спрашивавшая его о Чкалове, опять вскинула руку вверх.

— Что? Опять у тебя вопрос?

— Нет, — сказала девочка, вставая, — я хочу сказать только, что Илюша Сыриков хочет вас спросить что-то. Он давно уже руку держит.

Тут только Володя заметил, что сидевший сбоку Илюша Сыриков не только поднял руку, но уже подпирает её под локоть другой рукой.

— Ну, спрашивай, Сыриков.

— Володя Дубинин, можно вас спросить? — сказал, робея, паренёк. — А вы тоже хорошо учились, когда были маленький?

— Это к делу не относится! — поспешно отрезал Володя, опасаясь, как бы разговор не перешёл к сегодняшнему дню. — Понял? Это — во-первых. А во-вторых, если хочешь знать, я в твоём возрасте круглый отличник был.

Все малыши с уважением поглядели на Володю.

— А мне сегодня тоже «отлично» поставили, — сообщил Сыриков.

— По какому предмету?

— По физкультуре… Мы приседания делали.

Володя поспешно сказал:

— Ну и хорошо!.. Вопросы ещё есть по самолётам?.. Нет вопросов? Ну, хватит на сегодня. Будьте здоровы, ребята!

— До свиданья!.. До свиданья, Володя Дубинин! Спасибо!.. Как ты интересно рассказывал! — наперебой благодарили малыши.

Володя поправил пионерский галстук на груди и вышел в коридор. За дверью стоял его вожатый — девятиклассник Жора Полищук. Володя смутился. Неприятно было, что вожатый слушал его поучения малышам. Но Жора, сам как будто несколько смущённый, сказал:

— Кончил?.. Как прошла беседа? По-моему, живо. Молодец, справляешься! Видишь, а хотел отвертеться.

Володя промолчал. Вожатый заглянул ему в лицо и продолжал:

— Ты знаешь, что тебя на заседании штаба отряда ждут?

— Меня? — удивился Володя.

— Разве тебе не передавали? Как же это так?.. Ты Валю видел?.. Ну, если не знаешь, так я тебе сообщаю. Тебя вызывают на заседание штаба. Все собрались, ждут, дело за тобой.

…Солнце, готовясь сесть за склон Митридата, слало в класс свои прощальные низкие лучи. Яркие оранжевые прямоугольники, расчерченные тенями от переплётов оконных рам, горели на светлой стене класса. За столом сидела Светлана Смирнова — председательница штаба отряда. На ней было тёмное клетчатое платье, из которого она немножко уже выросла, отчего руки и ноги казались чересчур длинными. Золотистые косы она теперь носила уложенными вокруг головы, и от этого голова казалась крупнее, зато шея, вокруг которой был повязан красный галстук, выглядела такой тоненькой…

Члены штаба восседали на передних партах. Володя вошёл и отсалютовал. Ему отвечали также вскинутыми вверх над головой ладонями. Он заметил, что некоторые члены штаба посматривают на него с недобрым любопытством, а другие, наоборот, отводят взоры, едва только он посмотрит на них.

Вожатый Жора Полищук зашёл за спину сидевшей Светланы, что-то шепнул ей на ходу, чуть наклонившись, и, отойдя к стене, прислонился к ней, заложив назад руки.

— Ну, начнём, — сказала Светлана и встала. — Заседание штаба отряда шестого класса «А» считаю открытым. На повестке один вопрос: об успеваемости пионеров нашего класса.

Володя насторожился.

— Что мы тут имеем? — продолжала Светлана Смирнова, не глядя на Володю. — Мы имеем тут недопустимое явление… со стороны отдельных наших активных пионеров. И прежде всего — со стороны Дубинина Володи.

— Здорóво живёшь! — воскликнул Володя. — Значит, всё дело во мне?

— Дубинин, ты получишь слово и тогда всё скажешь. А сейчас я тебе слова не даю. Почему я так сказала, что прежде всего со стороны Дубинина? Потому что, ребята, у него большие способности. Это все учителя говорят. Он, когда захочет, может быть лучше всех. У него стало по дисциплине лучше, а зато по многим предметам мы у него имеем, то есть он сам имеет, отставание. Потому что он чересчур сильно увлекающийся. За что берётся — у него получается. А потом он начинает чем-нибудь другим интересоваться, а это уже бросает. Потому что нет, мама говорит, усидчивости.

— То, что твоя мама говорит, я и без тебя знаю, — подал реплику с места Володя.

Но Светлана не удостоила его ответом и продолжала:

— И вот теперь чтó мы имеем? Наш класс всегда по успеваемости шёл впереди. А теперь мы где? Конечно, тут дело не в одном Дубинине… Я так не говорю совсем. Но он имеет на других влияние. Он один из активных самых… А в последнее время сам становится отстающий и тянет назад других. Особенно это относится к русскому языку. Кто хуже всех написал сочинение в прошлый раз?

— Это только в смысле ошибок, — запротестовал, вскакивая, Володя, — а по смыслу, Юлия Львовна сказала, верно написано.

— А ошибки — это что? Уже не считаются? Ты три грамматические ошибки сделал, а работа пошла в гороно, и ты опозорил весь класс.

Все смотрели на Дубинина. Володя покраснел. Он почесал подбородок о плечо, тихо буркнул про себя:

— Я не виноват, что у меня в голове грамматика за смыслом не поспевает.

Как хорошо, что не видели его сейчас малыши, перед которыми он пять минут назад так уверенно разглагольствовал об ошибках знаменитых людей и их исправлении!

Жора Полищук оттолкнулся ладонями заложенных за спину рук от стены и медленно подошёл к стулу, за которым сидела Светлана.

— Это ты сказал очень правильно, — заметил он Володе. — Смысла у тебя действительно в голове хватает. Но для того ты сейчас и проходишь грамматику, синтаксис, чтобы этот смысл мог толково передать другим, правильно выразить словами.

