Всю информацию о Язьгелло Гурский получил сразу же по приезде в Буско в свой первый выходной, который полагается всем, в том числе и полицейским.

— Свидетель! — коротко бросил он коллегам.

После чего, как самый обычный человек, прихватив Язьгелло, Гурский отправился с ним в пивную. И тут неожиданно судьба облегчила задачу следователя: по телевизору повторяли показ одного из телефильмов по книге Дышинского. Правда, недолго показывали, пивная — это вам не изба-читальня, сюда не за культурой приходят, и кто-то из посетителей быстро переключил телевизор на спортивный канал. Однако и этого Гурскому хватило для того, чтобы ненавязчиво затронуть интересующую его тему, не сообщая собеседнику причин своего интереса.

Язьгелло простодушно сам схватил наживку.

— Да чего там, проше пана, какой из меня знаток, разве что запомню, как умные люди чего скажут. А как же, книги читаю, почему не читать, и случается, потом специально из любопытства гляжу, какой фильм они из этой книги смастерили. Я человек простой, нет у меня всяких там маний или психологии какой, даже рыбной ловлей не занимаюсь, люблю себе спокойно посидеть, поглядеть. Спорт не для меня, стар я, да и чего последнее здоровье тратить, глядя, как наши все едино продуют, ведь проигрываем и проигрываем, и конца-края этому не видать. Тут не всякий выдержит, иного и кондрашка хватит, лучше уж что другое посмотреть, не такое нервное. Вот я потому и предпочитаю фильмы.

— По книжкам сделанные? — подсказал Гурский.

— А почему бы и нет? Да только тут, проше пана такое дело — по-разному выходит. Человек книжку помнит, там здоровущий детина действует, а ему в кино заместо детины плюгавого мозгляка показывают, и концы с концами у них не сходятся. Поневоле задумаешься — а что смотришь-то? То или не то? А бывает и по-другому. Вот ты что-то смотришь, так себе, а тут крики, а тут шум, что по книге сделано расчудесной, награду та книга получила, и в затылке чешешь — за что же? Даже не хочется читать и проверять. Я знаю одного такого, он смотрел в кино «Охоту за «Красным Октябрем»». Я и кино видел, и книгу читал. Вы небось тоже? Книга в десять раз лучше, а этот жлоб кино посмотрел и книги уже читать не стал, как я ему ни долдонил, чтоб прочел. А он знай свое — нет и нет, на кой мне такое барахло!

Собеседник инспектора так разнервничался, что заказал еще кружку, а Гурский словно невзначай бросил:

— Вот и авторы то же говорят.

— О, тогда вы поймете. Я тоже тут с одним автором переговорил, классные книжки пишет, Дышинский его фамилия, так ему фильм до невозможности испаскудили, скучный вышел — глаза бы не глядели!

— Я Дышинского знаю, — сказал инспектор. — И он даже упомянул в разговоре со мной, что, будучи в Буско, с кем-то на эту тему дискутировал.

— Дак со мной! — расцвел Язьгелло, обрадованный, что знаменитый писатель его запомнил. — Может, и еще с кем общался, но со мной точно, как в банке! И помнит, надо же!

— И еще он говорил, что вы даже пари с кем-то заключили!

— Ну тогда железно со мной. Я и в самом деле поспорил с одним корешем, иначе не осмелился бы отнимать время у известного писателя. Но кореш на спор перешел, да еще так вопил, что аж гул стоял, он, скажу я вам, не говорит, а ревет как бык, голосище у него дикий. Вот я и надумал расспросить знаменитого писателя, чтоб наш спор разрешить.

— А что этот кореш…

— Дак и вы, пан комиссар, то во внимание примите, ведь уму непостижимо, что он такое молол, будто любой писатель гроша ломаного не стоит, если его в кино не покажут, никто его за писателя не считает, будто его и вовсе на свете нет, без рекламы он ноль без палочки, а рекламу ему телевидение да кино делают. А вот как сделают рекламу, тогда он и пойдет в гору, и богатеньким станет, и все его признают, и что он, значит, тот кореш, лучше знает, потому как ему один такой спец от рекламы на телевидении все досконально растолковал. И даже примеры приводил…

С ангельским терпением выслушал Гурский содержание всего разговора читателя с Дышинским, хотя и знал его наизусть, выжидая подходящего момента, чтобы задать своему собеседнику два вопроса. И дождался.

— А что это за упрямый кореш такой? Вы с ним давно знакомы, раз корешем назвали?

После шести кружек пива Язьгелло разошелся вовсю и темнить не стал.

— А давно, еще с армии. Он, скажу я вам, крепкий орешек. Представляете, в армию сам, добровольно пошел служить, хотя и мог отделаться с помощью высшего образования, в те времена это учитывалось. Сам он не здешний, в Варшаве живет, а фамилия ему Хлюпанек, Роман Хлюпанек, я его запросто Ромеком зову, но вот упрямый, что твой осел. Факт!

