Я ненавидела Юлю до такой степени, что мне хотелось ее убить. Конечно, ненависть – ужасное чувство, но что иное я могла сделать, если меня так откровенно, открыто выставили просто смешной дурой. «Начал приставать…» «Если я не буду с ним спать…» Мерзкая сволочь, она была его любовницей все время, пока работала в фирме! Шлюха! Вернувшись домой, я швырнула папку с документами ей в лицо и не разговаривала целых две недели. О беседе с этим типом я давно забыла. Конечно же, я не поверила ни единому его слову. Это было просто смешно! Нелепо настолько, что даже воскрешать в памяти разговор с ним казалось мне безумием. Какой, к чертовой матери, телеканал! Какой идиот допустит меня к этому пирогу? Все же ясно – своя компания, которая все уже поделила. В общем, я забыла об этом типе, о телеканале, о его предложениях и целые дни занималась только тем, что не могла простить Юлю. До тех пор, пока не открыла однажды «Вечернюю газету» ровно на середине. Обычно я никогда не читала газет (меня от них тошнит), но в тот день зачем-то вынула «Вечерку» из ящика и раскрыла ее на середине. Мои глаза уткнулись в объявление: «Приглашаются девушки и женщины в возрасте от 17 до 28 лет принять участие в конкурсе дикторов-телеведущих для работы на коммерческом четвертом канале. Желающие должны прислать заявку и свою фотографию по адресу…»
Когда выходишь на тропу войны, почему-то на тебя сразу же сваливается все то, чего ты не ждешь. Кроме (конечно) боевой раскраски племени эскимосов по сниженным предрождественским ценам. Я написала заявку, швырнула в конверт фотографию и отправила письмо. Ответ пришел через полторы недели: «Для участия в конкурсе вы приглашаетесь такого-то числа в 11 часов по адресу… комната 448, четвертый этаж. При себе необходимо иметь паспорт».
«Ну вот, вляпалась», – было первой мыслью. А второй – «Ну и при чем тут этот гад?»
Постепенно я забыла, что у меня есть муж. Ни Юльке, ни Андрею я не собиралась говорить ни слова. Сталкиваясь с Андреем лицом к лицу в тесной квартире, я в удивлении широко раскрывала глаза и словно спрашивала: «Это еще что?» Накануне конкурса я распсиховалась, выбирая платье. Я расшвыривала тряпки из шкафа по всей квартире так, что даже Андрей нарушил обет молчания. Он спросил:
– Ты с ума сошла, да? – ласковым таким тоном.
Я посоветовала ему убираться к черту, а потом популярным нелитературным языком объяснила, куда именно и зачем он должен пойти.
– Ты что, собираешься в Букингемский дворец?
– Нет, в Версаль!
– А зачем тебе платье?
– Чтобы положить в сумку, с которой пойду на прием, неужели не понятно?
– Ну и дура!
– Да пошел ты!..
Конечно, так разговаривать с мужем было нехорошо, и он очень даже обиделся. Но зачем мне вообще муж, если передо мной открывалось такое шикарное, восхитительное будущее?
Я толкнула дверь под номером 448 и попала в большую длинную комнату с низким потолком и двумя крошечными, неказисто прилепленными окошечками. Было еще достаточно рано. По случаю плохой погоды – дождя – горели лампы. В комнате было полно девушек и молодых женщин. Возле одной из стен стояли стулья. Я села с краю в этом ряду и стала наблюдать за толпой. Вскоре заметила особое скопление людей в правом углу. Я подошла поближе – женщины толпились возле стола, за которым сидел мужчина средних лет и их записывал. Я заняла очередь и через несколько минут протянула ему свой паспорт и вызов. Он взял их с ничего не выражающим лицом, но, как только прочитал фамилию, сразу же с удивлением поднял глаза:
– Вы Каюнова?
– Да.
– Хм… А вы знакомы с условиями конкурса?
– Нет.
