Форнлей и ван Кортлендт не заметили, как подошла пятница, и для Френсис и Ричарда время тянулось утомительно медленно. Они наслаждались купанием, лазили в горы, спорили неизвестно о чем, но, как заявила Френсис, пятница подобно горькому лекарству; ей хотелось, чтобы все поскорее закончилось.

В пятницу туман лег на горы, вода в озере стала серой и неприветливой. В такие дни лучше принимать ванну. Последний день разочаровал ван Кортлендта. В субботу он должен был встретиться в Инсбруке с одним радиодеятелем, желавшим узнать его мнение о возможности устроить на следующей неделе передачу для Америки. Форнлей решил воспользоваться случаем и доехать с ван Кортлендтом до Инсбрука. Он опять начал тревожиться о Тони и его чехословацкой подруге. Решил удостовериться, что инсбрукская гостиница не спутала его адрес в Пертисоу.

За пивом в одиннадцать часов все было обговорено. И тут Форнлей предложил поскорее уладить дела в Инсбруке и снова смотаться на пару деньков в Пертисоу. Это слегка озадачило Ричарда. До воскресенья, бог знает что может случиться. Мужчины заметили его нерешительность и неопределенность ответа. Наступило, по выражению Френсис, чреватое осложнениями молчание. Ей стало не по себе, она попыталась взглядами и улыбкой объяснить, что вовсе не отсутствие доброжелательности вызвало смущение Ричарда. Ван Кортлендт сразу же узрел истину.

— Конечно, мы знаем, у вас нет определенного распорядка путешествия, — сказал он и многозначительно посмотрел на Форнлея. Френсис почувствовала, американец успел ему рассказать, как их преследовали в Нюрнберге. Это предположение подтвердилось, когда Форнлей тут же перестал выяснять отношения.

— Мы можем позвонить из Инсбрука, — сказал он, — и узнать, здесь ли вы. Если не возражаете.

— Это было бы чудесно, — обрадовался, успокоившись, Ричард, трудное мгновение миновало.

— Жаль, что вы сегодня уезжаете, — проговорила Френсис. — Вечером танцы. — Идея не вызвала энтузиазма.

— Нет, не в гостинице, — продолжала она, угадав их мысли. — Дело стоящее, они происходят возле леса на постоялом дворе. Там построили помост, люди приходят со всей округи в своих лучших нарядах. Есть великолепные костюмы, любо-дорого смотреть, как народ веселится.

— Когда это начинается? — спросил ван Кортлендт.

— После девяти.

Он покачал головой.

— Слишком поздно, нам надо уехать примерно в шесть. Давайте так договоримся, вы сходите, а потом мне расскажете, хорошо?

— Ради всего святого, можно ли рассказать танец? Передашь ли словами то, что каждый воспринимает по-своему, — изумился Форнлей.

— О, у меня есть осведомители, — сказала Френсис и вспыхнула, заметив смущение Ричарда. — Нет, в самом деле, это фрау Шихтль. Она мне об этом все уши сегодня прожужжала и очень звала посмотреть.

— Довольно странно, что вы так считаете, не забывайте, у немцев здесь везде полно родственников. Думаете, нас встретят с распростертыми объятиями, и мы не будем выглядеть чужаками, от которых все сторонятся, словно от зачумленных?

— Говорите потише, — спокойно предложил Ричард.

Френсис вняла этому предупреждению.

— Нет, как раз наоборот. Фрау Шихтль очень хочет, чтобы мы пошли и увидели настоящих австрийцев. Она предложила мне надеть выходной наряд ее дочери. Очень красивое платье.

— Она ужасно симпатичная, — заметил Форнлей. — Мы повстречались с ней, когда пришли вчера с явным намерением вас поколотить.

Ван Кортлендт внимательно на него посмотрел.

— Боб, что это…

— Поколотить вас, выследить, словом, разыскать, — развил свою мысль Форнлей. — Так вот, пока мы ждали внизу, фрау Шихтль на кухне пекла пироги. Дьявольски аппетитно воняло. Мы заглянули туда и отпустили насчет ужасной Германии несколько шуточек, за что отведали только что вынутый из печки пирог. Много лет такого не пробовал.

— А я, кажется, упустил эту возможность, — подосадовал Ричард.

Френсис засмеялась.

— В самом деле. Фрау Шихтль говорит, что вы очень хорошо воспитаны и такой учтивый, — сообщил Форнлей. — Ей очень нравится ваш акцент, похожий на баварский.

Ричард покраснел.

— О, продолжайте, — сказал он, все засмеялись.

Ван Кортлендт расчувствовался.

— Где ее дочь? — спросил он Френсис.

Она ничего не сказала, опустив взгляд на свои руки.

— Я не стану использовать данный материал в своих работах, если вас это смущает, — добавил он, усмехнувшись.

Френсис не решалась рассказывать, но и у остальных проснулось любопытство.

