В этот раз они шли очень быстро. Так быстро, что она почти не успевала ничего рассмотреть. Но ей было неудобно попросить охранника идти медленнее. К тому же, было нгепонятно, как на такой поступок отреагирует сумасшедшая домоправительница. Они обогнули двухэтажный дом, за которым виднелась бетонированная дорожка (и, уж конечно, голая земля, как везде), прошли по ней приличное расстояние и вскоре глазам открылись приземистые одноэтажные строения из почерневшего дерева. Строений было много (5 или 6, не могла рассмотреть точно) и выглядели они довольно-таки удручающе. А впереди (то есть далеко за ними) виднелась длинная темная полоса, похожая на полосу дождя. Она так и подумала: там, впереди — грозовая туча, пелена дождя. Охранник повернул к ближайшему от дома строению. Деревянные дома стояли на голой земле. Бетонной дорожки там не было.

— Носит же черт…. — пробурчал охранник, поразив ее полностью (в немом изумлении она забыла, что на свете существует еще человеческий голос). — Какого черта принесло тебя, дуру…

— Вы о чем?

Охранник обернулся, зло посмотрел на нее и громко сплюнул на землю. Сказал:

— Не видела, куда лезешь, дура? Ищите неприятностей на свою голову, бабы дурные….

— О чем вы говорите?

— свалить бы отсюда вовремя, так нет…

— Здесь так плохо?

— Раньше надо было думать!

— Так может, еще не поздно уйти?

— Тьфу, дура! Поздно.

Они приблизились к бараку вплотную, и к огромному своему ужасу увидела, что это действительно барак. Охранник толкнул дверь, слабо висевшую на петлях, и они вошли в длинный темный коридор, где не было никого. Прошли по коридору, остановились возле фанерной двери, на которой криво, черной краской, была нарисована цифра 4. К ее удивлению, в коридоре было не так много дверей.

— Номер 4. твоя комната, — отпер дверь и отдал ключ ей, — держи. Храни, не храни — дело твое. Замок легко рукой выбить. Но ты не волнуйся. У нас никто не ворует.

— Почему? — вырвалось помимо ее воли. Охранник косо посмотрел на нее (еще злее, чем в первый раз) и смачно плюнул прямо на пол.

— Здесь живут работницы, женщины. Мужской персонал живет в другой корпусе. Туалет и душевая в конце коридора. Желая удачи, дура!

И, круто развернувшись, ушел. Делать нечего: глубоко вдохнув, она переступила порог. Но зрелище оказалось не таким страшным, как она ждала. Это была небольшая комната метров 14, с единственным окном, закрытым задернутой коричневой шторой. Стены комнаты были выкрашены краской в темно — зеленый цвет. Она щелкнула выключателем на стене — ярко вспыхнул белый плафон под потолком. Обстановка была убогой, нов полнее приемлемой. Железная кровать с сеткой (старая кровать, из прошлого, как в настоящие советские времена), застеленная грубым, но чистым бельем. Шкаф рядом. Напротив кровати — стол и единственный стул. На стене прибито зеркало. Над кроватью, на стене — белый плафон лампы. И все. Окно выходило на часть двухэтажного дома и бетонной дрожки. Пол простой, деревянный, чистый. Возле кровати — протертый ковровый коврик. На дверь в виде вешалки вбит большой гвоздь. Она положила сумку на пол и села на кровать. Пружины жалобно заскрипели. Что ж, она ждала худшего. Здесь по крайней мере чисто, все необходимое есть. Конечно, не пятизвездочный отель, но и она здесь не в роли кинозвезды. Для прислуги — вполне нормально. Туалет и душ были в самом конце коридора. Раздельно. Стены выкрашены темно — синей краской. Окно душевой заляпано черной краской и наглухо забито. Отвернула кран: горячая и холодная вода. Только немного воняет ржавчиной, но вполне терпимо. В душевой на полу — грязноватый, рванный резиновый коврик. Содрогнувшись, представила, что придется встать на него голыми ногами… Нет. ни за что! Придется пожертвовать тапочками. На обратном пути дернула двери двух соседних комнат (рядом и напротив). Заперто. Потом с чистой совестью вернулась к себе. У нее в запасе еще оставалось время, и она достала мобильный, намереваясь позвонить Костику… Но телефон не работал. Не было связи, мертвая тишина. Она поняла, что в этом месте находится сигнал, который глушит мобильники, и содрогнулась. Мрачное, темное место! Какой же отсюда выход? Думать о чем-то подобном не хотелось. Она поступила так, и теперь должна думать по — настоящему. Думать так, чтобы все двери оказались открытыми, а ловушки — пройденными, иначе…. Она выключила свет и с комнате сразу стало темно. Темно — в разгар белого дня! Темно было и в ее мыслях.