— Знаю. «Предложение есть мысль, выраженная словами». Проходили в третьем классе, — проворчал Володя. Ему пришла в голову забавная мысль. Вот сейчас Жора так хорошо и красиво говорит ему и другим пионерам об учении. А несколько минут назад он, Володя, поучал малышей. Кто знает… может быть, вечером на комсомольском собрании попадёт самому Жоре за недостаточную успеваемость?.. Вот смешно было бы! И, осмелев, он поднял руку:

— У меня вопрос — можно?.. Я хочу спросить Жору: а как у него у самого с успеваемостью?

Тут наступила очередь смутиться вожатому.

— Это не имеет абсолютно никакого отношения к вопросу! — рассердилась Светлана.

— Ну и моя успеваемость не имеет никакого отношения к пионерской работе, если на то пошло, — сказал Володя. — Поручение от штаба я выполняю, замечаний не было. А ошибки мне в тетрадке Юлия Львовна подчеркнула. И хватит!

Жора Полищук положил руку на стол, покачал головой:

— Ты говоришь, Дубинин, «если на то пошло». Нет, у нас на то не пойдёт. Дубинин, вероятно, думает, что ловко поймал меня. Здóрово, мол, вожатого срезал, деваться некуда, к стене припёр. Эх ты, Дубинин, Дубинин, а ещё активный пионер, передовиком считаешься! Беседы проводишь с маленькими…

— Он наш авторитет подрывает, — пожаловалась Светлана.

— Да нет, — вожатый поморщился, — ты не думай, Смирнова, что я за авторитет боюсь. Правда прежде всего должна быть. Тебе, Дубинин, интересно выяснить мою успеваемость? Изволь. Да, не скрою, могла бы тоже быть лучше. Но по сравнению с началом года я сильно подтянулся, у меня теперь только по одному предмету «посредственно», два «хорошо», а всё остальное — «отлично». И будь покоен, Дубинин, и это «посредственно» я скоро минимум на «хорошо» исправлю. Ты не думай, что отметки — это одно, а пионерское дело — другое. Знаешь, как меня на нашем комсомольском собрании прочёсывали, когда я поотстал? Сразу предупредили, что живенько меня освободят от вас и не буду я больше вожатым. Думаешь, это приятная перспектива? Это — позор. И я взялся за дело. А сейчас я тоже предлагаю решить так: если Дубинин по русскому не подтянется, освободить его от занятий с младшими. Значит, он не справляется, ему времени не хватает. А если и после этого не возьмётся за ум и будет ещё доказывать, что успеваемость пионера — это только его личное дело, достоин ли такой способный парень, не желающий заниматься в полную свою силу, считаться настоящим пионером?

Володя вскочил:

— Ну, знаешь, Жора!.. Это уж ты… Я понимаю, если бы я что-нибудь такое… — Володя обеими руками затянул галстук и замотал головой. — Ты так не можешь говорить!

— Там видно будет, могу я говорить или не могу, — ответил Жора. — Вообще, я ведь только предлагаю, — это как штаб решит. Но от занятий с маленькими я бы уже сейчас решил его освободить.

— Слышишь, Володя? — спросила Светлана. — Как ты сам считаешь?

— Дайте мне срок, — сдался Володя, — а потом решайте.

— Ух ты несчастный! — внезапно набросилась на него Светлана, сжимая худенькие кулаки: она нечаянно сорвалась с начальнического тона — так разозлил её вдруг Володя. — Вот уж правда несчастный!

— Почему это я несчастный, спрашивается?

— Да потому, что всегда из-за тебя что-нибудь выходит! Грамматику до сих пор выучить не можешь!

— Ну насчёт того, кто несчастный, так это ещё посмотрим. Назначьте срок! Какой постановите — за такой и выучу всё.

Светлана посовещалась негромко с членами штаба и повернулась к Володе:

— Месяца тебе хватит?

— Смотря на что.

— Ну, чтобы ты согласования выучил, повторил пройденное, окончания все знал.

— За глаза хватит.

— Тогда мы так и запишем. Ну, смотри только, Дубинин, ты штабу слово дал!

— А где это было записано, чтобы я слово дал да отступился? — гордо заявил Володя. — А с малятами можно заниматься?

— По-моему, пускай пока занимается, — решила Светлана, обращаясь к членам штаба.

— У меня есть ещё одно предложение по этому вопросу, — сказал вожатый. — Кто-нибудь должен проверять Дубинина и, если надо, помогать. За кем запишем? Может быть, ты сама возьмёшься, Светлана? Тебе и Юлия Львовна в случае чего поможет, направит как надо.

— Я? — Светлана высоко вскинула брови.

— Она? — спросил, привставая, Володя. — Ну уж нет, спасибо!

— Да уж, пожалуйста… — проговорила Светлана.

— Обойдусь и один!.. — заупрямился Володя.

— Напрасно, напрасно отказываешься от товарищеской помощи, не годится так пионеру! — сказал вожатый. — А я бы всё-таки записал это за Светланой.

Светлана смотрела в упор на Володю. По тоненькой шее её расползалось розовое пятно, потом стали краснеть уши, и вот вся она залилась нежной розовой краской до самых волос. Она досадливо встряхнулась и сказала:

— Если Дубинин не будет против — пожалуйста, как штаб решит. Мне совершенно безразлично.

По дороге домой дурное настроение Володи постепенно прошло. Он шёл, размахивая сумкой, проводя ею по перекладинам попадавшихся на пути палисадников, чтобы она отбивала барабанную дробь, и, насвистывая, прикидывал в уме, как ему теперь надо распределить время, чтобы успеть и в «ЮАС» сходить, и с малятами позаниматься, и согласования выучить. То, что он за месяц успеет подтянуться, не вызывало у него никаких сомнений. «Захочу — и сделаю, раз обещал — точка», — думал он.

Ещё в сенях у лестницы он почуял запах крепкого трубочного табака. Значит, отец был уже дома. Он не ожидал, что отец вернётся сегодня из рейса. А вот и Бобик выполз из чулана под лестницей. Только вид у него был такой, будто ему только что крепко влетело. Он издали робко помахал хвостом, а когда Володя протянул руку, чтобы погладить его, припал к земле и быстро отскочил. Он даже тихонько взвизгнул, словно Володя замахнулся на него.