— Она погибла. Несколько лет назад поехала в Вену учиться пению. Фрау Шихтль подкопила деньжонок, девочка хотела учиться. И, видно, у нее были способности. Но великой певицей она не стала, влюбилась, вышла замуж. Он был активным социал-демократом. Они предполагали приехать сюда, навестить фрау Шихтль; деньгами особыми не располагали, поэтому все тщательно взвесили. И тут пришли нацисты. Имя мужа было внесено в черные списки. Говорят, он совершил самоубийство. А о девушке ничего не; слышно. — Френсис помолчала. — Фрау Шихтль говорит, что я очень на нее похожа, какой она была в те времена, когда уехала в Вену.

Ван Кортлендт сказал:

— Может быть, она жива.

— Фрау Шихтль на это надеется.

Наступило молчание.

Снова заговорил ван Кортлендт:

— Вот еще что пришло мне в голову. Это не единичный случай. Внешняя оболочка дьявольской нацистской организации скрывает в своей натуре бесчисленные трагедии и патологическую извращенность. Внутри нее нет ничего, кроме лишений, страха и угроз. Даже тот, кто полагает, что ухитрился протиснуться в ряды привилегированной банды, продолжает балансировать на одной ноге. Лишь самые бессловесные из них могут забыть, что находятся на краю рокочущего вулкана. Приличный урожай нервных расстройств соберут сеятели этой жатвы.

— Или урожай трупов, — поддержал его Форнлей. — Порядочные штабеля трупов получатся. — Он задумчиво разглядывал обрамленный пеной край пивной кружки. Рассказ про дочку фрау Шихтль напомнил ему про Чехословакию, подумала Френсис. Она смотрела, как они допивали пиво, каждый размышлял о своем. Смутно было у них на душе — беспокойно на сердце.

Ричард поднялся, настроение изменилось.

— Насчет сегодняшнего дня. Я с Френсис прогуляюсь, дам вам возможность собраться и приготовиться к дороге. Вернемся к шести часам, чтобы с вами проститься. Вы ведь в это время надумали уехать, не так ли? — Последние слова прозвучали не как предположение, а как утверждение. Форнлей перехватил взгляд Кортлендта, оба обменялись улыбками.

— Нас это устраивает, — сказал американец. Потом многозначительно добавил: — Поступайте, как вам будет удобнее.

В три часа Френсис с Ричардом покинули «Лесную благодать». Ричард рассчитал, что расстояние от Пертисоу до дома с красными ставнями примерно две мили. Вчера, когда они поднялись на гору, откуда открывался вид на Плейтцах, Форнлей приметил этот дом, уединенно стоящий на горной поляне возле маленькой речки. Отличное место для летнего отдыха, заметил он. У него была страсть подыскивать участки для домов, которые он никогда не смог бы приобрести. На близлежащих горах он облюбовал уже три местечка, подходящих для сооружения летних шале.

Когда они проходили мимо Почтовой гостиницы, Форнлей стоял у дверей. Он помахал им, но не сделал ни малейшей попытки заговорить. Они вышли на дорогу, ведущую к Плейтцаху, Френсис ненароком оглянулась. Форнлей неподвижно стоял возле входа в гостиницу, засунув руки в карманы, и умело притворялся, что не смотрит в их сторону. Значит, его появление у дверей не было случайностью. Это их успокоило. По крайней мере, был человек, который мог бы удостоверить, что они живыми и невредимыми отправились на прогулку. Так сказать, подтвердить, что скончавшийся перед смертью и находился в полном здравии.

— В трудной ситуации на него можно рассчитывать.

— На кого? — спросил Ричард.

— На Боба Форнлея. Не сует нос не в свои дела. Не распускается. Не обижается на шутки. И при этом понимает, что вокруг делается.

— Он не глуп. Как и Генри, но в своем роде. Ты знаешь, Боб чемпион по гольфу среди любителей Бельгии и Германии? Генри сказал. Сейчас люди опасаются выражать собственные эмоции, а он словно Фома Неверующий получает удовольствие от своих язвительных замечаний. И при этом в избытке наделен здравым смыслом. Голова у него на месте, до трех сосчитать сможет, выдержки хватает. Иногда он распускается, тогда кровь вскипает, а плоть начинает бунтовать. Спорю, он живет в вечном разладе между тем, что следует делать, и тем, что он хотел бы совершить.

— Какая же сторона побеждает?

— Я сказал, он умеет ориентироваться.

— И доказал это нынешним утром. Мне понравилось, когда он разозлился. Но чувствовала, сдержался. Удивительно, как хорошо Боб и Генри все сообразили; они такие разные. Вот случай, когда люди находят общий язык и подавляют желание переделать друг друга.

— У них обоих хватает здравого смысла, — заметил Ричард; они миновали околицу, на заброшенной узкой тропинке, кроме них, никого не было; Ричард не преминул возможностью в последний раз согласовать план действий. Он предлагал подойти к дому не таясь, тогда их доводы прозвучат правдоподобно на тот случай, если их заприметят. Если же хитрить и скрываться, будет трудно объяснить такую предосторожность. Френсис с этим согласилась, хотя и считала, что чересчур просто войти в дом и спросить доктора Меснельбруна. Хотя она и зареклась сохранять хладнокровие, все же почувствовала, как от волнения зачесалась спина.

