– Говорить об этом по телефону – все равно что толочь воду в ступе. Немедленно приезжай, сама все увидишь.

Очень медленно я натягивала на себя вещи, безумно боясь подойти к зеркалу. Я страшилась увидеть свое лицо. Мне казалось, меня уже нет. И в пространстве холодного зеркального отражения будут плясать лишь бесформенные темные тени. Я шла вдоль пустоты, принявшей силуэты знакомых до боли улиц, и думала, как странен и глуп был этот разговор. «Твой муж всегда был подонком и убийцей…» В глазах общества – да, но не в моих. В моих он был прежним Андреем. Человеком, которого я любила.

Юля открыла дверь сразу. В гостиной на журнальном столике лежала исписанная стопка бумаги.

– Вот, – она протянула ее мне, – возьми.

– Что это?

– Кстати, я забыла тебе сказать – звонил Роберт.

– Зачем?

– Сказал, что Андрея перевели в другую тюрьму. Я чуть не ляпнула про эти письма. Он мне сказал, что его мучает совесть. Он говорит, что как только вспоминает тебя, так сразу начинает сомневаться в том, что Андрей совершил эти убийства. – А при чем тут письма?– Ты сама все увидишь.Эту фразу она повторила в бессчетный раз, и мне захотелось от нее взвыть! Я сократила визит до минимума только для того, чтобы поскорее оказаться в своей квартире. Дома. Господи, неужели мог существовать для меня дом?! Юля успела остановить меня возле самой двери.– Ты уже собрала его вещи? Нужно собрать все его вещи в коробки и как можно скорее избавиться от них. Знаешь, есть такие благотворительные фонды, где принимают одежду для бедных. Или просто выбросишь на свалку, и быстро соберется куча бомжей… Разберут моментально. Вот увидишь.Я не сразу поняла, о чем она говорит. Я не могла понять потому, что никогда не представляла свою жизнь без Андрея.– Избавиться от его вещей? Но зачем?– Неужели ты не понимаешь, что он уже никогда не вернется?Это было почти как в зале суда. Там, где кричала отраженная на деревянной перегородке, обезумевшая от горя, страшная женщина. Я схватила Юлю за плечи, начала трясти и орать:– Он не умер! Слышишь ты меня?! Он не умер!!!Отрывая мои руки, она тоже повысила голос:– Но он умрет! Его нет! Его больше не существует!Я кричала какие-то ничего не значащие слова, и горькие, раскаленные слезы текли по лицу, вызывая такую боль, будто сдирали заживо кожу…Потом я провалилась в темную пустоту и очнулась только на знакомом диване. Этот диван когда-то очень давно стоял в нашей комнате. И мы с Андреем занимались на нем любовью. Рядом стояла Юля и злобно тыкала мне в лицо стакан воды:– Пей! Пей и скорее читай то, что писал этот подонок!Он что-то писал? Я окинула взглядом комнату. На журнальном столике лежала та же самая бумажная стопка.– Я решила сделать генеральную уборку в квартире и полезла в кладовку. И там, в сумке, нашла эти письма. Я не знаю, кто их туда положил. Я лично их туда не клала. Это были письма, написанные рукой Андрея, но без имени и без адресов. Я узнала его почерк. Когда я прочитала то, что он вздумал в них написать, я чуть не упала в обморок. В них Андрей признавался в каком-то убийстве. Я решила, что нужно рассказать об этом тебе. Может, тогда ты поймешь, что связала свою жизнь с убийцей.– Собачья чушь!– Хорошо, тогда слушай!Нагнувшись к столику, Юлька достала какой-то листок.«Моя милая, нежная девочка! Сегодня, блуждая по городу, я вдруг вспомнил, что не видел тебя уже сорок восемь часов. И острая волна боли подступила к моему горлу. Мое бесценное сокровище… Ты даже представить не можешь, что постоянно находишься рядом со мной. Не существует места и времени, чтобы я тебя не вспомнил. Я постоянно вспоминаю твои глаза, твою улыбку, твою нежную грудь, крепко обнимающие меня руки, твои похожие на солнце волосы… Стоит закрыть глаза, и я слышу шум прибоя, слышу, как волны бьются о гальку пляжа, а я ласкаю твое податливое, горячее тело… И через несколько секунд наша страсть будет напоминать море…»– Ну, как?Я сидела на диване, широко раскрытыми глазами ловя отражение Юли на полированном журнальном столике. Я еще не понимала, что произошло, но это было похоже, как будто разом из меня выкачали весь воздух, и, задыхаясь, я сжимаюсь все больше и больше, пытаясь понять, почему вдруг перестал поступать в мои легкие кислород.– Очевидно, это письмо Андрея к любовнице. У него была любовница, и, как видишь, он ей писал.Я выхватила из ее рук листок бумаги. «Моя милая, нежная девочка…» Не было сомнений – каждая из этих букв была написана его рукой. Боль вспыхнула резко, словно ядерный взрыв, и я ослепла от одного только ощущения пришедшей вместе с болью тоски… Юля стояла, держа пачку оставшихся писем, всем своим видом выражая неприкрытое торжество. Злобно улыбалась тонкими, сухо сжатыми в этой страшной улыбке губами.– Возьми, почитай. История простая, как мир. Очевидно, у твоего муженька была любовница, какая-то девчонка. Он с ней за твоей спиной бурно трахался и даже возил к морю. А потом ты устроилась на телеканал, начала зарабатывать неплохие бабки, и он понял, что ему будет очень невыгодно бросить тебя на этом прибыльном этапе. И тогда он ее пришил, чтобы ты ничего не узнала и чтобы он полностью успокоился, псих несчастный!