Накупив лекарств, я старательно выполнял все предписания врача, лечил его, и двое суток прошли вполне спокойно. Если не считать того, что он по-прежнему молчал. За все это время я не услышал от него ни единого слова. Но он стал слушаться меня. Когда я уходил на работу, он послушно принимал таблетки, ел пищу, которую я ему оставлял, и даже немного вставал с постели. Я учился различать выражения его глаз. Чаще всего они были насмешливыми. Реже – внимательными. Иногда – отстраненными, словно витающими в облаках. А еще изредка в них проскальзывала какая-то странная смесь, в которой я читал совмещение иронии и боли.

– Почему ты решил, что я русский?

От неожиданности я чуть не выронил стакан. В первую минуту я и не понял, откуда взялся в комнате человеческий голос. За эти бесконечные дни мне пришлось смириться с мыслью, что мой бродяга – неодушевленный предмет. Поэтому, когда я понял, откуда идет голос, то почувствовал себя даже неловко. Так, наверное, я стал бы себя ощущать, заговори вдруг торшер, диван, телевизор…

Я обернулся и встретился с ним глазами. В глазах его застыло тупо-безразличное выражение, такое же, как и всегда. Но теперь я назвал бы его равнодушием – идеальным, классическим, ледяным равнодушием. Так смотрит человек, которому действительно все равно. На самом деле я никогда не видел такого взгляда. Наверное, его встречаешь только один раз за всю жизнь. Большинство людей, утверждая, что им нечего терять, всего лишь кокетничают. Столкнуться с пропастью способны немногие. Я понял: то, что я скажу, безразлично для него точно так же, как и все остальное. Будто он свел какие-то личные, непонятные мне счеты с миром. И после сведения этих счетов безразличным становится абсолютно всё. Тем не менее, я ждал этой возможности говорить очень долго. Так долго, что никак не мог ее упустить.

– Почему ты решил, что я русский?

– Я видел тебя в кафе, – ляпнул первое, что пришло мне в голову, хоть и было это достаточно нелепо, но поздно было отступать.

– В каком еще кафе? – (теперь он посмотрел на меня, как на сумасшедшего).

– Вернее, в баре, где транслируют спортивные передачи.

Внешне его лицо не изменилось, но я поклялся бы, что в нем что-то дрогнуло. Какой-то невидимый мускул внутри, от которого вдоль губ быстро пролегла темная тень, а глаза выглядели так, будто находятся за стеклом – отстраненные и холодные еще больше.

– А… бар… Интересно… И поэтому ты притащил меня сюда? Только поэтому?

Я не знал, что ответить. Разумеется, он был моим соотечественником. Теперь, после того, как он заговорил, я уже не сомневался в этом ни секунды. Иностранец никогда не сможет говорить так чисто на русском языке. Чтобы хорошо владеть русским, с ним надо родиться. Но причина моего участия в его судьбе (странного, глупого, необъяснимого) была не в том, что когда-то мы делили одну землю. Среди моих соотечественников попадается слишком много швали, и обстоятельства научили меня разбираться в людях. Почему же тогда я притащил этого бродягу к себе?

Я чувствовал в его судьбе какую-то тайну. Но тайну не обыкновенную, вроде какого-то нераскрытого убийства или мелкой мафиозной разборки, а какую-то глобальную, очень большую тайну, словно бездну… В глазах бродяги мне читался маленький кусочек этой бездны, словно пахнуло чем-то страшным и темным из глубины, и я не мог удержаться от искушения заглянуть в эту пропасть. Никогда в жизни я не назвал бы себя любителем опасных приключений, но теперь я попал на что-то очень необычное (в глубине души я подозревал о том, что, точно так же, как и я, темное не видели и не знали остальные люди), и мне было до безумия любопытно понять, с чем я столкнулся.

Что превратило его в такое опустившееся и странное существо? Может быть, проснувшееся во мне любопытство было профессиональным качеством художника, ведь художник совсем не так, как остальные, смотрит на окружающий мир? Однажды я вычитал где-то фразу, что если все люди видят глазами, то художник – своим израненным сердцем. Может, кто-то более обыкновенный и прошел бы мимо него, как ни в чем не бывало… Но я не мог.

Почему я притащил этого бродягу к себе? Я не мог это ему объяснить. Поэтому молчать, не зная, что ответить. Бродягу не устраивало мое молчание. Пока человек жив, в нем неизменно живо любопытство.

– Так зачем ты притащил меня сюда? Почему меня лечишь, тратишь свои деньги? Зачем?

– Не знаю.

– Почему ты не сдал меня в полицию?

– А было за что?

– Благополучные люди твоего типа сразу бегут к копам!

– ты меня не ограбил. К тому же в том состоянии, в котором я тебя нашел, нужно было везти не в полицию, а в больницу, или лучше сразу в морг.

– Почему же не повез?

– Разве у тебя есть страховка?

– А ты как думаешь?

– думаю, нет.

– правильно думаешь! А откуда ты знаешь, что я тебя не ограблю? Или не убью?