— А после того как вы ему рассказали о своем разговоре с настоящим писателем, он вам поверил? Кто же выиграл пари?

— Какое там поверил, упирался уже как не просто осел, а целое стадо ослов, ему, дескать, лучше знать, и не поверил в писателя, пока я ему автограф писателя Дышинского под нос не сунул! Как увидел он тот автограф, аж перекосился весь и нехорошо выразился о своем телевизионщике. И еще долго кипятился и бурчал, но пиво мне поставил. Раз пари, никуда не денешься.

— А что это за специалист такой у него в советчиках? Он его называл?

— Отколь мне знать? Сказал, на ТВ работает, так что в курсе. А имя-фамилия мне до лампочки. Только сдается, он такой же специалист, как я Папа Римский. А Ромек уж так разнервничался, так разошелся, что я аж испугался, как бы его удар не хватил.

А вот о том, сколько времени и в какие дни его боевой товарищ провел в Буско, пан Язьгелло ничего путного сообщить не смог, как и о машине Маевского. Они ведь с дружком не каждый день встречались. И все равно инспектор не пожалел, что поддался на уговоры Хмелевской и потратил время на поездку в Буско-Здрой.

Беседу Гурского со свидетелем я внимательно прослушала, благо полицейский записал ее на диктофон. О том, легальная запись или сделана втайне от свидетеля, я не стала допытываться. Спросила о другом:

— А у Маевского, который в гипсе, вы тоже были?

— Был, да еще угодил как раз в тот момент, когда ему снимали гипс. Пришлось подождать, зато бедняга пребывал в превосходном настроении и общался со мной чуть ли не с радостью. И жена его тоже, у нее мужнин гипс давно сидел в печенках, уж очень она намучилась с супругом.

Выяснилось, что супруги Маевские довольно хорошо знакомы с паном Хлюпанеком, он не первый раз приезжает к ним отдохнуть и подлечиться, вот только мнения о нем у мужа и жены диаметрально противоположны. Для Маевского пан Роман — веселый и разговорчивый шутник, свой в доску, для пани Маевской — кошмарный тип, невоспитанный, с какими-то извращенными наклонностями, чуть ли не уголовный элемент. Она с трудом выносила его и старалась с ним поменьше встречаться. К счастью, пан Хлюпанек часто куда-то исчезал, они его по целым дням не видели, и это помогало бедной женщине как-то терпеть своего постояльца. Куда он пропадал — ей не известно, она понятия об этом не имеет.

— Да и Маевский в своем гипсе наверняка был не слишком подвижным? — предположила я.

— Правильно, из спальни ни ногой, так он там офонарел от скуки и не знал, что в мире происходит. Потому и радовался каждому приходу Хлюпанека. Но составлять ему компанию в поездках не мог, Хлюпанек, оказывается, любил длительные и дальние прогулки.

Гурский поставил вторую запись. Я отправилась на кухню заваривать чай, прихватив с собой диктофон — дабы время впустую не терять. Надо было еще и для кошек угощение приготовить. Пока чайник закипал, я настрогала рыбу и выложила на пластиковый поднос. После чего вместе с подносом и диктофоном вернулась в гостиную. Гурский ошеломленно уставился на сырую рыбу, должно быть, испугался, что у меня новое безумство — японская кухня, и успокоился, лишь когда я выставила поднос на террасу. Для нас же я принесла чай и малюсенькие изделия из индейки. Похвастаюсь, что это был истинный кулинарный шедевр, уж очень мне хотелось порадовать Гурского гостеприимством. Боюсь, такие шедевры в моей жизни — большая редкость, удавались раза два-три, не больше. Я даже про вилки не забыла!

Гурский не производил впечатления умирающего с голоду, но его явно заинтересовало необычное угощение. Он схватил вилку и, не дожидаясь приглашения, подцепил мясной шарик. Положил в рот. Разжевал. И тут же выключил кассету, прервав Маевского на полуслове.

— Что это?!

— У вас ведь есть жена? — несколько растерявшись, спросила я вместо ответа.

Многолетнее общение с полицейскими научило меня с большой осторожностью относиться к их женам. Разные они бывают, и никогда не угадать, на какую нарвешься. По большей части к работе мужей относятся отрицательно, хотя могли бы предвидеть, что за семейная жизнь им предстоит. В ответ на утвердительный кивок Гурского я предложила позвонить его жене, поскольку сам ни за что рецепт не запомнит. Если, конечно, пожелает…

— Очень даже желаю.

— Может, сначала запись дослушаем? Или прямо сейчас будем звонить?

— Прямо сейчас. Потом могут появиться соображения, которые потребуется обсудить…

Надо же, какой предусмотрительный! Он набрал номер жены.

— Пани Кася? — пустилась я с места в карьер. — Да, добрый вечер, у меня случайно это получилось, просто я запекала индейку и много мяса осталось. Размочите в молоке сухую булку, отожмите, смешайте с прокрученной индюшатиной, добавьте ложечку сахара, немного соли, ложку изюма, ложку миндальных хлопьев, все равно каких, лишь бы мелких, одно-два яйца, в зависимости от общего количества, консистенция должна быть как у очень крутого теста, жарить на сливочном масле, на среднем огне. Вашему мужу очень понравилось.