Толстый слой прогорклого свиного сала глубоко въелся в металлическую поверхность котла. Запах был такой, что она с трудом заставила себя подойти ближе. Но, когда подошла, поняла, что запах вполне объясним: прогорклого сала было так много, что оно начало гнить. Прямо на стенке котла покрываться зелеными пятнами гнили. Это было ужасно. Она растерянно уставилась на котел, не понимая, что происходит, и в каком кошмаре она оказалась.

— Да не смотри ты, дура! — огрызнулась напарница, бросив на нее злобный взгляд, — стукнет кто-то суке, что ты чурбаном стоишь, сука деньги вычтет! Даже за минуту простоя! Если кто-то донесет суке, что ты хоть минуту стояла без дела, вычтет 10 долларов. Иногда в месяц она вычитает до 150 долларов, представляешь? Ей чужие деньги на глотку давят! Можно подумать, у нее своих мало! Как будто ада нам не хватает…. И без штрафов — пекло. Так что тряпку в руке — и вперед! Здесь везде Эмкины шпионы.

— Ротвейлеры, что ли?

— Ротвейлеры! Больно умная! А камеры наблюдения не хочешь?

Это было неожиданностью. И неожиданностью мало приятной.

— Где мне взять перчатки?

Бросив тряпку, ее напарница громко расхохоталась.

— Перчатки?! Да ты чего, совсем охренела?! Кем ты работала?! Здесь никто не носит перчаток — тряпка и порошок, достаточно. Ручками своими нежными будешь выгребать это дерьмо! Не знала, куда шла, что ли?

Котел был огромный, овальной формы, и по размеру такой, что доходил ей до пояса, а в ширину… Он стоял на двух деревянных бревнах (самодельных подставках) и выглядел намного грязнее всего остального, находившегося в помещении. На земле валялась тряпка, засаленная до невозможности, и жестянка с дешевым порошком с сильным запахом хлорки (она никогда не покупала такой порошок: плохо пах, ничего не чистил и на кухне был полностью бесполезен). В стене, над ржавой мойкой, торчал водопроводный кран. И рядом — ведро. Делать нечего. Вздохнув, она принялась таскать ведром воду и заливать в котел. Конечно, все начиналось тоже безрассудно, но не так плохо.

Когда истек положенный час (в первый день) она стояла прямехонько напротив входа в двухэтажный дом. Дверь была приоткрыта, но она не решалась войти внутрь. Ждать ей пришлось недолго: вскоре на пороге появилась все такая же блестящая Эмма Викторовна. Следом за ней, в грязном рабочем халате синего цвета, шла полная женщина с широким крестьянским лицом (без следа косметики) и загрубевшими руками работницы. Ее плоское лицо абсолютно ничего не выражало, только мгновением скользнула взглядом по новой фигуре — абсолютно равнодушным взглядом. Женщины спустились с крыльца.

— Галина, позаботься об этой… — даже не взглянув в ее сторону, не повернув головы, сказала Эмма Викторовна, — котлы, скатерти… И пусть помоет полы хотя бы вечером! Даже если задержится до ночи.

— Как скажете, Эмма Викторовна, — так же равнодушно произнесла женщина.

— Пусть тебе подчиняется! — и Эмма Викторовна удалилась по бетонной дорожке, по направлению к трехэтажному дому, громко стуча каблуками. Женщина подошла к ней:

— Идем, дуреха! Я должна все тебе показать. Ну ты и попала, подруга, — ее широкое лицо осветилось улыбкой, и внезапно эта женщина приобрела черты человека.

— Меня зовут Галина. Тебя как?

— Света. А куда мы…

— иди молча, лишних вопросов не задавай.

Они обогнули барак для жилья прислуги (который уже был ей знаком), завернули куда-то в сторону и вскоре пошли прямо по голой земле, приближаясь к той темной полосе, которую она заметила вначале (и приняла за непогоду).

— Детей, что ли, много? Одна, без мужа растишь? — не оборачиваясь, сказала Галина.

— Детей? — она растерялась, потом спохватилась, — нет у меня никаких детей!

— Тогда какого в это….полезла?!

грубое слово не резануло ее слух. Напротив, оно было очень даже к месту.