Была половина четвертого, дорога стала немного пошире, по ней уже можно было проехать на телеге, она огибала подножье холма, переходившего справа в горную цепь. Только отсюда можно было увидеть дом. Он расположился посреди просторной зеленой поляны под прикрытием холма, скрывавшего его от взглядов путников, бредущих от Пертисоу. Тихо и покойно было вокруг. Украшавший долину лес и горы, защищавшие ее, казались безжизненными. Отроги холма перерезали пополам дорогу, по которой сюда добрались Майлсы, позади осталась Пертисоу, похожая на расплывшееся, лишенное четких очертаний, пятно на географической карте. С гор поднимался туман, ветер стих; ветки не колыхались, листья не шевелились. Даже стук топора не доносился из лесу. Даже Плейтцах смирил свое неугомонное рокотание; короткий и обмелевший струился он по галечному руслу.

— Кажется, прибыли, — сказал Ричард, когда они по низкому деревянному мостику перешли через ручей. Дорожка привела их к краю рощицы, похожей на аккуратно подстриженную бородку на склоне холма, далее лес разрастался и целиком покрывал возвышающуюся позади усадьбы гору. Возле деревьев они увидели тропинку, ведущую от дороги до калитки.

Ричард поглядел на Френсис.

— Улыбнись этим божьим созданиям, — сказал он и вспугнул одну из сидевших на ветке птичек. Они вышли из-под покрова деревьев и пересекли полянку, покрытую скошенной травой. Френсис пожалела, что не обладает таким же хладнокровием, которое выказывал Ричард. Его замечание о красотах природы прозвучало весьма своевременно. А она даже не нашлась, что бы ему ответить.

Дом был невелик, основательно построен, увенчан стандартным карнизом, балкон окружал верхний этаж, прорези в форме сердечек украшали ставни. Доходившие до края балкона огромные окна были обсажены петуньями. Наверное, окон было больше, чем полагалось иметь крестьянскому дому, ясное дело, живший здесь человек облюбовал это местечко, чтобы на лето найти пристанище от городской суматохи. Этот человек потешил свой вкус, он, видно, имел некоторую склонность к романтизму, коль скоро украсил свое жилище красными ставнями. Они выделяли этот дом и придавали ему неброскую привлекательность.

Массивная парадная дверь была заперта. Ричард постучал, пока они ожидали, он любовался простирающейся внизу перед ними долиной. Форнлей не ошибся; место для дома было выбрано превосходное. Дождевые тучи рассеялись, солнце обогрело природу. Они услышали, как отворилась дверь, перед ними стояла какая-то женщина. Значительно старше среднего возраста, ширококостная, с невыразительным крестьянским лицом. Седеющие волосы были туго стянуты узлом на затылке; большими натруженными руками она оправила передник.

— Добрый день, — сказал Ричард.

Женщина кивнула, но не ответила.

— Дома доктор Меснельбрун? — При упоминании фамилии Меснельбруна глаза женщины переметнулись на Ричарда и Френсис и обратно. Ричард предпринял новую попытку: — Я увлекаюсь коллекционированием шахмат, Антон из деревни посоветовал мне посетить доктора Меснельбруна, сказав, что у него есть превосходные экземпляры. Если доктор Меснельбрун дома, может быть, он будет настолько добр и позволит мне посмотреть его коллекцию.

Женщина упорно молчала. Она вовсе не дура, подумал Ричард, припомнив живость ее взгляда. Может быть, она чего-то боится? Вдруг женщина оглянулась назад и быстро отошла от дверей. Все верно, она была страшно напугана. Из темноты появился какой-то человек. Все это время он незаметно стоял в стороне.

— Доктор Меснельбрун? — спросил он. Голос у него был хриплый и грубый. Он отстранил в сторону старушку, на темном лице сверкнула ослепительная улыбка. Это был тот самый человек, который три дня назад следил за ними в Почтовой гостинице.

Подбоченившись, он во всю ширь распахнул дверь и церемонным кивком пригласил их в дом. При виде его приветливой улыбки Френсис захотелось опрометью броситься вниз по холму; но Ричард терпеливо ожидал, когда она войдет. Они оказались в большой комнате, напоминающей одновременно и кабинет, и гостиную.

— Она глухонемая, — сказал встретивший их человек, все так же широко улыбаясь. Ричард пропустил его замечание мимо ушей. Он повторил слова, с которыми обратился к женщине.

— Разумеется. — Хриплый голос зазвучал сердечнее, но не стал от этого приятнее. — Если вы здесь подождете, я схожу за доктором Меснельбруном. Он читает в летнем домике.

Человек мгновенно исчез, его тяжеловесная поступь действовала Френсис на нервы. Она взглянула на Ричарда, но ничего не сказала. С первого взгляда этот человек сделался ей отвратителен. Но прежде чем о чем-то судить, надо повидать Меснельбруна. Люди умеют хитро скрывать свою сущность. Вспомнились мрачный Кронштейнер и его гостиница. Без сомнения, у него было весьма своеобразное представление о чувстве юмора. Этот человек мог являть собой тот же пример.