– Этого я не знаю.

– Но ты меня не боишься?

– Я об этом не думал.

– Чтобы поступать так, как ты, нужно быть полным идиотом!

– Возможно, такой я и есть.

– Ты знаешь, кто я такой?

– Скажу честно – я заглянул в твои карманы. Но ничего, кроме пачки денег, в них не нашел.

– Ты думаешь, я украл эти деньги?

– Очень может быть. Но на тебя напали явно не те, кто хотел их забрать. По виду ясно, что у тебя нечего взять!

– Намекаешь, что я бомж?

– Разве не так?

– Нет, не так! Почему ты считаешь себя лучше, чем я? Что ты можешь обо мне знать? У меня есть постоянная работа и я честно заработал эти деньги! Я мог бы заработать в три раза больше! И если бы я захотел, то мог бы жить в более крутом отеле, чем ты, в самом дорогостоящем люксе!

– Почему ж не живешь?

– А почему ты считаешь, что я хочу так жить? Люди твоего уровня все привыкли рассчитывать до цента, и, сталкиваясь с человеком, который ни во что не ставит эти ваши доллары и центы, вы испытываете настоящий шок! Вам не понять, что есть люди, которые не служат вашему идолу с нулями! Что мне плевать на бога, которого вы себе создали! Ваш единственный бог – доллар, и мне на него плевать! По виду моих штанов ты берешь на себя наглость судить, что у меня в душе! Да какое ты имеешь право?! Я плюю на деньги и живу так, как сам хочу!

– Я встретил тебя в баре, оборванного и грязного. Ты был пьян, как последняя свинья. Если хочешь – можешь жить так.

– Люди… Стадо тупых, безвольных скотов. Быдло, которое ради вашего доллара полезет хоть в петлю, лишь свистни. Ради денег вы способны предать семью, отдать жизнь, заложить душу. А такие понятия, как совесть и честь – всего лишь пустой звук! И ты считаешь, что мне есть дело до таких людей? Да я специально готов рядиться в лохмотья, если какой-то продажный поддонок, ради доллара готовый на все, носит приличный костюм!

– Сколько в тебе ненависти. Ты не считаешь, что есть приличные люди?

– Я таких не встречал!

– А я? Ведь я подобрал тебя окровавленного на улице…

– ждешь благодарности? Не дождешься! Ты просто дурак!

– Вот как?

– Полный дурак! Умный не стал бы делать такую глупость!

– Ладно. Пусть так. Продиктуй мне свой адрес, и, когда ты поправишься, я отвезу тебя туда.

– Когда поправлюсь? То есть не сейчас?

– Ты хочешь уйти немедленно?

– Нет, отчего же. Можешь довести свою глупость до конца.

Этот простой и короткий разговор вымотал меня больше обычного трудового дня. В злых словах бродяги было что-то особенное… Дело в том, что я понял сразу же – бродяги так не говорят. Тем более – полностью опустившиеся люди. Это было похоже на то, что он сознательно гонит себя к самоуничтожению, смерти. Это была какая-то особая философия, которую я пока не мог понять. Может, потому, что никогда не встречался с ней раньше. Среди моих знакомых не было людей, которые бы думали или говорили так. Он заинтриговал меня до безумия.

Я твердо решил выяснить, кто он такой и какое преступление с ним связано (а я не сомневался, что тут существует какое-то преступление). Такое встречаешь не каждый день. Я пообещал себе вечером вернуться к этому интересному разговору. А пока стал спешно собираться на работу – времени оставалось в обрез.

– Все, я пошел. Буду вечером. Не забудь выпить лекарства.

И быстро выскочил прочь. По поводу возможного воровства я не беспокоился. В моем номере не было ни денег, ни особо ценных вещей.

День прошел быстро, пролетел, как одна минута. На работе я находился как на иголках – мою нервозность даже заметили окружающие. Подстегивала меня одна мысль: если бродяга решился заговорить, значит, он будет говорить и дальше! А мне не терпелось выслушать и узнать его историю. Я не сомневался, что его история была уникальной… Но, как на зло, мелкими поручениями и всякой ерундой меня продержали в студии часов до девяти вечера. Когда я вернулся в гостиницу, было около половины десятого.

В моем номере было темно. Сначала я удивился, потом решил, что бродяга заснул, потушив свет. Потом включил лампы в гостиной. Диван был пуст. Постель, аккуратно сложенная в стопочку, лежала на краю. Одежды бродяги не было. Очевидно, он решил убрать за собой. Поднос с лекарствами стоял на журнальном столике, как и прежде. Но посреди этого подноса… Я подошел ближе и с огромным удивлением обнаружил горку таблеток. Выдавленные из упаковки, они лежали довольно большой горкой. Я понял все. Возвращаясь с работы и видя пустевшие, открытые пачки таблеток, я думал, что он принимает лекарства сам, когда меня нет. Но на самом деле он просто выдавливал таблетки из упаковки. Он не выпил ни единой таблетки. Он не лечился. Наверное, потому, что не хотел. На всякий случай проверил ящики и шкафы. Все мои вещи были на месте. Слова о возможной краже были пустой угрозой. На самом деле он ничего не взял. И не думал брать… В этом человеке все было не так. Я спустился вниз, подошел к портье, спросил:

– Из вашего номера? Я думал, вы знаете! Он ушел еще утром, часов около одиннадцати. И шел довольно бодро, хорошо.

