Она вышла на кухню на пятый день (впрочем, она давно уже потеряла счет дням) и застала Артура за чтением толстого журнала. Это был богато иллюстрированный автомобильный журнал, который она узнала с первого взгляда. Его собрат когда-то поразил ее в комнате сестры (сейчас эта комната казалась далекой, как сон), а позже она подарила журнал одной старой женщине, не существующей больше — на свете. Увидев ее в проеме двери, Артур смутился, вскочил на ноги:

— Что вы делаете? Вам надо немедленно вернуться в постель!

— И не подумаю! — решительно она пересекла комнату и опустилась на мягкую табуретку возле кухонного стола. В тайне от него она каждый день делала несколько кругов, обходя его двухкомнатную квартиру. Она заметила его удивление тем фактам, что не плохо держится на ногах, но оставила его без внимания (потому, что не решила, как относится к этому человеку и следует ли ему доверять). И еще потому, что тяжело сражаясь с собственным телом и занятая тем, как бы скорей подняться на ноги, она не могла еще полностью проанализировать роль Артура во всей этой истории.

— Вам может стать хуже. Вы должны лечь…

— Лягу. Позже. А хуже мне не станет. Кто из нас двоих врач?

— Кажется, вы педиатр?

— Это не имеет значения. Я не сдвинусь с места до тех пор, пока мы не поговорим! И вообще — не следует ли нам перейти на ты, если мы сошлись настолько близко, что один лечит другого?

— очень близко, — Артур ослепительно улыбнулся, — честно говоря, это даже ближе, чем секс! Но все равно — рана только стала затягиваться и…

— Рана уже зажила. Если я сутками буду валяться в постели, от этого может стать только хуже. Пять дней — для любой раны достаточный срок. Я могу уже выходить на улицу.

— Не можешь! — он сильно перепугался.

— Почему? Залью рану антисептиком, наложу повязку потуже, приму обезболивающее — и вперед!

— Дело не в этом! Речь не о твоей ране. О другом.

— Я поняла. Ты считаешь, что кто-то хочет меня убить. И думаешь, что это снова произойдет, как только я выйду из дома. Но неужели ты думаешь, что я буду сидеть как крыса, прячась в норе, пока какой-то поддонок пытается меня подстрелить — опять-таки, как крысу? И неужели я позволю остановить мои поиски? Если на меня нападают — значит, я открыла след. И пока я не найду Стасиков, я не сойду с этого следа!

— А что будет с твоим сыном?

— откуда ты про него знаешь?

— Света рассказывала. Она часто о тебе рассказывала.

— С Костиком все будет в порядке!

— особенно, если тебя убьют!

— Меня не убьют! Я это не позволю!

Он с сомнением покачал головой. Ее это почему-то разозлило.

— И вообще — я пришла не обсуждать мою семью, а поговорить! Я хочу, чтобы ты рассказал мне все! О Свете, о детях, о ваших отношениях, почему ты за мной шпионил и зачем меня спас! Я хочу, чтобы ты рассказал мне абсолютно все! И я советую тебе сделать это немедленно!

— А если я откажусь? Что тогда?

— Тогда я уйду из твоей квартиры!

— Ты не можешь уйти. Ты думаешь вернуться к Свете? Ты не можешь это сделать!

— Интересно, почему? Ты меня силой будешь держать?

— Нет. Я… А, ладно. Я не хотел тебе говорить…. Но ведь все равно придется, рано или поздно. Я был в твоей квартире. Вернее, в бывшей квартире Светы.

— был? Как? Ты взял мой ключ, когда я была без сознания?

— Нет. У меня есть свой ключ. Света мне его дала. И так и не успела забрать обратно, хотя не раз порывалась это сделать. Впрочем. Я не собирался вернуться ей ключ. Я все еще надеялся ее спасти. Я чувствовал, что ей понадобится моя помощь. И вот — опоздал, как всегда. Впрочем, обо всем по порядку. Несколько дней назад я поехал туда. Думал сделать тебе сюрприз, привезти кое-какие вещи…. Дверь квартиры была приоткрыта. А когда я вошел внутрь….. Там кто-то был. В квартире все перерыли. Ты себе не представляешь, во что превратили эту квартиру! Я застал жуткое зрелище. Твои вещь перерыты, все разорвано… посуда разбита… Мебель вспорота и уничтожена. Даже занавески разорваны в клочья. Люстра, лампы разбиты. Детские игрушки разодраны в клочья. Впечатление такое, что кто-то что-то искал, а потом не нашел и принялся уничтожать все вокруг с какой-то неистовой яростью…. Он уничтожил все твои вещи. Вот. Смотри…

Артур выдвинул какой-то ящик кухонного стола и выложил ее костюм, тот самый дорогой костюм, в котором была в ночном клубе, изрезанный на кусочки.

