— Но и другом тоже не мог быть…

— Именно! А этот Петрик… я имею в виду Петра Петера, он наслушался россказней Яворчика. А Яворчика направлял Ступеньский, вдохновлял и науськивал. И получается, круг замкнулся, а в середине его — пустота, дырка, проклятый папуля топчется по окружности, и делайте теперь с этим что хотите!..

Гурский задумчиво глядел в окно.

— С кем вы велели мне переговорить в Буско-Здрое? — внезапно спросил он. — С Дышинским?

— Теперь для этого не обязательно ехать в Буско-Здрой. Дышинский уже вернулся.

— А сами вы не хотите с ним побеседовать?

— Ну вы прямо как Левандовский! Сговорились, что ли? Нет, мне не с руки. Он не отнесется ко мне с нужной серьезностью, подумает, я собираю материал для очередного детектива. Из чувства порядочности не бросит мне на съедение незнакомого человека, я ведь могу потом использовать информацию в будущей книге. Я такая! Вам же он ответит честно, без утайки, и по возможности точно передаст весь разговор с тем странным читателем. Дышинский — порядочный человек, хоть и литератор. Возможно, ему не захочется вспоминать неприятный для него разговор, но чувство гражданской ответственности не позволит ему увиливать, и он честно передаст все представителю следственных органов.

— Ладно. И с Петром Петером надо поговорить. И с тем любовником… как его… Хенриком Вежбицким. А с кем еще из тех, кто никак не связан с расследуемыми преступлениями и не вызывает ни малейших подозрений?

— Не знаю, — удрученно вздохнула я. — На вас надеялась. Сами же сказали, что чуете.

Гурский тоже тяжело вздохнул.

— Вот именно — чую. Явственно ощущаю неприятный запах, а вот понять, где источник, не могу. Честно вам признаюсь, неясных подозрений у нас тоже целая куча, а фактов почти никаких. Учитывая же наше законодательство, с тоской думаю: даже если раскроем преступления, вряд ли удастся наказать преступника. Разве что другие потенциальные убийцы почувствуют себя неуютно. Но ни один из уважающих себя криминальных авторитетов не отколол бы такой номер — убивать безо всякой пользы для себя. Так что буду продолжать разнюхивать. Должна же быть какая-то логика в этом безумии!

Я несколько расслабилась.

— Понимаю. И очень прошу помнить, что и меня втянули в это безумие, мне приписывают стремление стать кинозвездой и полностью окунуться в экранизации. И еще что-то, столь же несуразное. Тут наверняка на пару действовали Ступеньский с Яворчиком, с одним я не хотела совместно творить, а второму отказалась дать интервью, и это единственная правда. А мне почему-то начинает казаться, что больше всех знает Петрик, но сам этого не осознает. Ага, и Островский. Вы уже отловили Адама Островского?

— Да, и договорился о встрече. Вот еще что: откуда вам известно, что пресловутый Хлюпанек приехал в Варшаву на машине Маевского?

— Я это лишь только предполагаю. Предчувствую, так сказать…

— Почему?

— Машину Маевского я видела собственными глазами…

— А при чем тут Хлюпанек? Престарелый ревматик…

— Так ему не было необходимости скакать вприпрыжку и преодолевать полосу препятствий! Не такая уж выматывающая трасса, на машине любой ревматик за милую душу. А…

Я запнулась. Подкинуть ему пани Вишневскую? Но эта баба способна еще больше запутать следствие… Хотя Гурскому не впервой иметь дело с трудными свидетелями.

— Жаль мне вас, ну да ладно… Есть одна соседка, этажом ниже.

— Чья соседка?

— Да Хлюпанеков же! Живет под ними.

Не скажу, что лицо инспектора засияло от радости.

— А адрес вы мне сообщить можете? Где я должен их искать.

— То есть как? — изумилась я. — Вы этого не знаете?

— Да на кой… зачем мне это знать? До сих пор они даже не всплывали и никого как-то не волновали. Но вы все же подумайте, кто еще может иметь отношение к этой истории. Друзья, родные, знакомые, враги, конкуренты… Вы зациклились на Эве Марш, а у следователей особый интерес вызвали совсем другие персоны. Некоторые свидетели тоже упоминали это имя, да и меня, признаюсь, вы заразили своим интересом к Эве Марш, но слухи и мое чутье к делу не пришьешь, нужны факты. Итак…

И Гурский недовольно глянул на меня — вот гнусная баба, навалила целую гору дополнительной работы. Я аж устыдилась — и правда, могла бы сама сначала во всем разобраться, а потом привлекать полицию, ослица несчастная! А ведь еще могу на людей наговорить, сама того не сознавая…

— Очень прошу вас… — жалобно начала я, но Гурский меня прервал:

— Клянусь, опрошу всех предельно дипломатично. Или у пани еще какие пожелания есть?

— Чтобы папочка не спохватился. Эва Марш сбежала главным образом из-за него. Человек много способен выдержать, но, случается, его добивает последняя капля. А папочка — это не капля, а целое ведро, да что там, водопад! И со Ступеньским он действовал заодно. Несчастья дочери для него — сладостнейшая весть, и я даже склоняюсь к мысли, не он ли был инициатором ее преследования.