— Ты чтó это, Бобик? Чего испугался?

Володя посвистел, подзывая Бобика, взбежал по лестнице, постучался в дверь. Ему открыла мать.

— Мама, дай какой-нибудь мосольчик, я Бобику кину, — заговорил Володя и стал снова подсвистывать собаку.

— Тихо ты, без свиста, пожалуйста! — вполголоса остановила мать. — И не приваживай сейчас собаку. Гавкает тут, вертится… Не до неё!

Мать закрыла дверь, пропустив в комнату Володю, и сказала еле слышно:

— Беда у нас, Володенька… Папу…

Она одной рукой закрыла лицо, другой рванула подол фартука и закусила край его зубами.

Володя, чувствуя, как что-то тяжёлое и холодное накатывается ему на сердце, широко раскрытыми глазами посмотрел на мать, боясь спросить её, что произошло.

— В зале он, — шепнула, всхлипывая, мать.

Володя почти бегом, стараясь не шуметь, бросился в залу. Он увидел там отца, который сидел у окна и держал в откинутой руке трубку. Он сидел спиной к Володе, и всё — неподвижность его, непривычная сутулость широкой спины, какая-то оцепенелость всей фигуры, погасшая трубка в опущенной руке, — всё это говорило Володе о том, что произошло несчастье. Чуточку поодаль, лицом к отцу, сидела на стуле Валя. Сложенные вместе ладони её рук были втиснуты меж колен. Она сидела наклонившись, опустив плечи, и не сводила красных глаз с отца. Услышав, что входит Володя, сестра приложила палец к губам, поднялась и пошла навстречу брату. Она схватила Володю за руку и вывела за дверь.

— Папу с работы сняли, — с трудом выговорила она.

Она ждала, должно быть, что Володя, услышав такую весть, ахнет, ужаснётся, кинется расспрашивать. Но у него только лицо стало серым, как ракушечник, словно помертвело, да и без того огромные глаза медленно расширились в горестном изумлении.

Сестра повторила:

— Из партии могут исключить. Понял ты?

Володя всё молчал. Он медленно усваивал то, что сказала сестра. Он слышал её слова, понимал их значение — каждое в отдельности, но смысл услышанного, вот то самое, про что сказано в грамматике — «мысль, выраженная словами», ещё не проник в его сознание. Тогда сестра шёпотом рассказала ему, что отец как-то дал рекомендацию в партию и на работу одному моряку, который плавал прежде на «Красине», где Никифор Семёнович был помполитом, а человек этот оказался ненадёжным. Он запустил корабль, имел уже две аварии, а на днях совершил совсем уже непростительный для всякого честного моряка поступок: вышел пьяным на вахту и разбил судно о скалы. Пострадало несколько моряков, погибло много ценного груза.

А отец ручался за него и как за коммуниста, и как за работника. И вот теперь того моряка будут судить, а отца временно отстранили от службы.

— Ты бы пошёл к папе-то, — тихонько посоветовала подошедшая Евдокия Тимофеевна. — А то он третий час вот так сидит, ни с кем ни слова. А как пришёл, как сказал мне всё, да и говорит: «Ох, Вовке это узнать просто будет убийство!» Он ещё за тебя болеет.

И Володе стало страшней всего то, что отцу стыдно, тяжело сказать о происшедшем ему, сыну. Он решительно подошёл к отцу. Никифор Семёнович медленно повернул к нему своё большое, красивое, сейчас словно погружённое в сумрак лицо. Он поднял руку с потухшей трубкой, улыбнулся бледной, виноватой улыбкой и уронил снова руку вниз.

— Вот, Вова… Слышал? — проговорил он глухо, неловко усмехнувшись и как бы извиняясь перед сыном, что доставляет ему такую неприятность. — Такая, брат, незадача…

— Мне уж Валя сказала, — отвечал Володя.

Оба помолчали.

— Видишь, как оно бывает, — продолжал отец. — Понадеялся вот на человека, а он…

Никифор Семёнович повёл рукой и опять уставился в окно.

Сердце Володи царапала и сосала нестерпимая жалость. Никогда в жизни не видел он отца таким. Самое страшное было именно в том, что отец, которого Володя считал самым сильным, несокрушимым, образцовым, отец, которым он так гордился, чьей боевой молодости он завидовал, отец, всегда и во всём бывший его первой опорой, — вдруг попал в такую беду. Ужас, испытанный при этой мысли мальчиком, был, вероятно, подобен тому чувству потерянности, которое ощущают люди при землетрясении, когда земля — самое устойчивое и надёжное из всего, что есть, основа основ — вдруг начинает колебаться, терять устойчивость и отказывается быть опорой для всего движимого и недвижимого. И всё проваливается…

— Папа, — попытался утешить Володя, — ведь ты же всё равно будешь за всё это стоять… ну, бороться, в общем… Папа, у тебя ведь только партбилета не будет, ну, удостоверения… а ты сам будешь коммунист.

— Коммунист не может быть так, сам по себе, — отвечал отец. — Глупый ты ещё! Тут у человека, пойми, сила оттого, что он с такими же ещё, как сам он, в одно целое входит. А это целое — огромное, могучее — и есть, сынок, партия. А сам по себе что же? Один в поле не воин. Я, Владимир, с первого года Советской власти в партии. В партии человеком стал. В партии учился. Партия меня в люди вывела. Ну чтó я такое буду без партии? Ровным счётом ничего.

— А как же беспартийные? — спросил Володя. — Ведь есть же которые не в партии, а ведь тоже и в гражданской участвовали, и работают хорошо.

— Так кто ж, чудак, с этим спорит! Не про то ж разговор! — Отец устало повернулся к Володе. — Люди работают и великие дела творят — не все обязательно в партии. Но партия — это те, кто впереди. Это — гвардия народа. Партия — это всему народу головной отряд. И быть в его рядах — великая честь, сынок. Её заслужить надо. А я вот как будто и заслужил эту честь, да поручился словом большевика и честью партийной за негодного, на поверку, человека и сам через то доверие партии могу потерять.