— Я понимаю, это должно тебя расстроить. Но ты должна знать. Кроме того, за квартирой следят. Когда я отъезжал от дома, мне показалось, что какой-то человек из подъезда фотографировал мою машину. Кто это был, я не успел разглядеть.

— Что они могли искать в квартире?

— Я не знаю. Но знаю твердо одно: туда тебе возвращаться больше нельзя!

— Я должна позвонить Жуковской, следователю.

— Я бы не советовал тебе это делать. Я знаю эту женщину. Она расследовала дело со взрывом моей машины…

— Со взрывом твоей…

— Разве ты не слышала? Самое резонансное преступление Южногорска! Машина бизнесмена взорвана возле его офиса! Вся прокуратура на ушах! Очередные бандитские разборки!

— Конечно, я слышала по радио… И Жуковская говорила, что занимается этим делом, но я не подумала, что…

— Это был я. И мою машину взорвали не из-за бандитских разборок. И не из-за долгов. Я твердо уверен: мою машину взорвали из-за того, что, как и ты, я сунул нос в исчезновение детей Светы. А. вернее, отказался ее забыть… очевидно, кто-то описал им меня, она узнали каким-то образом, что я не отступил…

— И Господи… — обхватив голову руками, она в ужасе застыла на месте, — господи…. Не может быть такого совпадения…

— Какое совпадение? — он смотрел на нее с терпением и участием. Смотрел так, как будто все это произошло не с ним. И, не зная почему, она вдруг все ему рассказала… Про странный звонов.

— Понимаешь, я решила, что звонит тот самый человек, которого я видела на кладбище. Тайный друг Светы, который от меня убежал. И я так подробно рассказала, что видела внешность этого человека, и описала эту внешность…

— Все понятно. Сама того не зная, ты описала меня. Тогда они (а они — это те люди, которые за нами охотятся) поняли, что я не уступил и как предупреждение взорвали мою машину. Я делаю вывод, что эти люди хорошо знали окружение Светы, если они знали меня… Света не афишировала наши отношения. Она хранила их в тайне. Но ты описала мою внешность тому, кто хорошо меня знал.

— Это ужасно! Меня же просто подставили, как дуру! Я и не думала, что это настолько серьезно. Ну, хорошо. Допустим, они обманом выведали про человека, которого я видела на кладбище. Но зачем нужно было устраивать это свидание? Зачем вызывать меня к универмагу, чтобы я стола там целый час?

— Ну, это проще простого! Тебя показали. Тебя показывали для того, чтобы убить. Очевидно, заказчик показывал тебя исполнителю. И это уже не шутка.

— С самого начала? Меня хотели убить с самого начала?

— Да. Очевидно, как только ты занялась этим делом, ты сразу же узнала что-то очень важное. Узнала, но пока сама не понимаешь, что именно. Какую-то информацию или деталь, за которую уже стоит тебя убить.

Она сидела, задумавшись. Его слова словно отвечали собственным мыслям. Иногда она думала про себя так же, толкьо не решалась сказать.

— Ты говорил про Жуковскую…

— Да. Она страшная женщина. И я думаю, тебе следует соблюдать осторожность. Мы не знаем, на кого она работает.

— На кого работает? Что ты хочешь сказать?

— то, что уже сказал! Ты видела машину, на которой она ездит? А ее одежда? А манеры? Ты хочешь сказать, что такую машину и норковую шубу можно купить на милицейскую зарплату? Не будь ребенком! Она на кого-то работает, но я не знаю, на кого.

— Может, у нее просто богатый муж — бизнесмен.

— Жуковская не замужем. Я узнавал.

— Тогда богатые родители, крупыте родственники.

— У нее нет ни родителей, ни родственников. Она сирота. Приехала в Южногорск после окончания столичного университета по государственному назначению. Попала в милицию. Во всех бумагах ее личного дела написано, что родители погибли и нет никакого упоминания об ее родственниках. Я подкупил оного человека, и тот посмотрел ее бумаги.

— Может, богатый любовник? С кем она спит? Какие слухи о ней ходят?