— И вы настаиваете, чтобы проверить его тихо и незаметно?

— А как же еще? Дело деликатное, преступник не кувалдой орудовал, на которой оставил для вашего удовольствия отпечатки десяти пальцев, к тому же плюнул и высморкался прямо на месте преступления, чтобы ваши эксперты имели достаточно материала для определения его ДНК. А чтоб уж совсем не осталось сомнений, еще и покалечился в процессе и забрызгал своей кровью все вокруг. В нашем деле не криминалисты нужны, а скорее психиатр, да еще в атласных перчатках…

— Боюсь, эта роль не для меня.

— Не хотите ли сказать, что не справитесь, пан инспектор? Предупреждаю, с пани Вишневской вам лучше всего принять облик обычной бабы — такой, как я, например. Я когда с ней беседовала, все жалела, что нет при мне микрофончика малюсенького полицейского, в пуговицу или в часы вделанного.

Гурский задумался, глядя в окно. Я перевела дух. Ясно, что мои дурацкие предложения не показались ему такими уж дикими.

— А с Дышинским, Петером и Островским я могу говорить как нормальный человек? Как следователь? И с юристом Вежбицким? И перед кем мне изображать психиатра в атласных перчатках?

— Возможно, перед папочкой Эвы.

— А перед мамочкой? Она имеется?

— Имеется, но сидит под пятой супруга и словечка не пикнет. Иначе не позволила бы терроризировать дочку. Что же касается папочки, у меня насчет него одни сплошные сомнения, и я даже не представляю, как бы могла с ним говорить. И в каком амплуа вам лучше выступить в этом случае — тоже не знаю. Не хотите прикинуться журналистом?

— Неплохая идея. Вот еще неплохо бы знать, что мне от него вообще требуется…

— Как «что»? Ступеньский. Неужели не поняли?

Клянусь, у Гурского в глазах промелькнула искра. Видно, не очень-то он был доволен результатами расследования, а сейчас кое-какие соображения насчет дальнейших шагов появились.

Ступеньский! Самая загадочная фигура в череде убитых. Мы наперебой стали высказывать новые соображения:

— И в самом деле, он ведь практически ни с кем не был тесно связан…

— Одна охмуренная им девушка и очень сомнительный Яворчик — не скажешь, что широкий круг…

— И все как один энергично гнали его от себя к чертям собачьим…

Вот, подсунула Гурскому всю собственную неразбериху и головную боль — сразу легче стало. Голова настолько прояснилась, что я сумела вспомнить еще одну важную вещь.

— Минутку, пан инспектор! Столько наболтала, а о главном умолчала. По крайней мере, не смутные соображения, а самый что ни на есть железный факт. Он был здесь, я говорю о Хлюпанеке, одновременно находясь в Буско!

— А мне кажется, вы уже об этом сказали.

— Сказала, но не все. Пять дней назад Хлюпанек зашел к матери Петра Петера. Не знаю, под каким предлогом, да хоть и без предлога, ведь он — крестный отец ее сына. Она его очень не любит, для него это не секрет, поэтому особо не навязывается. А тут вдруг нагрянул. И используйте это так, как найдете нужным. А не захотите, я сама…

На этот раз Гурский не стал поощрять моей самодеятельности…

Под вечер Островский привез Магду.

— А ты даже не заметила, что моя машина уже два дня стоит у твоего дома, — упрекнула меня Магда.

— Ну да, не заметила, — согласилась я. — А как ее разглядишь за сорняками, которые вдоль забора вымахали? Да и некогда мне было на улицу глазеть, целыми днями у телефона сижу. Куда, черт возьми, мог запропаститься Петрик? Ну никак не могу его поймать, ни один телефон не отвечает.

— Он в студии засел, — сообщила Магда — Не вылезает оттуда уже второй день. Завтра к утру собирается закончить.

— Ладно, до утра вытерплю.

— Зато меня отловила полиция, — печально сказал Островский. — Некий инспектор Гурский, кажется, вы знакомы? Вы ему все же рассказали про Эву Марш?

— Потому что у нее алиби! — важно заявила я. — Вот, смотрите, Лялька мне продиктовала, да я знаю, что ничего не разобрать, но я уже все наизусть выучила и могу вам прочесть. Что пьем?

— Ничего, — вздохнула Марта. — Надо же мне забрать наконец машину, и Адам свою не может оставить.

— Но хоть кофе?..

Кофе все одобрили, я отправилась на кухню. Высыпав в кофейник остатки из банки, я перепугалась — неужто кофе закончился?! Ну да, помнится, Витек обещал купить. Но купил ли? Я покрутила головой. Ах да. Вон на полке еще банка стоит. Успокоившись, я отнесла поднос в гостиную, где Магда с Островским увлеченно болтали о всяких пустяках. Я с удовольствием смотрела на подругу — призрак демонического десперадо явно отступил и более ее не беспокоил.