— Папа, а если исключат, это уж насовсем? — спросил Володя.

— Нет, это уж брось! Не такие мы с тобой, брат, чтобы так сразу насовсем нас вычёркивать. Мы, брат, Дубинины. Меня так, резинкой с листа, не сотрёшь!

— Конечно, папа! — обрадовался Володя. — Помнишь, в каменоломне-то написано «Н. Дубинин». Сколько лет, и то с камня не стёрли.

— Вот верно, Вовка, это ты мне хорошо напомнил. Спасибо тебе! Моя фамилия, конечно, не столь уж знаменитая, чтобы гремела, да люди добрые её не хаяли. Я кровью своей в те партийные списки в восемнадцатом году фамилию свою вписал, Вовка. Ясно тебе, в каком смысле?.. Вот. И в камень я её врубил с честью, и в бортовые журналы я её вписывал без позора. А теперь что же? Нет, Вова, будет наша фамилия на должном месте. Ещё посмотрим, что партийный комитет скажет. А не то ещё и в горком пойду. Так тоже, сразу, нельзя… Хоть и виноват я, не спорю, но тоже так уж чересчур… Ну, выговор заслужил, и спорить не стану. А из рядов вон — это уж извини. Я, в случае чего, в Москву поеду и правду найду…

Он уже давно ходил по комнате, трубка в его руке дымила, а Володя стоял и поворачивал голову вслед за отцом то влево, то вправо, сосредоточенно следя за ним. И у мальчика постепенно проходило давешнее тяжёлое чувство, когда ему казалось, будто какая-то могучая и неумолимая, строго шагающая людская громада, в рядах которой шёл отец, продолжает двигаться своей дорогой, а отец отстал… Нет, отец ещё зашагает в ногу со всеми!

Но отец, короткое возбуждение которого спало так же внезапно, как и возникло, вдруг замолчал и опять посмотрел на Володю тяжёлым, полным боли и смущения взглядом.

— Да, Владимир, не пожелаю я тебе когда-нибудь испытать такое. Береги своё слово. Даром не бросайся им ни за себя, ни за других. А если будешь коммунистом, ещё в сто раз пуще береги. Это большое дело — слово коммуниста…

Он подошёл к Володе вплотную, вздохнул тяжело, как от боли, зажмурился, взял Володю обеими руками за локти:

— А сдаваться не будем. Верно, Владимир? Дубинины мы ещё или нет?

— Дубинины, папа.

— Ну, значит, так пока и решаем.

Потом Никифор Семёнович пошёл с матерью к одному из своих товарищей посоветоваться, как лучше действовать. Володя остался один с Валентиной. Алевтина Марковна несколько раз выходила из своей комнаты и громко сочувственно вздыхала у дверей в залу, давая знать, что она в курсе дела и не прочь посудачить на эту тему. Володя встал и закрыл дверь перед самым её носом.

— Прелестное обращение! — донеслось из-за двери. — Сынок в папашу!..

Володя почувствовал, как у него жарко загорелось всё лицо, он хотел что-то крикнуть соседке, но посмотрел на сестру, сдержался и молча пошёл к своему столу. Там он стал машинально перебирать свои книжки и тетради. Сестра подошла к нему и спросила, правда ли, что его сегодня вызывали на заседание штаба отряда.

— Ну, правда, — неохотно отозвался Володя. — А тебе уже заранее ваш Полищук наговорил? Ну ничего, я его сегодня осадил.

— Как же ты его осадил?

— А я ему насчёт успеваемости его собственной тоже намёк сделал. Он так сразу и сел.

— Всё-таки цыплёнок ты ещё, Вовка! Верно зовут тебя: Вовка-птенчик. Чем же ты его осадил, когда у Жорки уже почти кругом «отлично», он у нас один из лучших сейчас в классе.

— Ну да?.. — недоверчиво протянул Володя.

— А ты и не знал? Ну, оставим его. Ты мне лучше скажи: подтягиваться думаешь?

Володя задумался, посопел, потёрся щекой о плечо.

— Я, Валя, сперва собрался, даже слово ребятам дал. Но сейчас как-то мне уже стало всё равно. Раз уж с папой так…

— Эх, Вовка, Вовка!.. — Валя почувствовала вдруг себя совсем взрослой. — Уши вянут слушать, что ты говоришь! Сейчас, наоборот, нам надо обоим подтянуться. У отца с матерью и так переживаний хватает.

— Да я бы начал подтягиваться… Только они ко мне хотят Светлану Смирнову прикрепить. Это потом все ребята задразнят.

— Ну и пусть их дразнят. А что за ошибки дразнят — это лучше? Вовка, а ты бы показал мне, в чём ты там отстаёшь…

В другое время Володя бы пренебрежительно хмыкнул, посоветовал бы сестре не совать нос куда не надо, но сегодня он доверчиво вынул из сумки тетрадку, показал ошибки в письменной и сам попросил рассказать про согласование окончаний. И они сидели допоздна плечом к плечу, сдвинув стулья, склонившись над учебником, и Володя, смирив свою гордыню, терпеливо повторял правила, как того требовала сестра.

На другой день в школе после уроков, когда Володя уже собрался домой, его остановила Юлия Львовна.

— Я слышала, неприятности у твоего отца? — спросила она. — Тебе, верно, сейчас трудно, Дубинин. Может быть, мне тебя некоторое время не вызывать? Я почти не сомневаюсь, что у отца в конце концов уладится. Он такой человек, сколько сделал… Это все учтут… Так как же, Дубинин?

— Спасибо, Юлия Львовна, только это не надо… Вы меня, как всегда, вызывайте. Я дал слово, что выправлюсь, а вы знаете…

— Знаю, знаю: Дубинин дал слово — Дубинин не отступится. Ну, верю, верю. А ты бы к нам приходил, ведь, по-моему, штаб дал пионерское поручение Светлане тебя проверять, а?..