— Называют многих. С начальством она спит и так продвигается по карьерной лестнице. Она постоянный гость на приватных вечеринках милицейского начальства с девочками в саунах, на частных дачах и т. Д. Ходят даже слухи, что она отвозит на такие вечеринки смазливых и молоденьких подстледственных и заключенных. Но о ней не любят спелтничать. Ее боятся. Почему — не понятно, но боятся. Считают, что тот, кто встанет ей поперек дороги, не возвращается…

— Были примеры?

— Были. Несколько сотрудников, котрые вздмуали с ней поспорить. Один исчез без вести. Другой сел в тюрьму на большой срок по нелепому сфабрикованному обвинению. А еще один вроде бы покончил с собой… Но в это никто не верит.

— Значит, она по трупам расчищала себе путь?

— И не только она. Тот кто-то, кто стоит за ней. Но кто это — никто не знает. Какие-то страшные люди, с которыми лучше не связываться.

— И ничего нельзя сделать?

— А что можно сделать? Она спит со всем милицейским начальством и устраивает им оргии с молоденькими заключенными! Она спит с мэром, с областным начальством, с кем-то из столицы…. Кто пойдет против такой женщины? Ты знаешь, как она вела мое дело? Битых два часа уговаривала меня не писать заявление, а поверить в то, что произошел несчастный случай! К примеру, у машины взорвался бензобак, вышла из строя какая-то деталь, и дальше — в таком же роде!

— Но почему?

— А она открытым текстом мне это сказала! Чтобы у нее было меньше работы. Я сам, мол, виноват: задолжал кому-то деньги или наехал на хвост, а они должны расхлебывать мои глупости! Представляешь?

— Но почему ты сам так твердо уверен, что взрыв машины связан со Светой? С исчезновением детей?

— потому, что я никому не должен кучу денег. Потому, что я не имею врагов. Я никому не переходил дорогу и со всем криминалом в прекрасных отношениях. И еще потому, что по своим каналам я пытался выяснить, как идет расследование исчезновения детей, следил за тобой и посещал ночной клуб «Арлекин», который торгует детской проституцией!

— Торгует? Значит, я не ошиблась… Я так и поняла, когда была там.

— А я понял это еще раньше. У них наверху своеобразный бордель. Есть человек, который специально приглашает уличных детей, вылавливая их на вокзале, на рынке, в других местах обитания. Это администратор группы детей, ты его видела в тот вечер. Он работает именно в «Арлекино». Еще там есть фото и видео студия, оборудованная современной аппаратурой, где они снимают порнофильмы, а потом продают. Там используют тех же самых детей, которых уже нельзя назвать детьми…. Они сажают своих 6–8 летних «моделей» на иглу, на героин, а когда кто-то из них умирает, тихо хоронят….

— Какой ужас! И никто не может это остановить?

— А кто будет останавливать? Милиция? Прокуратура с Жуковской во главе? Да клуб предупреждают заранее о неприятностях, и, когда приходят с обыском, никаких следов ни детей, ни аппаратуры, ни фильмов или фотографий…. А нет ничего — значит, нет и доказательств.

— А те, кому предлагали этих… детей?

— Клиенты? Дорогая моя, да кто же в таком признается? Ты слышала про статью о развращении несовершеннолетних?

— О Господи… Не даром мне так не понравилось это место….

— Можешь успокоиться — ты им тоже не понравилась! Разве ты не заметила там, в клубе, двухметрового лба, который все время ходит за тобой? Их пугает любое новое лицо. А твое появление вообще довело до истерики!

— Значит, это кто-то из клуба хотел сбить меня машиной?

— Нет. Под конец ты все-таки показалась им безопасной.

— Я не видела тебя там, в клубе.

— И не могла увидеть. Я прятался за колонной и старательно следил за тем, чтобы не попасться тебе на глаза.

— Ты был близким другом Светы?

— Достаточно близким. Но больше, чем ее, был другом детей.

— Почему детей?

— Потому, что они никому не были нужны. Даже Свете. Она была слишком взбалмошной и слишком занималась собой.

— Тогда, может, ты скажешь мне про не одну вещь? — она оперлась локтями о стол и храбро взглянула ему в глаза, — где Света хранила свои сбережения?

Он встал и молча вышел из комнаты. Вернулся с плоской коробкой в руках.

— У меня. Вот здесь все ее сбережения. Она сама мне их доверила. И если с ней что-то случится, просила сберечь для детей. Здесь 211 тысяч 370 долларов. Это все деньги, которые были у Светы.