Несмотря на то что я ничего не соображала от боли, до меня все-таки дошел смысл ее слов. Я переспросила:– Что он сделал?– Я сказала: убил ее. Твой муж ее убил. И до сих пор никто об этом не знает.– Что ты такое дикое несешь?! Кто кого убил?!– Глухая дура! Разумеется, твой муж убил свою любовницу!– Это ты дура! Андрей находится в тюрьме, и его скоро расстреляют, но он никого не убивал! Он не убивал Диму! Не убивал других детей! Он невиновен!– А при чем тут дети? Разве речь о них? Он убил свою любовницу, когда никаких детей еще не было в проекте. А тот, кто убил один раз, уже ни перед чем не остановится.– Я не понимаю…– Я тоже – раньше, но теперь поняла. Твой муж больной. У него существует потребность убивать. Он убил эту женщину, но так, что никто даже не догадался, что это было убийство!– У тебя бред.– Тогда слушай дальше.Порывшись в куче бумажек, она снова извлекла на поверхность какой-то листок. И начала читать – твердым и уверенным голосом:«Я предупреждаю в последний раз: если ты не прекратишь, я тебя уничтожу. И мне плевать, что доказательством моей вины будет служить это письмо. Я не боюсь тюрьмы – у меня достаточно денег, чтобы выбраться оттуда. Я хочу избавить от потрясающей гадины не только себя, но и весь остальной мир. Я тебя убью и сделаю это так, что никто не сумеет доказать, что я виновен. Если ты не понимаешь человеческих слов, я тебя убью, и тогда ты точно оставишь меня в покое. Я тебя просил. Я тебя умолял. Я давал тебе деньги. Я почти молил не доводить до крайности эту ситуацию. И что ты сделала? Ты не попыталась даже просто понять. Если ты думаешь, что я испугаюсь, то я спешу сообщить: я не остановлюсь перед убийством. Я тебя убью. Это все, что ты от меня услышишь».По мере того как Юля читала письмо, я все внимательней и внимательней вслушивалась в содержание.После этого у меня возникла одна мысль. Я поспешила высказать ее вслух:– Не существует человека, который хотя бы один-единственный раз в жизни не угрожал кого-то убить. В пылу гнева, в ссоре, подчиняясь своей вспыльчивости, мы часто орем: «Я тебя к чертовой матери убью!» В мире нет человека, который в пылу агрессии не проорал бы «Я убью тебя» соседям, друзьям, коллегам, супругам или даже родителям. Но это не значит, что он сейчас же пойдет и всех их убьет. Как правило, человек, говорящий такое, не способен по-настоящему совершить убийство.Юлька прищурилась:– А что ты знаешь о правилах? Ты о таких вещах даже понятия не имеешь! Разве ты догадывалась, что вышла замуж за сумасшедшего? И разве ты знала, что столько лет бок о бок с тобой живет полный псих?– Если он угрожал ее убить в письме, значит, он ее разлюбил и бросил. И предпочел остаться со мной. Что уже характеризует его хорошим образом.– Ты его оправдываешь? – обалдела моя сестра.– А почему бы и нет? Не существует мужчины, который хотя бы раз в жизни не сходил на сторону. Но большинство после этого возвращаются к своим женам. Так в чем же его винить?– Но он ее не бросил! Он ее убил!– Это доказать невозможно!– И снова неправда. Чтобы доказать, он позаботился сам.– Да неужели? Ему мало трех убийств? За которые его осудили? Ему нужно больше?– Слушай дальше.«Сегодня я убил человека. Если когда-то этот листок попадет в чужие руки, мне уже не будет смысла скрывать, что я убийца. Я пишу для того, чтобы оправдаться перед собственной совестью. Письмо мертвецу, которое не будет отправлено никогда. Сегодня я чувствую страшный ком в горле. Если кто-то когда-то спросит… Чтобы исправить ошибку, обычно совершают еще большую. Я сделал все это только потому, что… За свою жизнь я любил одну-единственную женщину. Кроме нее, для меня во всем мире никого больше не существовало. И как страшно для нее будет узнать, что человек, проживший рядом с ней несколько лет, подлец и убийца. Я не жалею ни о чем. Я знаю: если вдруг все станет известно, Татьяна, единственная и любимая моя женщина, все простит и поймет. Я предпочел бы умереть, только б не выглядеть в ее глазах тем, кто я есть, – убийцей и подонком. Но, впрочем, я ни о чем не жалею. Ни о том, что совершил ошибку, ни о том, что убил. Будь что будет. Я написал все это только потому, что для мужчины невероятно тяжело оставаться наедине с собственной совестью. И каждый раз в дыхании любимой женщины слушать свой приговор, занимаясь с ней любовью…» Закончив читать, Юля спросила:– Что ты на все это скажешь?– В наш век компьютеров и мобильных телефонов люди очень редко пишут любовные письма. Практически никогда. Но он писал их. Почему?– Наверное, потому, что он был сдвинутый, как все художники.– И это последнее признание – оно же более чем странное! Кто же так признается?– Что ты имеешь виду?– Ни деталей, ни подробностей, ни форм, ни способов! Обычно, если убийца решается облегчить свою совесть, он подробно рассказывает – как, где и когда. И кого. А тут нет ничего подобного.– Ты хочешь сказать, что не он написал эти письма? Но это его почерк!– Нет, не это. Он написал так потому, что не был уверен!– Ты заболела?– Он взял на себя вину за то, что не совершал. Комплекс вины. У него всю жизнь был комплекс вины. А письма были написаны потому, что она жила в другом городе. Иначе все это теряет смысл…