Она оправила джемпер, закурила. По-кошачьи медленно стала расхаживать по комнате. Это была симпатичная комнатка, комната мужчины, пахнущая сосновыми бревнами и табаком. Обратила внимание, что стены сделаны из натурального дерева, кожаные кресла были не очень изящные, но удобные, на столе валялись книги, на пианино ноты. Возле камина стояла мягкая кушетка, перед ней низенький столик. Камин — уж не жил ли здесь англичанин? Да, убранство комнаты хранило налет английского вкуса. Здесь проживал англичанин. Она обернулась к Ричарду. Тот стоял у пианино, глубоко засунув руки в карманы, сжав губы. Знаком указал на выставленные на пюпитре ноты. Это была их старая знакомая мелодия. Ричард неодобрительно покачал головой. Задумался. Отошел от пианино к камину, снова закурил сигарету. За дверью послышались шаги, раздался мужской голос, — словно пролаяла собака. То была отрывистая команда, но слова прозвучали английские. Френсис села на ближайший стул, попытались успокоиться, хотя внутри у нее все переворачивалось. Ричард на мгновение задержал на ней свои спокойные серые глаза, она принялась считать стучавшие по лестнице шаги. Досчитала до девяти, дверь отворилась.

Оба застыли от изумления. Как и высокий вошедший в комнату человек, который тоже опешил от неожиданности. Но последний быстро пришел в себя.

— Хм, вот это мило, — сказал он на прекрасном английском языке.

Ричард улыбнулся; его взгляд снова приобрел уверенность.

— Не ожидал встретить вас здесь, — произнес он.

Барон Сигурд фон Ашхенхаузен быстро подошел к Френсис и поцеловал ей руку. Она улыбнулась, но в душе разозлилась. Вылитый англичанин с подчеркнутым акцентом, который он столь тщательно шлифовал в годы своего ученичества. Порадовала бы мистера Родеса эта шутка? Наверное, в еще меньшей степени, чем Френсис…

— Мы пришли повидать доктора Меснельбруна, вернее, его шахматную коллекцию. В деревне нам сказали, что она того заслуживает. — Ричард учтиво поглядел на фон Ашхенхаузена.

Немец улыбнулся.

— Что ж, вы разыскали его.

— Вы… Бога ради… — залепетала Френсис. — Вот уж забавно. Но зачем вы взяли такую замысловатую фамилию и отказались от вашего собственного прекрасного имени? — Она, как идиотка, пробормотала эту несусветную чепуху, посылая в душе молитвы всевышнему, чтоб тот помог ей сохранить непринужденность и непосредственность.

— Все довольно просто, — сказал фон Ашхенхаузен. — Мне приходится проявлять сугубую осторожность; здесь я не могу пользоваться моей фамилией.

— Это было бы для меня слишком опасно, — прошептал он. Супруги не сводили с него настойчивого взгляда, требуя дальнейших объяснений.

— Сигарету? — просил он Френсис и щелкнул перед ней золотым портсигаром. Когда он поднес ей зажигалку, она обратила внимание на украшавший его левую руку браслет. Браслет был из чистого золота.

Френсис решила помочь ему переменить тему разговора.

— Вы преуспеваете, — сказала она. И подумала, что заработала очко, когда уловила в его глазах искорку растерянности. — Здесь очаровательно, — торопливо произнесла она, не давая ему возможности ответить. — Пертисоу великолепна.

— Да, место красивое, — поддержал Ашхенхаузен, делая на последнем слове особое ударение. Надо вывести его на чистую воду, подумала Френсис. — И вы так считаете? Я рад, — и он предоставил им полную возможность расточать комплименты, коль скоро они приняли его уловку за полновесную монету.

— Вы о чем-то задумались, — заметил фон Ашхенхаузен.

Френсис очнулась.

— О, я размышляла относительно учтивости.

— Вы заставляете меня выбирать выражения. Боюсь, моя вежливость не соответствовала вашим требованиям, когда мы в последний раз повстречались в Оксфорде. Почему вы тогда не сказали, что приедете сюда?

Ричард вмешался в разговор.

— Ну, прежде всего, мы думали, что вы находитесь в Берлине. А во-вторых, мы оказались здесь в силу чистой случайности. Знаете, мы были в Миттенвальде, и однажды вечером кто-то заговорил о красотах Тироля. Бывает же так: говоришь про какое-то место, а потом появляется желание туда поехать, и вы едете.

— Очаровательное совпадение, — произнес фон Ашхенхаузен.