— Вот немножко выучу, тогда пусть проверяет, — отвечал Володя.

И на следующей неделе Володя попросил Светлану Смирнову остаться в классе после уроков, чтобы спросить его по русскому языку. Они сидели вдвоём в шестом классе, где с чёрной доски ещё не были стёрты параллелограммы, оставшиеся после урока геометрии, и свисала влажная тряпка, ещё не успевшая высохнуть, а на отдушнике болтался бумажный чёртик.

Светлана села за учительский стол, а Володя устроился на пюпитре передней парты и обхватил колени руками.

— Ну, о чём тебя спрашивать? — спросила Светлана.

— Спрашивай по всему разделу, — предложил Володя.

— Ну, ладно, смотри, Дубинин! Если по всему, так скажи мне…

Несколько минут подряд она гоняла его по всему злополучному разделу грамматики. Володя отвечал без запинки, насмешливо поглядывая на серьёзничавшую председательницу штаба.

— Вот видишь, какой ты способный, Дубинин, — сказала наконец Светлана. — Если бы ты не был такой баловной, так из тебя бы первый отличник вышел.

И где же было Светлане догадаться, что её нерадивый подшефник всё это время не сидел без дела! Ещё в прошлую субботу он уехал с ночёвкой в Старый Карантин к своему верному другу Ване Гриценко. На этот раз Володя должен был перебороть свой нрав и держался с непривычным для него смирением. Ваня сразу заметил перемену в своём младшем дружке.

— Ты чтó такой приехал?.. Живот, что ли, болит? Пошли в лапту играть, пока но стемнело. Чур, только я подавалой буду.

— Не за лаптой я к тебе, Ваня, приехал, — проговорил Володя, глядя в сторону. — А вот можешь ты меня, если друг по-настоящему, подогнать?

— Куда подогнать?

— Ну, по занятиям. У меня согласования там не получаются… На отряде уже прорабатывали. И я дал слово, что подгоню. А мне Светланку приставили. Знаешь, Смирнова? Она у нас председательница штаба.

— С нянькой, значит, поздравляю тебя! — съязвил, не выдержав, Ваня.

У Володи сжались кулаки.

— Слушай, Ванька, если ты так будешь, тогда лучше сразу прощай! Я ведь к тебе, кажется, как к человеку приехал. Мне самому неохота, чтобы она о себе много понимала: вот, мол, какая я, подтянула Дубинина. А ты мне лучше помоги, я тогда сразу и слово выполню, и ей покажу, что мы и сами с усами. Понятно тебе? Я уж сам кое-что подучил. А ты меня проверь.

Ваня поглядел в окошко, за которым слышались голоса старокарантинских ребят, собравшихся играть в лапту, потом посмотрел на Володю. Ему понравилось, что Володя, всегда державшийся независимо, сегодня присмирел и разговаривает с ним почтительно. Признал-таки, видно, старшего. Всё же он решил проверить Володю.

— Ладно, если просишь, идёт, — сказал он снисходительно. — Только одно имей в виду: я насчёт занятий строгий. Я уж тебя погоняю! Ты у меня вспотеешь. Так, чур, не отступать. Ну? Книжку захватил для занятий?.. То-то. Давай сюда. Показывай, где вы тут проходите? Что тут непонятно? Это, что ли?..

Оба сели к столу.

— Руки со стола прими! — продолжал Ваня ещё более сурово. — И кошку под столом оставь в покое. Нечего посторонними предметами заниматься.

— Кошка, кстати, не предмет. Она — одушевлённое, — ехидно заметил Володя.

— А если ты сам такой уж учёный, так сам и занимайся! — рассердился Ваня и захлопнул учебник.

Пришлось Володе клясться, что он совсем не учёный и, ей-богу, больше ни одного замечания в жизни себе не позволит. Ваня смягчился и снова раскрыл книгу.

— Ну, читай, вот с этого места. Это совсем же лёгкое. Мы это в прошлом году за один урок всё поняли и усвоили. Эх, голова! Ну, убери руки, сиди и не качайся.

Володя послушно убрал руки со стола. Он старался сидеть не качаясь и отгонял ногой кошку. Он по пяти раз читал каждый параграф правил. Он всё решил стерпеть на этот раз, но выучить согласования, чтобы Светлана не могла гордиться перед ним и считать, будто всё зависит только от неё. Нет, лучше уж стерпеть всё здесь, от Ваньки, которому он потом, когда нагонит класс, отплатит за каждый выученный параграф!..

Весь субботний вечер и половину воскресенья приятели занимались. Ваня, которому занятия самому давались не так уж легко, заставил назубок выучить Володю все правила, все окончания. Дядя Гриценко и тётя Нюша в тот день не могли надивиться на обоих приятелей: экое прилежание на них напало!..

И вот теперь, спустя неделю, Володя пожинал сладкие плоды учения, корни которых, как известно, всегда горьки. Светлана была очень довольна им.

— Как ты хорошо успеваешь и быстро схватываешь! — дивилась она.

Но Володя как-то быстро сгас.

— Ты почему в субботу с нашими ребятами в футбол не играл? — спросила Светлана.

— Так, неохота было… Мне не до футбола сейчас.

— Смотри ты, какой занятой человек стал! А я тебя то и дело вижу, как ты с отцом гуляешь, а впереди собачонка ваша. У тебя что, Дубинин, отец уже не плавает в море?

Володя вскинул на неё глаза, полные такого отчаянного и горького смятения, что она разом поняла: коснулась такого, что и словом тронуть больно…

— А ты разве не знаешь? — проговорил наконец Володя. — Тебе Юлия Львовна ничего не говорила?

— Нет, а что?

— У меня отец сейчас не работает… Ну, временно, конечно, — поспешил он добавить. — Вот он за человека одного поручился, а тот его подвёл. Эх, дал бы я тому человеку!.. Я бы этого дядьку, попадись он мне только!..