– Ничего не оставил? Никакой записки?

В глазах портье зажегся нехороший огонек. Он принял меня за гомосексуалиста, который обнаружил бегство любовника. В довершение всего мне не хватало еще прослыть здесь гомиком… Я решил объяснить:

– Понимаете, это мой друг, и он очень болен. На самом деле у него перелом ноги, и ему нельзя было позволить выходить. Скорей всего, позвонила его бывшая жена… вы не видели хотя бы, в какую сторону он пошел? Или сел в машину?

– Нет. В машину он не сел. Он пошел вниз по улице. Повернул направо. А записки не оставлял. Поищите в номере… сэр!

Портье мне не поверил. Впрочем, какая мне была разница… Ушел – и скатертью дорога! Я сделал для него все, что мог! Черт с ним. У меня и своих проблем хватает. С завтрашнего дня нужно решать вопрос с квартирой, нужно заехать в банк, потом нужно позвонить по делу… Я засыпал, когда раздался телефонный звонок. Схватил трубку.

– Ты нашел таблетки?

Наверное, мне не следовало с ним говорить… Можно было бы повесить трубку… Но я не повесил. Я сказал:

– Да, нашел.

– Не сердись. Мне нужно было идти. А пить таблетки не имеет смысла. Они не смогли бы мне помочь.

– почему?

– Видишь ли, моя болезнь кроется намного глубже…

– У тебя СПИД?

В трубке раздался издевательский смех.

– Господи, до чего же вы глупы, солидные обеспеченные люди… СПИД, наркотики, сифилис – на большее у вас просто не хватает мозгов! Вы видите только то, что находится снаружи. Но вам хоть лоб расшиби, все равно не поймете то, что внутри. Никакого СПИДа у меня нет. И сифилиса нет. И туберкулеза тоже. И наркотики я не употребляю. Ничего! Только вот пью – но пью потому, что сам хочу напиться. А болезнь, которую я имел в виду, кроется у меня в душе. Знаешь, как называется моя болезнь? Смерть! Боже, как давно я не говорил так красиво… Да ты все равно не поймешь…

– Пойму! Я пойму. Я не такой, как все остальные! Ну, те, которых ты имеешь в виду…

– Это я заметил. Ты глупый. Кем ты работаешь?

– Я художник. Аниматор. Рисую мультики, компьютерные персонажи…

– Мультики… Взрослый дурачок… Точно не поймешь!

– Послушай, – я рассердился, – если я такой глупый и ничего не пойму, зачем тогда ты мне звонишь? Что ты еще от меня хочешь?

– Хочу сказать спасибо за твою глупость. Больше ничего.

– Скажи еще свое имя!

– А зачем? У меня больше нет имени.

– Может, я смогу чем-то тебе помочь?

– нет. Ты не сможешь. Это не в твоих силах. Но за попытку спасибо.

– Подожди! А те люди, что на тебя напали? Вдруг они снова на тебя нападут? Может, стоит сообщить в полицию? Или помочь тебе уехать из города? Ты ведь был свидетелем какого-то преступления, правда? Именно поэтому на тебя напали? Чтобы заставить говорить?

В трубке послышался смех. В этот раз смех был еще более громкий, чем прежде. И пронзительный, как звон или удар. Смех. Потом короткие гудки. Он швырнул трубку. Я закрыл глаза, но больше не мог спать.

Утром я поехал в банк. Завершив свои дела (на работе я был свободен до обеда), я решил немного прогуляться по городу. Я жил здесь достаточно давно, но мне редко выпадала возможность гулять. Вскоре я забрел на тот самый бульвар. Днем он производил совсем другое впечатление. В дневном свете, полный криков, людей, машин, бульвар уже не казался таким мрачным местом, где могут напасть уличные бандиты и за кошелек с двумя долларами запросто перерезать горло. К моему удивлению, это был приличный район. Дорогие магазины, рестораны, офисы. Я вспоминал ночь и окровавленного бродягу, вывалившегося из переулка. Теперь все это казалось дурным сном. Вскоре я приблизился к тому переулку. Не знаю, почему, но я решил в него свернуть.

Это был не переулок, а маленький тупичок с аккуратными домиками и большим зданием в конце тупика – громоздкой конструкцией из стекла и бетона. Дома, по всей видимости, были жилыми. Я подошел поближе к зданию, чтобы прочитать вывеску. Здесь находился крупный спортивный клуб. Я остановился – в голове крутились какие-то разрозненные обрывки мыслей, одна нелепей другой… В переулке не было людей, и на меня обратил внимание охранник, который появился внезапно и бесшумно из раскрытых дверей.