— Решила заработать.

— Заработать! — презрительно фыркнула женщина, — в Южногорске безработица! Люди нигде не могут найти работу, уезжать заграницу вынуждены. На обувной фабрике люди получают 3–4 доллара в месяц. Городок небольшой, работы совсем нет. А сюда никто не хочет идти! Не догадываешься, почему? Никто во всем Южногорске! За 300 баксов в месяц!

Замолчав, женщина ускорила шаг.

— Тогда чего ты тут?

— Чего? Я тут технической прислугой заведую, рабочим скотом, значит. И чтоб не сбежала. Мне платят две ставки — 600 в месяц. И без всяких вычетов. А у меня двое детей и пятеро внуков. Кто их прокормит, если не я? Да и не все ли равно, где вкалывать? Тут хоть за это платят.

— Мне тоже нужны деньги и…

— ни хрена ни получишь! Эмка — сука жадная. Будет штрафовать ни за что. Не выдержишь.

— Она что, тут хозяйка?

— Именно! Ты в точку попала! Ей тут почти все принадлежит. И живет в хозяйском доме — в трехэтажном, хотя всем врет, что это не так. Ты к этому дому даже близко не подходи! Хозяин свою прислугу привозит из города. Я с ними даже не встречаюсь. Работницы его завода, каждый раз другие. По выходным бесплатно вкалывают.

— У этой… Эммы Викторовны вид совсем не как у домработницы.

— Правильно. Она ведь хозяйка. Ты с ней язык не распускай. Со мной общайся.

Вскоре она увидела несколько строений. Вернее, два, стоящих вплотную друг к другу. За ними было третье — белый, кирпичный, одноэтажный дом, довольно чистый по виду. Только возле этого дома была бетонированная дорожка. И даже какой-то чахлый зеленый кустик.

— Все, пришли, — сказала Галина, — эти два деревянных барака — здесь мы и будем работать. Это технические помещения. Кирпичный дом — кухня со столовой для прислуги в доме и на полях. Будешь мыть кухонную утварь. Сегодня — так уж точно.

— А что это за темная полоса совсем рядом? Собирается гроза?

— Гроза? Ты что, совсем идиотка? Ии слепая? Забор это! Черный металлический забор! Совсем как на входе! За ним начинаются поля. На полях работают сезонные рабочие. Тут целая плантация. Выращитвают всякое. Живут они в другом месте, за забором. Отсюда в котлах им с кухни приносят обед. Повар сам отвозит, на машине. Никто даже присутствовать при этом не должен. Рабочие приходят со стороны реки, через другой вход. Поэтому мы с ними не встречаемся. А часть живет постоянно, в бараках, но только по ту сторону забора.

— А урожай?

— Урожай они обрабатывают там же. На той стороне склады построены, даже какая-то фабрика вроде есть. Черт их знает, что они там производят. Никогда не видела.

— А ты видела кого-то, кто там на полях работает?

— Нет, не видела. И ты не увидишь. К забору не вздумай даже близко подходить. Он под электрическим током. Провода даже по земле протянуты, на метр. Дотронешься — погибнешь. Я всех об это предупреждаю. Обязана предупредить! Если случится что — будет на моей совести. А по ночам они в этом районе спускают собак. Ротвейллеров. Только тогда спускают, конечно, когда в кухне и пристройке никого уже не остается.

— Зачем им такие меры предосторожности?

— Чтобы урожай не воровали, наверное. А то как же? И местные свои здесь воруют, и из города набегут, как прослышат про легкую добычу. Нашему человеку только дай шанс украсть! Ну, хватит болтовни! Обедать будем в доме, там столовая. Идем.

Внутри барака было навалено множество посуды, чанов, кастрюль, каких-то пласмассовых бутылей огромного размера. Возле стен были ржавые мойки, краны. Галина направилась к одному из них.

— Я мою бочки, в них будут квасить капусту. А твоя задача — котлы. В них варят обед сезонынм рабочим.

— Господи… На чем же его варят?

— На некачественном сале, конечно. На не свежем, техническом сале.

— Этот один котел?

— один. Этот. И еще пять.

Она залила воду только на половину, когда, отбросив шланг (Галина поливала бочки из резинового шланга прямо в помещении) скомандовала:

— Обед!

