– Друзья бесценны. Нелегко заслужить могущество, но еще трудней его удержать… Ты должен быть ей благодарен, ведь она решилась поверить в тебя.
Солнышко дернулся на земле. Что он там сделал, я не видела, но на лице женщины отразилась досада. Она покачала головой и поднялась на ноги.
– А ты поосторожнее с ним, – сказала она, и это уже относилось ко мне. – Будь его другом, если тебе так хочется… и если он позволит тебе. Он сам не понимает, до какой степени ты необходима ему. Но, ради твоего же блага, не вздумай влюбиться! К этому он еще не готов…
Я могла только смотреть на нее, начисто онемев от священного трепета. Отвернувшись, она пошла прочь, но, минуя Сумасброда, все же помедлила.
– Роул, – сказала она.
Он кивнул так, словно ждал, что она к нему обратится.
– Мы делаем все, что в наших силах, – ответил он и бросил на меня быстрый взгляд, отдававший неловкостью. – Даже смертные пытаются разобраться. Все хотят знать, как это произошло.
Она кивнула – медленно и серьезно. Потом долго, слишком долго молчала. Подобное водится за богами, когда они обдумывают непостижимое для смертных, хотя нам они стараются этого не показывать. Быть может, эта богиня еще не успела привыкнуть к обществу смертных.
– У тебя тридцать дней, – неожиданно сказала она.
Сумасброд так и напрягся:
– На то, чтобы найти убийцу Роул? Но ведь ты обещала…
– Я обещала, что мы не станем лезть в дела смертных, – резко перебила она, и Сумасброд замолк на полуслове. – А это дело семейное.
Мгновение спустя он кивнул, хотя ему было очень не по себе.
– Да. Да, конечно. И э-э-э…
– Он рассержен, – сказала женщина, и я впервые увидела ее обеспокоенной. – Роул не принимала ничьей стороны во время войны. Но даже если бы приняла… Вы все – по-прежнему его дети. И он вас все еще любит…
Она сделала паузу и посмотрела на Сумасброда, но тот отвел глаза. Я решила, что она имела в виду Блистательного Итемпаса, который, как говорят, доводится родителем всем младшим богам. Ясное дело, он вряд ли закроет глаза на гибель своей дочери!
А женщина продолжала:
– Итак, тридцать дней. Я убедила его до тех пор не вмешиваться. Но после… – Она помедлила, потом пожала плечами. – Ты лучше моего знаешь, каков он в гневе.
Сумасброд страшно побледнел.
На этом женщина присоединилась к мальчишке, и оба вознамерились нас покинуть. Уголком глаза я заметила, как у кого-то из подручных Сумасброда вырвался вздох облегчения. Мне и самой полагалось бы испытывать облегчение. И вообще, помалкивать. Но, глядя на удалявшихся женщину с мальчиком, я была способна думать лишь об одном: они знали Солнышко. Ненавидели, вероятно, но – знали его.
Я нашарила свой посох:
– Постойте!..
Сумасброд посмотрел на меня так, словно я лишилась рассудка, но я не обратила внимания. Женщина остановилась, впрочем не оборачиваясь, мальчуган же удивленно уставился на меня.
– Кто он такой? – спросила я, указывая на Солнышко. – Пожалуйста, скажите мне его настоящее имя!
– Орри, во имя всех богов…
Сумасброд двинулся было ко мне, но женщина подняла изящную ладошку, и он тотчас умолк.
Сиэй лишь покачал головой.
– Правила гласят, что он должен жить как смертный и среди смертных, – сказал он, глядя мимо меня – на Солнышко. – Никто из вас не является в этот мир уже с собственным именем, значит и ему не полагается имени. И он ничего не получит, если только сам не заработает. А поскольку особого старания он не проявляет, значит – ничего и не будет иметь. Кроме, видимо, друга… – Он окинул меня быстрым взглядом и кисло скривился. – Да уж… как говорит мама, даже ему временами везет.
Мама, отметила я той частью сознания, которая даже после десяти лет жизни в Тени не уставала дивиться подобным вещам. Что ж, боги и богорожденные временами вступали между собой в связь… Может, Солнышко доводился Сиэю отцом?
– Смертные являются в этот мир не то чтобы совсем на пустое место, – осторожно проговорила я. – У каждого есть история. Дом. Семья…
Сиэй выпятил губу:
– Не у каждого, а только у тех, кому повезет. А он такой удачи не заслужил.
Я содрогнулась и невольно вспомнила, как нашла Солнышко. Свет и красота были выкинуты, как мусор… Все то время, что он у меня прожил, я полагала – с ним случилось несчастье. Я думала, он пострадал от какой-то болезни, гуляющей среди богов, или от несчастного случая, оставившего ему лишь намек на прежнюю силу. Теперь стало ясно, что в нынешнее состояние его низвел чей-то умысел. Кто-то – быть может, вот эти самые боги – низверг его. В наказание.