— Но самым очаровательным из всех совпадений является то, что вы и есть доктор Меснельбрун, — сказала Френсис. Она вновь оживилась. — Знаете, я его совсем не таким представляла. — Напряженность возрастала. — Понимаете, я как-то прочла книгу про Пертисоу. Она называлась «Неумирающая нимфа». А потом мы покупали в магазинчике у Антона кое-какие безделушки, и он сказал, что доктор Меснельбрун — признанный в этом районе знаток шахмат, который просто обожает, когда к нему приходят шахматисты, я вдруг подумала: «Есть одна местная достопримечательность, как славно». Знаете, он вас так расхваливал, что я заинтересовалась. Именно я несу ответственность за это посещение, потому что Ричард возражал. Не хотел вас тревожить, ну и тому подобное. Я же рассчитывала застать здесь сонм шахматных специалистов, непризнанных гениев, а увидела вас, весьма преуспевающего холостяка. Вы меня опустили на землю. Больше мне не взлететь, если, конечно, Ричард не поможет… вы только взгляните на него. Наслаждается своей проделкой, а?

Ричард и впрямь немного разошелся.

— Хотелось бы посмотреть коллекцию, если можно, — сказал он.

— К сожалению, здесь ее в данный момент нет. Она на выставке в Инсбруке. — Фон Ашхенхаузен и в самом деле казался опечаленным. А может, он был по-настоящему огорчен; когда Френсис начала свой небольшой монолог, у него еще теплились какие-то надежды, а к концу ее речи их почти не осталось. И все-таки он сделал еще одну попытку.

— Думаю, вы насчет меня заблуждаетесь. Я уже принес извинения за нашу оксфордскую перепалку. Неужели вы мне не доверяете? Некоторые виды деятельности… — он произнес последнее слово и многозначительно помолчал, — … требуют перемены фамилии.

Он пожал плечами, чтобы смысл сказанного дошел до них, иначе и нельзя было истолковать эти изогнутые брови, прямой настойчивый взгляд в глаза Френсис. Еще минута, подумала Френсис, и он начнет рассказывать антинацистские анекдоты, и тем постарается доказать, как мы на его счет заблуждаемся. Она сделала вид, что полностью ему доверяет; Ричард сочувственно кивнул; но оба ничего не сказали.

Фон Ашхенхаузен выждал. И начал расспрашивать про Оксфорд. Его пребывание там нынешним летом ограничилось всего лишь одним днем. Френсис тут же поняла, куда он клонит. Значит, его заинтересовал Питер Голт, хм? Дальнейший разговор она передала в этот раз в руки Ричарда. Неожиданно ей захотелось уйти, но нельзя этого сделать, пока не будет удовлетворена любознательность фон Ашхенхаузена. Она выглянула из окна. Подумала про Меснельбруна. Где он? Наверное, убит. Убит и закопан вон на этом самом склоне горы. Солнечный свет отражался в темной зелени пихт, тени удлинились. День заканчивался. Она резко обернулась к мужчинам.

Ричард искусно завел разговор о женских колледжах в Оксфорде и проблемах, мешающих развитию высшего образования женщин. Ни о чем другом разговаривать он не собирался; ему удалось придать беседе милый безличный характер. Он мягко отстаивал свободу женщин. Женщины успешно научились одновременно развивать свои интеллектуальные и физические возможности. Уже исчезает воинствующая непримиримость так называемых синих чулков. Это всего лишь дело времени, жизнь свое докажет.

Фон Ашхенхаузен покровительственно улыбнулся.

— Они чересчур эмоциональны. Как в физическом, так и в умственном отношениях. С мужчинами им никогда не сравняться. Компромисс, приспособление, дело времени… Бросайте свои английские замашки, Ричард. — Он назвал его по имени, и это слово перенесло всех троих в прошлое, к тем временам, когда подозрительность и ненависть еще не проснулись в душах людей. В наступившем молчании они разглядывали друг друга. Не было нужды превращать мысли в слова; взгляды были красноречивее слов.

Немец заговорил первым.

— Вам не следует упрекать меня. Тогда за рюмкой вина миссис Майлс была права. Пути наших стран разошлись. А делать свое дело я обязан. Но думаю, я уже об этом сказал, вы насчет меня заблуждаетесь. Полагаю, вы переоцениваете мои возможности. Не знал, что я такой большой человек. — Он пожал плечами, грустно улыбнулся. Ты неплохо делаешь свою работу, подумал Ричард. Фон Ашхенхаузен соответствовал роли, которую ему поручили.

Всякий человек, не знающий, что перед ним немец, принял бы его за Меснельбруна. Но ему на редкость не повезло: эти двое знали, что он не англичанин. Антинацистскими намеками он рассчитывал завоевать их расположение, усыпить подозрительность. Он не протестовал; притворился, что воспринял их визит как невинную случайность, каким он и на самом деле мог быть. Ему нечего было сказать; пришлось оказать им доверие, и, возможно, они отплатят ему той же монетой. Трудность заключалась в том, что они действительно могли прийти сюда исключительно ради шахмат. Обстоятельства таковы, что исполнить свою скверную обязанность он не сможет, подумал Ричард.

Фон Ашхенхаузен резко поднялся и подошел к маленькому столику, служившему баром. Сказал вкрадчиво:

— Когда-то вы хорошо играли. Почему бы не тряхнуть стариной, пока я приготовлю напитки?