Она высыпала в воду порошок и с трудом вышла на воздух. Страшно тошнило. Ноги подкашивались. В сторону черной стрены ей не хотелось даже смотреть. Ей казалось, что она не сможет пролотить ни кусочка. За бараком, за стеной были свалены в кучу какие-то странной формы пласмассовые бочки, напоминающие большие цилиндры. Они были закупорены металлическими крышками и очень странно выглядели. Она решила подойти поближе, посмотреть, но, как только сделала шаг в том направлении, услышала за спиной грозный оклик:

— Не трогать!

К ней, размахивая руками, бежала Галина.

— Отойди, дура! К этим бочкам не прикасаться! Мне ясно сказали! Сказали не трогать их ни под каким видом!

— Почему? Что в них?

— Серная кислота была. И какие-то химикаты, наверное. Тронешь — можно остаться без рук. К ночи их уберут.

— И часто здесь лежит такое?

— Постоянно! Из-за забора приносят. Что-то они там производят химическое, с отходами.

— Интересно, что…

— Не суй нос, куда не надо! Здоровее будешь!

Обед был довольно приличным, а столовая была небольшой комнатой с несколькими столами и стенами, выкрашенными белой краской. Вместе с ними обедало еще несколько человек. Две женщины лет 45 — ти, похожие на Галину-такие же полные, крестьянского типа, и двое охранников (новых — она их прежде не видела). Люди заходили в столовую, молча кивали окружающим, молча ели, глядя только в свои тарелки, молча расходились, словно соблюдая какой-то ритуал молчания. На нее никто даже не взглянул.

— Почему они молчат? — спросила она.

— экономят силы. Поработаешь пару дней, поймешь. Почему.

Повара она не видела, обед ей принесла Галина. Еда была обильной, но не вкусной, плохо приготовленной, и сильно напоминала продукт какой-то ужасной столовки. На первое — суп с лапшой (недосоленный, воняющий тряпкой). На второе — много пшеничной каши и котлета из хлеба (без признака мяса). Холодный чай без сахара. Хлеб (белый и черный). Черствое печенье (по две штучки маленького печенья на человека). Увидев, что она есть плохо (почти все осталось на тарелке — ее тошнило), Галина выхватила ее еду и съела абсолютно все до крошки. Она попыталась спросить, есть ли поблизости магазин. Галина посмотрела на нее, как на сумасшедшую.

В котле сало отстало от стенок и плавало по поверхности воды, воняя еще хуже, чем в «твердом» виде. Одной рукой зажав нос, другой она взяла тряпку и погрузила руку в зловонную жидкость. Тереть стенки было невыносимо тяжело. Она поднялась на бревна — подпорки, но постоянно соскальзывала с них. Через полчаса невыносимо разболелась спина, еще через двадцать минут судорогами свело руки. Ей хотелось плакать, но она мужественно терпела пытку и терла стенки. Невыносимая боль в руке заставила ее выронить тряпку и громко вскрикнуть. Вытащила руку. Ноготь на указательном пальце был сломан и врезался в мясо. Она оторвала его буквально зубами — потекла кровь.

— Ничего, — сказала Галина, — залей одеколоном да перевяжи. У меня есть чистый носовой платок.

Кое-как удалось остановить кровь. Внезапно она поймала пристальный взгляд Галины. Галина смотрела на ее руки.

— Странная ты какая — то… прислуга с маникюром…

И действительно, у нее был маникюр (не удерржавшись, сделала в Светкиной квартире) и дорогой лак на ногтях.

— Хорошо, что Эмка — сука не разглядела. Она такие руки не терпит! Лак придется снять.

— Чем же я его сниму?

— В кладовке есть ацетон. Давай намочим какую-то тряпку и ты снимешь.

Она хотела бурно возразить, но потом в голову пришла одна мысль…

— Хорошо. Идем в кладовку.

Галина отыскала какую-то сухую тряпку и тожественно вышла с ней. Кладовка была в доме, где находилась кухня, в подвале. Галина отперла дверь, включила свет и принялась рыться в поисках ацетона. Пока та отвернулась, она быстро схватила два химиката (две маленьких бутылочки) и спрятала их под юбку, зажав резинкой трусиков. Когда ацетон был найден, вышли из кладовки.

— ты плохо работаешь, — сказала Галина, — так до полуночи провозишься. Тебе нужно сегодня помыть все котлы, шесть штук, постирать скатерти и помыть пол на первом этаже.

— Где?

— в двухэтажном доме. Эмка не терпит, когда туда заходят посторонние и заставляет в конце дня мыть пол. Так что уж постарайся. Жалко будет, если тебя во второй день отсюда выгонят. Ты мне понравилась.