— Ой, ты меня извини, Дубинин! Я про то не знала ничего…

Она стояла перед ним, теребя кончики галстука. Она была выше Володи ростом, но сейчас он сидел на парте и не чувствовал этого унизительного, как ему казалось, своего недостатка. И только теперь Светлана увидела, как похудел за последнюю неделю Дубинин, какая тень лежала у него под глазами, которые казались теперь ещё больше.

— Я с ним нарочно хожу, понимаешь? — уже доверчиво сказал Володя. — Мы с ним ходим, я ему про Митридат рассказываю, всякие случаи из древней истории. А Бобик… Вот, знаешь, Смирнова, до чего, понимаешь, умный пёс! Он отца всё к морю утянуть хочет. Утром прибежит, гавкнет и на лестницу его зовёт. А как мы выйдем с папой, так он прямо вперёд к морю несётся. Потом оглянется и стоит, ждёт нас. Как увидит, что сейчас нам к морю уже не к чему, так он назад к нам. И всё гавкает, скулит… Отец прямо ещё хуже расстраивается…

— Тяжело ему, наверное, папе твоему? — посочувствовала Светлана.

— Ещё бы не тяжело. Я вот… когда на штабе, помнишь, Жора сказал насчёт меня, что вопрос поставит, какой я пионер, так во мне всё аж на дыбки встало. А тут человек всю жизнь в партии был — и вдруг… Только ты, пожалуйста, не сомневайся, Смирнова, мы с отцом — Дубинины, нас так, резинкой, не сотрёшь!

— Конечно, Дубинин, только ты уж смотри: я ведь тогда, когда ты со штаба ушёл, тоже за тебя поручилась. Вот тебя с маленькими и оставили заниматься. Так уж смотри, не подведи, ладно?

— Будь спокойна, Смирнова, — сказал Володя. — Спасибо тебе, что поручилась, не пожалеешь.

Они теперь частенько оставались в классе после уроков. Иногда заходила сюда Юлия Львовна, спрашивала, как идёт дело, но в занятия не вмешивалась. Заглядывал в класс Жора Полищук, похваливал обоих. По субботам Володя занимался, как и прежде, с малышами. Всё шло как будто своим порядком, но ребята видели, что Володя худеет. Не было в нём и прежнего веселья. Он забросил занятия в «ЮАС», отказался от места левого края в футбольной команде; вообще, как говорили в школе, не тот уже нынче стал Дубинин.

Дело Никифора Семёновича перешло в портовый комитет партии, и Володя каждый день, придя из школы, едва ему открывали дверь, спрашивал:

— Ну как? Решения ещё нет?

Ему больно было видеть, как томится от невольного бездействия отец, которого он всегда привык видеть чем-нибудь занятым: он либо ремонтировал мебель, мастерил что-нибудь по хозяйству, либо читал, делая выписки в толстую тетрадь, которую запирал затем в стол. А теперь он мог часами неподвижно просиживать у окна в зале, с потухшей трубкой.

— Пошёл бы погулять хоть, — уговаривала мать.

Вдвоём с Володей отец ходил по улицам, где пронзительный норд-ост гнал промёрзшие листья, забившиеся в каменные водостоки, свистел в проводах, шуршал оторванными афишами кино. Бобик бежал впереди, обнюхивая выбеленные стволы акаций, отфыркиваясь. Хвост его был сдут набок ветром, но на каждом перекрёстке, откуда открывалась дорога к морю, Бобик поворачивался выжидательно и замирал, дрожа, посматривая, не пойдёт ли наконец хозяин по знакомой улице к порту.

Но хозяин глядел в другую сторону и шёл мимо перекрёстка.

— Папа, тебя обязательно должны восстановить на работе, — подбадривал отца Володя. — Я просто уверен, только ты действуй.

— Я действую, действую, сынок.

Приходили к отцу его старые товарищи — моряки, закрывались с ним в зале, шуршали какими-то бумагами, много курили.

Как долго тянулось это холодное и печальное время! Володя уже подумывал, не начать ли ему действовать самому. У него даже появился план — написать письмо в Москву, рассказать там всё про отца, про то, как он сражался в каменоломнях, как сохранилась там на камне его фамилия, как плавал он по всем морям под красным флагом. Но он решил немного повременить с этим письмом. Во-первых, надо было обождать, что скажет партийный комитет… А во-вторых, если уж честно говорить, Володя побаивался, как бы в таком длинном письме не оказалось столько ошибок, что он опозорит не только себя, но и Светлану Смирнову, и Юлию Львовну, и всю свою пионерскую организацию, и город Керчь. Поэтому он терпеливо занимался — и дома, сам, и со Светланой, после уроков.

И дело при его способностях и памяти шло, конечно, на лад.

Вскоре была назначена контрольная письменная по русскому языку. Неизвестно, кто больше волновался — Володя или его общественная репетиторша, Светлана Смирнова. И когда Юлия Львовна, мерно ступая по классу, держа перед собой на вытянутой руке, далеко от своих зорких глаз книгу, стала диктовать: «Как упоителен, как роскошен летний день в Малороссии!» — Светлана, позабыв обо всех своих строгих пионерских правилах и дочерних чувствах, стала тоненьким пальцем показывать Володе, что в конце фразы надо поставить восклицательный знак. И он поставил. Он писал старательно, слегка прикусив от рвения язык, тщательно обмакивая и вытирая о край чернильницы перо, как воробей клюв… На свою усовершенствованную автоматическую самописку самой новейшей собственной конструкции Володя на этот раз не понадеялся.

Иногда в затруднительные минуты он поглядывал на Светлану Смирнову, которая делала ему какие-то непонятные знаки насчёт пунктуации, но тут вмешивалась Юлия Львовна: «Светлана, что это за азбука для глухонемых?» Девчонки прыскали, мальчишки хмыкали в кулак, а бедная Светлана заливалась краской от белого воротничка до корней золотистых волос.

Прошло ещё несколько дней; наконец Юлия Львовна пришла в класс со стопочкой тетрадок и принялась раздавать их, вызывая ребят по очереди. Тут и выяснилось, что Володя Дубинин написал контрольную письменную лишь с двумя небольшими ошибками и получил «хорошо».