– Во имя бесчисленных Преисподних, что же такого он мог натворить?! – пробормотала я, не подумавши.
Сначала я не поняла реакцию мальчика. Я, наверное, никогда не выучусь как следует воспринимать мир с помощью глаз так же хорошо, как посредством других чувств. Я не смогла истолковать лишь выражение лица Сиэя в отрыве от всего остального: запаха, звука. Но когда он заговорил, до меня дошло: чем бы ни провинился Солнышко, это точно было нечто абсолютно ужасное, потому что ненависть Сиэя когда-то была любовью. Поруганная любовь звучит в голосе совершенно иначе, нежели обычная ненависть.
– Возможно, когда-нибудь он сам расскажет тебе, – ответил он. – Я, по крайней мере, надеюсь. И еще я полагаю, что он не заслужил друга.
И Сиэй исчез вместе с женщиной, оставив меня в одиночестве среди мертвых тел и богов.
Полагаю, к этому моменту повествования в голове у тебя каша. Все правильно; я и сама тогда запуталась окончательно. И дело было даже не в моей неспособности понять, что к чему, вернее, не только в ней. Я чувствовала за всем происходившим дыхание истории. И высокой политики. Возможно, члены семьи Арамери, придворные и жрецы с легкостью внесли бы ясность, но кто была я? Самая обычная женщина без связей и положения в обществе. И вся моя сила заключалась в посохе – который, кстати, становился отличной дубинкой в ближнем бою. А это значило, что мне предстояло все выяснять тяжким путем.
Действительно – тяжким. Даже мои познания о богах оказывались бесполезны. Как и большинству, мне внушали, что некогда существовали три божества, но между ними разразилась война, после чего осталось лишь двое. Да и из этих один утратил божественное достоинство – правда, сохранив немалое могущество, – так что, по сути, главное божество было только одно. И при нем – тьма-тьмущая «боженят», но они нам не показывались.
Так вот, я выросла на том, что подобный миропорядок идеален, ибо кто захочет молиться целой ораве богов, когда довольно и одного?
Однако потом богорожденные возвратились.
И не только они.
Жрецы вдруг начали возносить какие-то странные молитвы и распространять свитки с новыми образовательными поэмами. В школах под крылом Белого зала дети разучивали небывалые песни. Население целого мира, очень строго приученное чтить в молитвах лишь Блистательного Итемпаса, с некоторых пор настоятельно призывали славить еще двух богов: Хозяина Густых Теней и Повелительницу Сумерек. Когда люди пытались задавать вопросы, жрецы отвечали: «Мир изменился, и мы должны измениться с ним вместе».
Можешь вообразить, насколько гладко происходила подобная перемена.
Справедливости ради надо сказать, что хаос, которого вроде следовало ждать, все же не воцарился. Блистательному Итемпасу противно зрелище беспорядка, а наиболее готовые возмутиться и устроить эти самые беспорядки были как раз его верными учениками. И они повели себя очень разумно и мирно: просто перестали посещать службы в Белых залах и начали давать своим детям домашнее образование, наставляя их в вере, кто как мог и умел. Еще они прекратили платить храмовую десятину – притом что когда-то такое означало тюрьму, если не хуже. Они посвятили себя сбережению заветов Блистательного… Хотя весь остальной мир, похоже, предпочел впустить в себя толику тьмы.
Непричастные к религиозным разборкам, затаив дыхание, ждали, когда покатятся головы. Орден подчиняется непосредственно семье Арамери, а те не склонны терпеть неповиновение. Но, как ни странно, ни одна живая душа не оказалась в тюрьме. Не исчезали ни люди, ни города. Местные жрецы посещали семьи, всячески уговаривая родителей вернуть детей, ради их же блага, в школы, но, если родители отказывались, детей никто у них не отнимал. Блюстители Порядка издали эдикт, требуя с населения десятину на покрытие расходов по своему общественному служению; тех, кто не заплатил, наказали. Но никто не наказал тех, кто отказал в десятине самому ордену.
Люди терялись в догадках, как все это понимать. Постепенно начались тихие маленькие революции, весьма дерзновенные в отношении Блистательного. Повсюду стали появляться еретики, открыто поклонявшиеся своим богам. Один из народов Дальнего Севера – не припомню, как он назывался, – постановил учить своих детей сперва родному языку, а потом уж сенмитскому, а не наоборот, как было прежде. Встречались даже такие, кто решил вообще не поклоняться никаким божествам – сколько бы их ни появлялось в Тени день ото дня.
И Арамери ничего по этому поводу не предприняли.
Веками – да какое, тысячелетиями! – весь мир плясал под одну дудку. В некотором смысле это был самый наш священный и непреложный закон: какую бы, ко всем хренам, волю ни высказали Арамери – исполняй! Чтобы подобное да вдруг изменилось!.. Для большинства это было пострашней любых интриг, которые могли замышлять боги. Это означало конец Блистательного. А потом что? Никто не знал.