Он отмерил виски, поглядел на подошедшего к пианино Ричарда; Френсис заметила, в его взгляде промелькнуло нечто большее, чем простая дружеская заинтересованность.

— Здорово, — задумчиво сказал Ричард, — что это такое? Вы поете?

— Только для себя! Начинайте.

Ричард заметил, что песня была предназначена для сопрано, и улыбнулся.

— Хорошая песня, но не для моего голоса. Может, исполним «Двух гренадеров» или что-то душещипательное? Музыка исцеляет. Но я очень плохо исполняю вещи на слух. — Он повернулся к вороху нот и начал их просматривать.

Френсис подошла к пианино.

— Что-то вы такие стеснительные. Я сама для вас спою. — Она заметила, Ричард слегка оцепенел и как-то непонятно на нее посмотрел. Фон Ашхенхаузен не сводил с нее глаз. Френсис наградила его обворожительной улыбкой и села на стул возле пианино. Ричард чертыхнулся про себя. Ее совсем не смущал задумчивый взгляд голубых глаз. Надо бы помешать… Он выругался в душе. Если подойти к тому столику и как бы ненароком его опрокинуть, пока она не запела… Но он и шага не сделал, а по комнате уже прокатились первые звуки мелодии.

Слова набирали силу, голос ее крепчал.

Ричард взглянул на фон Ашхенхаузена. От его изысканности и следа не осталось. Резко обозначились шрамы на лице, заработанные во время дуэли.

Отзвучали последние грустные аккорды. Френсис поднялась, в упор посмотрела на фон Ашхенхаузена. Бросила ему в лицо:

— Песня называется «Избиение невинных», странный народный гимн. Вы ее знаете? — В голосе трепетала переполнявшая песню печаль, глаза вызывающе заблестели.

— Сентиментальная история, не так ли? — В его английском появился сильный акцент.

— Наверное. Но лишь история, полная крови и слез, может нас чему-нибудь научить. — Он понял значение сказанных ею слов, как и смысл исполненной песни. Впору пришелся удар. Хорошо, с мрачным удовольствием подумала Френсис.

Вдруг наверху раздался какой-то грохот, гулко прозвучали звуки ударов. Шум прекратился так же неожиданно, как и начался. Фон Ашхенхаузен увидел удивление на лицах гостей. Он вновь стал вежливым и предупредительным, непринужденно улыбнулся.

— Не беспокойтесь, — сказал он. — Это собака. Мы запираем ее, когда приходят посетители. Она очень не любит чужих. Но дело свое знает и начинает бесноваться, едва наступает время гулять.

— В таком случае мы не станем вас задерживать, — сказала Френсис. — Мы и так у вас засиделись.

— Простите, что разочаровал вас с шахматами. Возможно, к воскресенью они вернутся. Тогда приходите.

Ричард рассеянно его выслушал и заметил, что будет рад снова зайти, возможно, в начале следующей недели. Он задумался о собаке. Странно, что животное содержится взаперти в верхней комнате, едва ли это улучшит ее характер. Но одно несомненно: фон Ашхенхаузен намерен их отпустить, значит, надо уходить и как можно быстрее.

Френсис подошла к двери. Когда фон Ашхенхаузен распахнул ее перед ней, снова сверху послышались какие-то звуки. Слабые, едва различимые. Они не обратили на них внимания и попрощались так, словно ничего и не произошло. Не обратили они внимания и на черноволосого человека с хриплым голосом, который стоял снаружи за дверью, засунув под ремень большие пальцы. По приказу фон Ашхенхаузена он опрометью помчался наверх, перепрыгивая через три ступени. Фон Ашхенхаузен вновь приобрел свою обычную невозмутимость, улыбка ни на миг не сходила с его лица. Он стоял у дверей и смотрел им вслед, пока они не поравнялись с деревьями. Френсис ощущала затылком его ненавидящий взгляд; она заставила себя идти непринужденно, будто гуляла по одной из улиц Оксфорда. Только сейчас оформилась в сознании мысль, которая пришла ей в голову еще в Англии. Человек, долгое время принадлежавший к числу друзей, сделался непримиримым врагом. Такое признается с трудом.

Когда они вышли на дорогу, Френсис полной грудью вздохнула.

— Итак, сделан еще один шаг в моем образовании, — сказала она.

Ричард не ответил. Мысли его смешались.

— Что-то случилось? Ты не забыл адрес в Женеве? А?

Ричард покачал головой. Казалось, он ни на что не обращал внимания, лишь пристально разглядывал дорогу, словно пытался что-то запомнить.

— Примерно вот здесь, — размышлял он вслух. Заметил недоумение Френсис. — Примерно тут плечо горы уже не загораживает дом. Прибавим еще двадцать ярдов.

Дорога повернула дальше за выступ холма; едва они миновали опушку, Ричард неожиданно потащил Френсис вверх по крутому откосу под защиту деревьев. Все произошло так быстро, что Френсис не успела опомниться, удивление мешало ей говорить. Ричард оглянулся, отпустил ее руку.