Он спешил домой, радуясь, что сможет этим немножко развлечь отца, который последние дни опять совсем затосковал. Дóма ему сказали, что отца вызвали в партком.

Никифора Семёновича ждали к обеду. Все не садились, прислушиваясь, не идёт ли он. Потом мать кое-как уговорила Валентину и Володю поесть. Володя, наскоро пообедав, побежал в порт. У дверей парткома к нему с радостным визгом бросился Бобик, терпеливо поджидавший там своего хозяина. Володя постоял немного, основательно продрог и вернулся домой. Бобик же остался, как ни звал его Володя.

Уже поздно вечером ступеньки лестницы заскрипели и загрохотали под тяжёлыми шагами отца. Прежде чем он успел вставить ключ в дверной замок, ему уже открыли дверь, распахнули её. Отец вошёл, обхватив рукой мать за плечи, увлекая её за собой, прошагал сходу вглубь комнаты, остановился — и усталая, счастливая улыбка, светлая и широкая, какой давно уже не видывал у отца Володя, засияла на его лице. Он сунул руку за пазуху, осторожно извлёк маленькую красную книжечку, высоко поднял её над головой.

— Вот! — сказал он. — Был, есть и навеки будет со мной!

Он опустил руку, держа на раскрытой ладони партбилет. И все склонились над его рукой, словно впервые видя это маленькое скромное удостоверение, которое означало, что человек, владеющий им, принадлежит к доблестной гвардии великого народа, с мудрой дерзновенностью перестраивающего мир заново, к передовому, самому головному отряду освобождающегося человечества, — то есть состоит членом Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков).

Валентина, завизжав, кинулась на шею к отцу, целуя его. Мать припала к его плечу. А Володя… Володя, чувствуя, что сейчас с ним случится что-то очень ему несвойственное, что он сейчас просто-напросто расплачется, вдруг схватил большую, ставшую снова сильной руку отца и стал жадно целовать, целовать её возле того места, где был вытатуирован маленький синий якорь.

До поздней ночи не ложились в этот день у Дубининых. Отец снова и снова принимался рассказывать, как его спрашивали в парткоме; как другие товарищи говорили о его беспорочной работе, как выяснилось, что тот человек, который подвёл отца, стал таким плохим только за последний месяц, после перенесённого горя — у него умер сынишка, а до того времени был неплохим работником. Конечно, Никифору Семёновичу Дубинину как помполиту корабля надо было и раньше видеть, что человек этот нетвёрдый, но всё же дурного за ним прежде не водилось. И портовый комитет партии счёл нужным вернуть товарища Дубинина на работу, хотя и записал ему выговор.

Совсем уже ночью, когда Володя наконец лёг, отец подошёл к нему с полотенцем через плечо и сказал:

— Ну, Вовка, не спишь? Хотел до утра подождать, да самому не терпится. В Москву меня, оказывается, командируют. Насчёт новых судов для нашего порта. Вот если не подкачаешь с отметками, двинем, брат, всей семьёй до самой Москвы-столицы.

И Володя, как был в одной рубашке, затанцевал на кровати гопак.

Раздавая перед каникулами табеля, Юлия Львовна сказала:

— Ну, Дубинин Володя, получай. Два «хорошо», по всем остальным — «отлично». Вот только ещё с русским языком у нас по-прежнему не совсем так, как хотелось бы: устный «хорошо», а письменный всё-таки «посредственно». Ты, я слышала, в Москву едешь? Так вот, чтобы ты не отставал, я тебе, как и всем ребятам, даю задание на каникулы: ты мне пришлёшь письмо, в котором подробно опишешь всё, что видел в Москве. Вообще, пусть каждый напишет мне домашнюю работу «Как я провёл каникулы». Хорошо?

— Хорошо, — согласился Володя.

* * *

Уже подходили к концу зимние каникулы, когда в дом у школы, где жила Юлия Львовна, постучался почтальон. Он вынул из сумки большой пакет, вручил его Юлии Львовне и велел расписаться в книге. На тяжёлом, объёмистом пакете было написано внизу: «Москва, гостиница Ново-Московская, В. Н. Дубинин».

— Светлана! — позвала Юлия Львовна. — Смотри, Дубинин-то твой молодец какой! Выполнил задание. Вон какое письмище прислал! — Она принялась вскрывать конверт.

Внутри него оказались два больших куска картона. Из них выскользнул на стол тонкий — не то желатиновый, не то целлулоидный — диск. Юлия Львовна испуганно поймала его и принялась рассматривать, недоумевая и вертя в руках. По концентрическим бороздкам на круглом поле диска скользили, лоснясь, матовые секторы бликов. В центре диска белела наклеенная круглая бумажка — этикетка с дыркой посредине. На бумажном кружке было написано карандашом:

«Поставить на патефон со старой иглой».

— Вечно уж что-нибудь он сочинит необыкновенное, — проговорила Юлия Львовна. — Ох, уж этот твой Дубинин!…

— Уж, во-первых, он больше твой, чем мой, — обиделась Светлана.

— Но ведь это ты, кажется, собиралась его перевоспитывать?

— Ну, знаешь, мама, — Светлана вся вспыхнула, — если уж девчонки меня дразнят, это ещё понятно, а тебе непростительно!

— Ну, будет, будет, дурашка! Шучу. Лучше сбегай к Василию Платоновичу, у них патефон есть. Пусть одолжит по-соседски. Интересно, что это за музыку Дубинин нам прислал.

Василий Платонович патефон охотно дал, но удивился, зачем вдруг ни с того ни с сего, днём, суровой Юлии Львовне понадобилась музыка. Он даже предложил выбрать и пластинки. Но, к ещё большему удивлению, Светлана сказала, что пластинки не нужны. Потом выяснилось, что не нужны и новые иголки. Светлана просила, чтобы иголка была непременно уже игранная.