Теперь ты понимаешь, почему иные тонкости метафизической космологии приводили меня в такое смятение.
Потом-то я, по счастью, сообразила, сколько будет дважды два. Но когда я вновь повернулась лицом к загаженному переулку…
…светловолосая богиня лизала что-то на земле.
Я решила сперва, что она занялась Солнышком. Однако, приблизившись, поняла, что неверно угадала направление. Солнышко лежал на дальней стороне переулка. Там, где сидела на корточках светловолосая, были только…
У меня желудок поднялся к горлу. Там валялись мертвые Блюстители Порядка.
Когда я подошла, она подняла голову. Глаза у нее были под стать волосам: золотые с неровными крапинками более темного тона. На меня снизошло нечто вроде откровения. Когда люди приглядывались к моим глазам, неужели они видели то же самое? Уродство там, где полагалось быть красоте?..
– Дармовое мясо, – сказала богорожденная и одарила меня несытой улыбкой.
Я обошла ее по широкой дуге и вновь приблизилась к Солнышку.
– Испытываешь ты меня, Орри, – покачал головой Сумасброд, когда я двигалась мимо. – Право слово, испытываешь!
– Я всего лишь вопрос задала! – отрезала я и опять склонилась над Солнышком.
Одни боги знали, что успели с ним сделать Блюстители до того, как на него набросился еще и Сиэй. Что же касается мертвых тел у меня за спиной, то о них и о том, кто устроил это, я думать себе просто не позволяла.
– Он пытался сохранить твою жизнь, – ответила подручная Сумасброда.
Я пропустила ее слова мимо ушей, хотя, возможно, она была права. Вот только я была не в настроении это признать. Пробежавшись пальцами по лицу Солнышка, я определила, что губы у него расквашены, а глаз подбит: он уже опух так, что едва мог открыться. Но эти мелкие раны меня не беспокоили. Мои руки переползли к его ребрам, ища, не сломано ли какое…
Что-то уперлось мне в грудь и пихнуло. Да так, что я с испуганным вскриком отлетела к противоположной стене переулка, врезалась в кирпичную кладку и ненадолго потеряла сознание.
– Орри! Орри!..
Чьи-то руки тормошили меня. Я кое-как проморгалась, разогнав плававшие перед глазами звезды, и увидела склонившегося надо мной Сумасброда. Я даже не сразу поняла, что стряслось, но потом заметила, как Сумасброд оглянулся туда, где остался Солнышко, и ярость перекосила его лицо.
– Я в порядке, – заплетающимся языком выговорила я. – Я в полном порядке…
Хотя я вовсе не была в этом уверена. Солнышко меня не больно-то пощадил. В голове продолжало глухо гудеть, из затылка, которым я треснулась в стену, расползалась боль. Сумасброд поставил меня на ноги, и я благодарно ухватилась за него, когда их со светловолосой сияющие фигуры вдруг расплылись перед глазами.
Сумасброд что-то прорычал на певучем, гортанном языке богов. Я видела, как огнистые слова истекали из его рта и блестящими стрелами уносились прочь, чтобы ужалить Солнышко. Большинство разлеталось безобидными искрами, но иные, кажется, втыкались.
Смех Лил, больше напоминавший ржавый скрежет, прервал его речи.
– Какая непочтительность, братец.
Она облизнула губы, измазанные гарью и жиром. Крови не было видно – она покамест не пускала в ход зубы. Покамест…
– Почтение нужно заслужить, Лил, – сказал Сумасброд и сплюнул на сторону. – Он пытался когда-нибудь заслужить наше почтение? Нет, он его только требовал…
Лил пожала плечами и нагнула голову, так, что неровные пряди скрыли ее лицо.
– Какая разница? – проговорила она. – Мы сделали то, что должны были. Мир меняется… Ну а я всем довольна, покуда есть жизнь, чтобы ее жить, и пища, чтобы ею наслаждаться!
С этими словами она сбросила человеческую личину. Ее рот стал открываться все шире, распахиваясь невозможным образом. Она нагнулась над неподвижным телом ближайшего Блюстителя…
Я прижала к губам ладонь. Сумасброд смотрел на Лил с отвращением.
– Плоть, отданная по доброй воле… Ведь таково, кажется, было твое кредо?
Она помедлила с трапезой.
– Эта плоть была отдана.
Чудовищный рот не двигался, когда она говорила. В теперешнем виде он был просто неспособен производить человеческие слова.
– Кем отдана? – спросил Сумасброд. – Что-то я сомневаюсь, чтобы эти люди добровольно дали себя поджарить ради твоего удовольствия!
Она подняла руку, указывая костлявым пальцем туда, где скорчился Солнышко:
– Его добыча. Его мясо. Он был волен отдать.