— Гора прикрывает нас, отсюда мы незаметны. Не то, что с дороги.

— Что-то случилось? — снова спросила Френсис.

— Случилось. Пока не соображу.

Он направился в рощицу, Френсис последовала за ним; ощущение безопасности, охватившее ее, как только они вышли на дорогу, бесследно исчезло. Фон Ашхенхаузен так ничего и не выяснил, правда, он понял, что им не нравится политика его страны — для него это не было новостью, пусть он хоть треснет от злости. Что же встревожило Ричарда? Он подошел к большому дереву, которое защищало землю от утреннего дождя. Они отдышались. От дороги до этого места было не более двух минут ходьбы.

Лес рос на большом холме, с возвышенности сквозь деревья ясно проглядывалась часть дороги. Можно было смотреть, не боясь, что тебя обнаружат. Ричард прошел чуть влево и нашел место, откуда отчетливо проглядывалась дорога. С этой точки можно было смотреть даже сидя. Все бы хорошо, если б не одежда Френсис. Он вытащил красный шелковый платок, подоткнутый за воротник ее белой рубахи.

— Надень свитер как следует, — посоветовал он, — и застегни его до конца, чтобы не было видно белого воротника. Не нравятся мне эти красные носки: их за несколько миль видно. Вот… — Он взял горсть сырой земли и яростно начал натирать ею красную шерсть, пока она не приобрела коричневого оттенка.

— Опомнись, — сказала Френсис с изрядной долей раздражения.

— Кошечка, придется тебе пострадать из-за своего яркого наряда. — Он говорил едва слышно, но все-таки она различила в его голосе обеспокоенность.

— Хорошо, что свитер зеленый, не то ты бы извалял меня в грязи… Что случилось?

Ричард обнял ее, и, не отрываясь, начал разглядывать дорогу.

— Френсис, о чем ты подумала, когда услышала шум наверху?

Так вот что его беспокоило. Она с удивлением на него посмотрела.

— Хм, это могла быть собака, — сказала она.

— Забудь про собаку. О чем напомнили тебе эти звуки? Когда ты их услышала, а не когда тебе о них рассказали?

Френсис несколько минут рассматривала свои измазанные глиной носки. Она стояла возле пианино; коктейли, до которых они не дотронулись, сверкали, как янтарь в солнечном свете.

— Если честно, сперва раздался грохот, казалось, упало что-то тяжелое и твердое, похоже, мебель какая-то. А потом послышались удары.

— Так?

— Это могли быть удары кулака, но не думаю, чтобы удары кулака можно было расслышать через деревянные потолки и полы. Нет, не думаю, что эти гулкие звуки были ударами кулака. Для этого они были слишком мощными. Думаю, это собака кидалась на тяжелую дверь. Большая собака.

— Но удары были отчетливыми. Следовали через определенные интервалы. Если собака бросается на дверь, она царапает ее когтями, а этих звуков мы не слышали. Даже когда мы уходили и стояли возле лестницы, она не скулила, не скребла лапами. Странная какая-то собака.

Френсис взглянула на Ричарда, он не отводил взгляда от дороги. Она начинала понимать причину его беспокойства.

— Да, — согласилась Френсис. — Удары были четкими. Дробными.

— А последние два, тогда мы находились возле лестницы и слышали их более отчетливо, были совсем слабыми.

— Да. — Что-то смутно зашевелилось у нее в памяти. — Подожди, — сказала она. Если бы только сообразить, что напоминал этот звук. Нечто подобное она слышала этим днем… в комнате.

— Ричард… — В голосе послышалось волнение, он предостерегающе приложил палец к губам. — Ричард, если собака прыгнет на дверь, как мы, казалось, поверили, то удар по двери отличается от удара о пол, так ведь? Хорошо, помнишь этого мужика с бычьей шеей, который пошел за Меснельбруном, когда мы пришли? Он затопал по полу, и его каблуки производили тот же самый монотонный стук. Это был удар не по двери, а по полу. Не поверю, чтобы чем-то мягким, будь то рука или собачья лапа, можно было так застучать. Ты совершенно прав, Ричард.

— А ты еще более права. Молодец, Френ. Теперь давай порассуждаем. Мы услышали грохот, словно чем-то твердым, какой-то мебелью ударили по полу. Допустим, стулом? Допустим, к стулу был кто-то привязан? Тогда удар будет именно такой, какой мы услышали. Удары были более увесистыми и сильными, чем удар кулаком. Скажем, двумя ногами, связанными вместе? Видно, кто-то медленно поднимал их вверх и бил по полу. Все правильно, именно такие звуки мы и слышали; когда ноги или лодыжки стянуты, можно бить по полу обоими каблуками вместе. Теперь понятно, отчего удары становились более слабыми. Довольно трудно и утомительно привлечь чье-то внимание таким способом.

— Но если не считать последних пяти минут, в доме все было спокойно и тихо.

— Да, пока ты не допела своей песни.

— Кто-то узнал ее?