Но вот патефон открыт и заведён ручкой, как шарманка. Тонкую, гнущуюся пластинку положили на круг. Светлана поставила тупую зеленоватую иголку, очень похожую на еловую, у самого края диска, слегка толкнула круг, чтобы разогнать вращение, и в комнате раздалось:

«Здравствуйте, дорогая Юлия Львовна! С Новым годом вас!.. Добрый день…»

Мать и дочь переглянулись почти со страхом. Они узнали сквозь шип и похрипывание патефона голос, который сотни раз слышали и у себя, в этой комнате, и в классе, и во дворе под окном. Да, сомнений не было: это голос Володи Дубинина.

— Володька! — прошептала Светлана. — Честное слово, мама, Дубинин!..

Юлия Львовна замахала на дочку рукой, чтобы та не мешала слушать, и, поправив волосы, склонилась ухом к патефону. А оттуда слышалось:

«Я шлю вам это письмо из Москвы. Вы велели написать мне, как я проведу каникулы. Вы сказали, что это будет моя контрольная на дому. Я вам сказал, что пришлю письмо. Вот я вам и посылаю письмо, как обещался, только говорящее…»

— Ох, а язык, язык: «обещался»! — вздохнула Юлия Львовна, качая головой.

Из патефона неслось:

«Это мы сегодня пришли с папой в Парк культуры и отдыха имени Горького. Тут везде очень красиво, есть каток. Просто все аллеи залиты льдом, и получается кругом каток. А когда мы шли в кино, я увидел, что в одном месте на вывеске написано, что можно всякому гражданину, кто, конечно, хочет, зайти и наговорить пластинку на три рубля и на пять рублей. Это называется „говорящее письмо“. А я вспомнил, что обещал вам. Но писать мне было неохота. Во-первых, некогда, а во-вторых, вы потом обязательно будете ругать за ошибки. А в говорящем письме вы ошибок не заметите, а если и заметите, то вам будет негде подчёркивать…»

— Ну, погоди у меня, негодный мальчишка! — Юлия Львовна погрозила пальцем патефону.

Светлана, опершись локтями на стол, положив худенький подбородок на сдвинутые кулачки, слушала, то замирая перед Володиной дерзостью, то поражаясь его необыкновенной выдумке. Было удивительно и странно, что где-то внутри патефона, в самом железном заглоте ящика, жил и звучал знакомый Володькин голос, чуть-чуть искажённый, немного более низкий, чем в жизни, но всё же, несомненно, голос Володи Дубинина!

«… Мне тут очень хорошо и интересно. Когда я был маленьким в Москве, я ничего не понимал, а теперь мне всё очень нравится… Больше всего, конечно, Кремль. Я там был… то есть около него, в первый же день, как приехали, до самой ночи. Меня мама уже хотела искать через милицию. Думала, что я потерялся. Но, конечно, я нашёлся сам. Просто я ходил по Красной площади, видел Мавзолей Ленина и смотрел там кругом всё историческое. Я на другой день ещё ходил туда. Потом мы были в Колонном зале на ёлке. Это самая главная ёлка в Советском Союзе, такой больше нет нигде во всём мире. Она выше нашей школы. Мне сказали, что, когда её украшают, подставляют пожарную лестницу. Я получил там приз за викторину, которую спрашивал один артист под видом Кота в сапогах. Вопросы были лёгкие, мы всё это с вами проходили. Приз был интересный — для маленьких: настольная игра-лото „Угадай“. Я её там подарил одному мальчишке, который попросил. Юлия Львовна! Мы были с папой, мамой и Валей в самом Художественном академическом театре СССР и в самом Большом академическом театре всего Союза. Видели сперва „Царь Фёдор Иоаннович“, историческую драму. Очень интересная. А потом балет „Лебединое озеро“, совсем без слов. Мне понравилось не очень, а Валентине понравилось. Ещё мы были в Музее Революции, видели орудие, которое участвовало в Октябре 1917 года. Я очень много ездил в метро. Это такая красота, что мы можем ею гордиться, потому что нигде за границей такого метро больше нет. Всё мраморное! Юлия Львовна! Мы были в Третьяковской галерее. Там все самые известные картины: „Иван Грозный“, „Три богатыря“ и „Мишки в лесу“. Хорошо, что папа меня взял сюда с собой. Спасибо ему за это…»

Голос в патефоне замолк. Игла уже подбиралась к бумажному кругу в центре. С полминуты из патефона раздавался лишь один сипящий шорох, но потом опять зазвучал Володин голос:

«Ещё что говорить… в письме, я не знаю… Уже всё. Папа мне дал на пластинку пять рублей. Сейчас уже кончается. Папа вам тоже кланяется. А вы, пожалуйста, поклонитесь от меня вашей дочери Светлане. И ещё передайте привет Ефиму Леонтьевичу, Якову Яковлевичу, Марии Никифоровне и Василию Платоновичу и всем нашим ребятам. Вот уже сейчас всё. Я по вас соскучился. Это говорит ваш ученик шестого класса Дубинин Володя. Теперь всё…»

И патефон замолк.

— Ну, что скажешь? — спросила Юлия Львовна, рассматривая пластинку. — Ну что ты будешь делать с таким! И тебя не забыл, кланяется…

Потом сбегали за соседями, за Василием Платоновичем и за Ефимом Леонтьевичем. Пришла Мария Никифоровна, географичка, и даже сам директор Яков Яковлевич явился. И пластинку Володи Дубинина с его «говорящим письмом» из Москвы опять ставили с самого начала.

— Да, Юлия Львовна, перехитрил он вас, — смеялись все.

— Ну, это ещё посмотрим!..

И она была права.

Когда после каникул на первом же своем уроке Юлия Львовна возвращала домашние каникулярные работы, накануне сданные ей, она, к удивлению класса, вынула из портфеля пластинку с «говорящим письмом» и вручила Володе. Володя, ухмыляясь, взял диск и прочёл на бумажном кружке, в середине его, выведенное красными чернилами:

«По содержанию — „отлично“, по изложению — бессвязно. „Посредственно“. Переписать в тетрадь».

И сбоку стояла обычная, как в тетрадке, подпись Юлии Львовны.