Глава 8

«Моя милая, нежная девочка…»

Я лежала на полу, уткнувшись лицом в жесткий ковровый ворс. Крепко обхватив голову руками. Я не знала, сколько прошло часов. Я потеряла способность ощущать и чувствовать время. На полу возле меня веером из пожелтевшей бумаги были разбросаны письма. Вернувшись домой, я внимательно прочитала их все. Писем было штук десять. Вначале я хотела сосчитать их точно. Но я и так делала над собой сверхчеловеческое усилие – уже тем, что позволяла прикасаться этой отраве к моим рукам. Пожелтевшие клочки бумаги обжигали мою кожу, и мне казалось: если я начну их считать, то рассудок не выдержит и я окажусь в чужом, искусственно созданном для самой себя мире… Откуда уже никогда не сумею вернуться назад.

«Моя милая, нежная девочка…»

Существует вполне определенный цвет крови. Но иногда, растворяясь, этот цвет меняет окружающий мир. И ты замечаешь красные, уносящие чью-то жизнь капли в отражении серых домов напротив, в занавесках, в деревьях, в так привычно окружающих предметах, что небо прямо над твоей головой постепенно меняет свой цвет. И превращается в запекшийся сгусток потемневшей от времени крови. Небо цвета грязной крови. Мой цвет. Сколько еще нужно смертей для того, чтобы наконец-то осознать непреложную истину: мы ничего не значим во всем этом мире? Сколько нужно отчаяния для того, чтобы от меня навсегда ушла смерть?

Мне казалось: я живу в каком-то необъяснимом аду, где, стоит случиться одному убийству, тут же следом за ним происходят все новые, новые… Но мне было плевать на них, как, наверное, будет легко наплевать на собственную смерть. Самым важным и самым страшным было другое. То, что в окружающем враждебном и злом мире меня подло и больно предал самый близкий на земле человек. И боль этой утраты посильней любых человеческих страданий – даже от пролитой крови.

По ночам, застывая в сгустившейся над городом тишине, я прижималась к теплому плечу и, слушая дыхание спящего рядом со мной любимого человека, понимала ясно и отчетливо, что это и есть счастье. Счастье – просто тихонько прижаться к родному плечу и блаженно замереть в кольце обнимающих тебя рук. Самое драгоценное, простое и самое непрочное на земле… Но что-то произошло, и на месте родного плеча осталась только пустота и глубокая, саднящая боль, и ветер в окнах вместо дыхания спящего любимого. И – калечащее открытие: все твои вымученные иллюзии – всего лишь предательство и боль. И за какие-то десять минут весь окружающий мир превращается в кровоточащую, глубокую рану…

«Моя милая, нежная девочка…»

Это было самой обыкновенной историей. Я внимательно изучила все письма – до мельчайших подробностей. Первое было самым нежным (именно эти слова ранили меня больнее всего). В остальных страсть постепенно угасала. Где-то к середине в письмах появился равнодушный, холодный тон, после которого сразу пошли угрозы. Эти угрозы становились все сильней, все откровеннее – вплоть до предпоследнего письма, где угроза была выражена уже явно. Последовало признание в убийстве. Постепенно передо мной вырисовывалась какая-то картина. В жизни Андрея появилась женщина, в которую он влюбился и вступил в связь. По всей видимости, эта страсть продлилась недолго. С течением времени она начала ему надоедать, теряя всю свою привлекательность и новизну, а постепенно совсем угасла. Женщина решила, что, оставив жену, Андрей на ней женится. Делать это он никогда и не собирался. Разобравшись, что она его больше не интересует и он хочет от нее избавиться, она принялась угрожать. Очевидно, вначале он пытался договориться с ней мирным путем. В одном из писем пробовал откупиться от нее деньгами. Но женщина ничего не хотела слушать и не собиралась отступать.

Тогда ему ничего не оставалось, кроме как… пойти на убийство?