— Да… Пока мы разговаривали, узник не мог разобрать наших голосов. И никакой пользы не было бы, если б он услышал песню, спетую по-немецки. Но когда он уловил английские слова и узнал песню, которую практически поют только англичане, у него появилась надежда привлечь наше внимание.

— Так, возможно, это был наш человек. Ради всего святого, что нам делать, Ричард? Мы его нашли, и мы его потеряли. — О таком обороте Питер Голт и подумать не мог; им предстояло или увидеться с англичанином или узнать, жив ли он. Все ясно и понятно, и ничего похожего на такую безнадежную головоломку.

— Что делать будем? — грустно спросила она.

Ричард вытащил из кармана плитку шоколада.

— Подкрепись, — предложил он. Посмотрел на часы. — Уже намного больше пяти часов. Надо подождать. Если представится возможность, мы ее не упустим. А если не представится, я провожу тебя к фрау Шихтль, а сам вернусь сюда вечером. Хочется во всем разобраться.

— У тебя нет оружия, — тихо проговорила Френсис; она оцепенела от страха. — Возможно, это вовсе не наш человек, — добавила она в надежде его разубедить.

— Как бы то ни было, но это человек. Надо во всем разобраться. У Генри, наверное, есть оружие. Если есть, я его одолжу. Если нет, при мне всегда моя тросточка. — Он нежно погладил лежавший подле него альпеншток. Френсис взглянула на баскскую грубо обработанную палку с круглой кожаной рукояткой и заостренным наконечником. Не бог весть какая защита; металлический наконечник годился только для того, чтобы взбираться по крутому склону. Ричард заметил ее реакцию. Со снисходительной улыбкой отвинтил рукоятку.

— Я тебе этого еще не показывал. Страшное приспособление. — Набалдашник и верхняя часть палки отделились, обнаружив грозный стальной клинок длиной в восемь дюймов. Он был наглухо заделан в основание трости и превращал ее в серьезное оружие.

— Я не кровожаден, — добавил Ричард. — Купил ее во время поездки по Пиренеям, когда был студентом; мне нравилось смотреть, как баски возвращаются с рынка, поигрывая такими тросточками, привязанными к руке кожаными ремешками. По дороге в город они погоняют стальными прутьями скот. Возвращаясь из города, завинчивают рукоятку, вешают палку на руку и весело ее раскачивают — на плечо наброшена куртка, в кармане деньги, на губах улыбка для девушек. Люблю бытовые подробности.

Френсис недоверчиво на него посмотрела.

— Столько лет видела эту палку и даже… Когда ты говорил, что ими догоняют скот, я думала, ты имеешь в виду наконечник на конце палки. — Она засмеялась; в эту минуту всякая шутка имела двойную цену.

Ричард добродушно улыбнулся.

— Нет, Френсис, ты неподражаема. Ты хоть раз видела баскского быка? — Он негромко захохотал и поцеловал ее. — Не променяю тебя на все золото американской казны.

Френсис опять стала серьезной.

— Теперь, когда я тебя немного развеселила, объясни мне, долго ли ты думаешь тут просидеть, и вообще, что будем делать?

— В первую голову, надо выяснить, не следят ли они за нами. Вроде, нет. Кажется, фон Ашхенхаузен убежден, что мы безвредные дурачки. Впрочем, не удивлюсь, если он начнет выяснять, откуда и когда мы приехали. Тебе известна тевтонская педантичность. Возможно, по этой причине он нас и пригласил посмотреть шахматную коллекцию; к тому времени он соберет исчерпывающую информацию. Не исключено, что он кому-то поручит следить за нами, пока мы не смотались из Пертисоу. Все это более чем вероятно. И тут в голову приходит другое соображение. Надеюсь, Угрюмый как-нибудь вечерком навестит Пертисоу. В таком разе мы что-то придумаем.

— Я стану бесполезной, — грустно сказала Френсис. — Тебе понадобится еще один человек. Тогда можно что-то организовать.

Ричард не ответил.

— Если под каким-то предлогом проникнуть в дом, — продолжала размышлять Френсис, — то столкнешься с двумя людьми, вооруженными, да еще собака… если она существует. Это было бы безумием. Действовать надо затемно, да с кем-нибудь вроде Генри или Боба, а может, с обоими. И хотя бы один пистолет. Иначе бесполезно.

— Разреши мне самому об этом побеспокоиться, Френсис. Пока кто-нибудь из них не уйдет, ничего делать не стану. С одним-то я без труда разделаюсь, если незаметно проникну в дом. Телефона там нет, это на руку; рассчитываю, что Угрюмый отправится в Пертисоу. — Ричард посмотрел на часы. — Он обычно в это время уезжает.

Френсис не понимала, с чего это Ричард взял, что за домом приглядывают всего два человека… Он, не отрываясь, смотрел на дорогу. Она прижалась к нему и молча ждала. В течение нескольких часов предстоит воздержаться от дамских возражений. Ведь она прежде всего настаивала на посещении этого дома. Ричард был против. Дамские возражения сейчас вдвойне неуместны. Поэтому она сидела и старательно натирала грязью красные носки, пока они не стали темно-бурого цвета.