— Он что, так проводит расследование? — сухо поинтересовалась супруга Гурского.

— В общем, да Я слушаю запись, а он попробовал мое угощение, и ему пришлось по вкусу. Вам это записать?

— Спасибо, я пока еще не склеротичка…

Гурский отобрал у меня мобильник.

— Я нахожусь у пани Хмелевской, — подчеркнуто официальным тоном заявил он. — Кася, запоминай рецепт. Это настолько вкусно, что ты просто обязана приготовить. Да нет, не сей секунд, а вообще. На что?.. Ни на что не похоже. В холодном виде. А в горячем? — обратился он ко мне.

— Еще лучше.

— Во всех видах! И не сложно? Я так и подумал, ведь знаю, кто это готовил. Что?.. Прошу вас!

И он воткнул мне в руку мобильник.

— Так я же не знала, что он у вас! — смущенно сказала жена Гурского. — Я была очень… невежлива? Ну слава богу! Я считаю вас своей хорошей знакомой… через Роберта.

Я возмутилась — как Гурский смеет обо мне рассказывать! Кася, со своей стороны, тоже возмутилась:

— Я же ведь не только жена, но и прокурор!

В ответ я напомнила ей, что тайна исповеди распространяется лишь на адвокатов, а с прокурорами по-всякому бывает…

— Да если б я когда-нибудь что-нибудь разболтала, он меня давно убил бы, а уж разговаривать со мной точно перестал! — возразила пани Кася. — А это жарится большими котлетами или маленькими шариками?

— Чем мельче, тем вкуснее, но отнимает больше времени. Разве что при этом читать книжку, время с пользой потрачено, можно и целый день жарить. Маленькие удобнее есть.

— Поняла Большое спасибо.

Я могла вернуться к Маевским. Учитывая гипс мужа, хозяйка пансионата свела питание к минимуму. Завтраки и ужины постояльцы должны были стряпать себе сами, для этого в их распоряжении имелось все необходимое — холодильники, чайники и доступ в кухню, а с обедами каждый перебивался как мог. Кто порасторопнее — получал его от хозяйки, а остальные могли поесть в диетической забегаловке, что находилась по соседству с пансионатом. Постояльцев у Маевских было девять человек, каждый занимался чем считал нужным, кто просто отдыхал, кто ходил на процедуры в лечебницы. А оставшийся от обеда суп можно было разогреть и вечером, из недоеденной вареной картошки хозяйка стряпала на следующий день рагу с овощами, из макарон — запеканки, мясные зразы, котлеты и прочие отбивные тоже великолепно шли в дело. Так что из показаний пани Маевской получалась очень практичная «Поваренная книга».

Прослушав запись, я пришла к выводу, что почти все блюда хозяйской кухни любой из постояльцев запросто мог разогреть себе сам, из чего следовало, что Маевские целыми днями могли не видеть своих постояльцев.

— Так оно и было, — подтвердил Гурский. — Тем более что в основном у них проживали женщины. Это хозяйке и уборку облегчало. Показания их практически ничего мне не дали, составить график, как перемещались жильцы, невозможно.

— А супруги Хлюпанек занимали одну комнату?

— Да.

— И что жена рассказала о муже?

Гурский утратил обычную невозмутимость и не удержался от недовольной гримасы. Затем процитировал показания жены Романа Хлюпанека.

— У мужа ревматизм проявляется в разных местах и по-разному, то ему грязи помогают, то нет, один врач велит сидеть на солнышке, а другой в тени, прогулки приносят ему то вред, то пользу… И так далее в том же духе. А что касается поездок, то вместе они вроде бы немного поездили по округе, но она толком не помнит, потому что замучилась с приготовлением мужу напитков и закусок.

— Поездку в Варшаву она бы обязательно запомнила.

— Не уверен, но мне бы все равно о ней не сказала. А кроме того, она из тех дам, кто не отличит зеленый «опель» от черного «мерседеса».

— Так я и думала. Муж превратил ее в форменную идиотку! И что же в результате?

— Честно говоря — не знаю.

Я терпеливо переждала несколько минут задумчивости Гурского, по очереди обозревавшего виды из моих окон, особое внимание уделяя некрасивой, растрепанной живой изгороди. Съев еще два шарика, он вздохнул.

— Странное какое-то попалось мне дело. То, что представляется очевидным, при ближайшем рассмотрении не находит подтверждения. Рассыпается сухим песком. Зато на первое место нахально лезет сущий идиотизм, наверняка высосанный вами из пальца. Но он затягивает, от него никак не отмахнешься. И у меня по-прежнему остается убеждение, что вам, пани Иоанна, известно нечто такое, о чем вы мне не поведали, возможно, не придавая значения.