— Мне кажется, что все нити ведут к Эве Марш, — заговорил Островский, отхлебнув кофе. — Заметьте, убийства ассоциируются с ее именем вовсе не у полиции, а только в среде телевизионщиков…

— И безо всяких на то оснований, — подхватила Магда. — Ведь Вайхенманн с Эвой Марш никаких дел не имел, Држончек тоже…

— Држончек собирался, — возразил Островский. — Он уже нацелился на экранизацию по ее книге, вел переговоры со сценаристами, нашел спонсора, который соглашался финансировать экранизацию Эвы Марш и никого другого.

— А ты откуда знаешь? — недоверчиво спросила Магда.

Слушая их, я снова пришла в негодование: эта холерная журналистская мафия — на редкость информированная шайка, к тому же имеет наглость скрывать столь важные сведения именно от меня!

Что я и высказала Островскому без обиняков. Тот вроде малость смутился.

— Пани Иоанна, да ведь наша планида такая. Репортер обязан знать раз в десять больше того, о чем он говорит или пишет. На том стоим.

— И дурачком прикидываемся! — не унималась я. — Да мне все равно, откуда ваши сведения, но вот правда ли это?

— Верняк, я сам говорил со сценаристами. Некоторые даже не отказывались взяться за работу, но уж слишком дурной репутацией пользовались прежние шедевры Држончека. Тогда он сам принялся кропать сценарий, у него даже был обнаружен конспект, точнее, два варианта, потому что он не решил, на каком произведении Эвы остановиться. На последней ее книге или лучше взяться за предпоследнюю.

— И кто-то его пришил, вот счастье-то!

— Зато Ступеньский и Заморский столько пакостей ей учинили, что мотив напрашивается сам собой. Но в масштабе всех этих преступлений подбор жертв кажется лишенным всякого смысла, ведь если бы Эва Марш как-то приложила к этому руку или хотя бы палец, то зачем ей понадобилось убивать Вайхенманна?

— Получается, трое из нее кровь сосали, а четвертый с боку припека?

— Точно, но начала она как раз с четвертого. Где логика?

— А не приходилось вам, вездесущему репортеру, слышать, что Вайхенманн тоже имел на нее виды?

Не дав Адаму ответить, вмешалась Магда:

— Ну как же, было такое. И, насколько я понимаю, именно из-за этого ты и разыскиваешь Петра Петера? Это он от Яворчика слышал о том, что Эву якобы поддерживают телевизионные воротилы, снимая фильмы по ее книгам. А Вайхенманн безусловно относится к таковым воротилам. И ты же сама догадалась, что все это выдумал Ступеньский.

— И был пришит только за выдумку?

— Возможно, переполнилась чаша терпения, — заметил Островский. — Кто-то решил, что слишком много накопилось мерзостей, надо положить им конец. Ведь даже и вы, уважаемая пани Иоанна…

Он прав, чаша моего терпения точно переполнилась. Эх, будь я моложе, будь у меня больше сил и не столь закаленный в жизненных невзгодах характер… Кто знает…

— Вот я и говорю — просто удача, что Эвы Марш здесь не было!

Вымысел в качестве мотива… Интересно!

— Как он выглядел? — задумался Дышинский. — Да я особенно к нему не присматривался. Помню лишь, что толстый, из таких, знаете, пожилых любителей пива. Я еще удивился, обычно подобные люди не очень-то интересуются литературой, а этот втянул меня в дискуссию о литературе и кинематографии, да с таким азартом и энергией, которых от людей его комплекции трудно ожидать. Еще запомнились брови, такие, знаете, широкие, густые.

— И больше ничего не запомнилось?

— Ну, примерно моего роста. Зато я знаю его фамилию. Некий Язьгелло.

— Он вам представился?

— Он попросил у меня автограф, дарственную надпись на книге. И фамилию назвал. Довольно странную… Как вы считаете, настоящая? Возможно, на моем лице отразилось изумление, потому что он счел нужным оправдаться, дескать, поспорили с корешем, правда ли то, что болтают о сказочных гонорарах писателей за экранизацию их произведений, вот он и решил выяснить у специалиста, то есть у меня.

Содержание разговора уже было передано полицейскому комиссару во всех подробностях, и следователь порадовался — есть фамилия любознательного читателя, к тому же небанальная, наверняка не составит труда разыскать. Как понял писатель, его собеседник проживал в самом Буско-Здрое, а этот курорт, к счастью, по размерам очень уступает, скажем, Нью-Йорку.

Влодзимежа Язьгелло полиция в Буско нашла быстро и без хлопот. От варшавских коллег поступила просьба, местные пинкертоны справились с поручением в три мига, не задавая лишних вопросов и не допытываясь у варшавских коллег, что Язьгелло отмочил. До сих пор он не привлекал их внимания, спокойно работал диспетчером в ремонтных мастерских, взяток не брал, да и за что их там брать, крупных денег у него никогда не водилось, политикой не интересовался, но это законом не преследуется, женат, дети уже взрослые, из них никто не нарушал уголовного кодекса…