– Ну ничего. Ваш номер в списке шестнадцатый.
Через полчаса регистрация закончилась. Мужчина вышел на середину комнаты и жестом призвал к молчанию.
– Дорогие девушки, нам очень приятно, что вы так горячо откликнулись на наш призыв. Конкурс заключается в следующем: из всех претенденток будет выбрана только одна девушка. Ей будет предоставлена работа на телеканале. Выбирать мы станем по результатам съемок. Каждая из вас получит письменное уведомление о решении комиссии. В будущей ведущей нам требуется естественность, умение себя держать в любой ситуации. Съемки начнутся сейчас. Сегодня пройдут первые сто претенденток, завтра – тоже сто, послезавтра – все остальные. Каждая из вас получит маленькое рекламное объявление и отрывок незнакомого текста – вы должны прочитать его за одну минуту перед включенной камерой без подготовки. Вы должны уложиться в минуту времени. Сначала вы будете читать текст, затем – рекламное объявление, и все это без подготовки. Надеюсь, с заданием вы справитесь. А теперь я хочу пожелать вам удачи и еще раз поблагодарить за проявленное внимание. Я прошу остаться здесь номера с 1 по 100, остальные могут быть свободны до завтра. Вы будете заходить по десять человек.
Большая часть народу ушла. После того как возня закончилась, на середину вышла женщина в очках и попросила следовать за ней номера с 1-го по 10-й. Чтобы успокоиться, я сунула в рот мятную конфетку, предусмотрительно захваченную из дома. Через десять минут вышли девушки с озабоченными и растерянными лицами. Право же, среди них я не разглядела ни одного радостного, светлого лица. Я входила в следующую партию и должна была сниматься шестой. Очутилась в комнате без окон, полностью обитой черной материей и ярко освещенной огромными лампами, стоящими на середине и возле стен. Высокие штативы доходили почти до потолка, и все вокруг было залито плотными потоками ослепительного света. Напротив двери в комнате стоял стол, возле стола – кресло, куча проводов на полу и перед столом – камера на тонких ножках. Возле нее суетился толстенький оператор в наушниках. Вдоль стен стояли стулья, все сели. Возле камеры, чуть сбоку, находился стол, за которым сидела женщина в очках, мужчина, проводивший регистрацию, и еще неизвестный мне тип с сальным выражением лица. Два огромных штатива заливали пустое кресло ослепительным светом. Женщина в очках называла номера и выдавала тексты. Девушка под номером 11 зажмурилась, закашлялась, начала слишком тихим голосом и не уложилась в минуту, даже не успела прочитать вырезку с рекламой.
– Номер 16.
Я взяла два картонных листа с наклеенными газетными вырезками. Когда я опустилась в кресло, поток света попал мне в глаза. Я загородилась рукой, прогоняя болезненное наваждение, а потом просто принялась представлять, что я нахожусь летом на пляже и смотрю на солнце. Я могла смотреть на солнце долго, не жмурясь. Текст был идиотский – про мальчика, дружившего с дворнягой. Я уставилась в камеру.
– Начинайте!
Над черным глазом камеры зажглась красная точка. Текст я прочитала быстро, не забывая улыбнуться в нужных местах. Реклама была еще более идиотской – про банк, «который придаст вам уверенность в будущем!». Я произнесла текст рекламы с выражением, заставляющим верить в мою правоту только дебилов! Это было очень странно и нелепо, но я уложилась в минуту.
Когда я вышла на улицу, покинув здание телецентра, дождь уже закончился. Я решила пройти несколько остановок троллейбуса пешком – мокрый зонтик неприятно бил по ногам. Я улыбалась, и прохожие оглядывались мне вслед.
Первый съемочный день не помню. За три месяца подготовки перед выходом в эфир из меня сделали настоящую куклу. Отполированную, уродливую и глупую. Когда меня оформили на работу в четвертый канал, я чувствовала только необыкновенную гордость. Не знаю почему, но мне захотелось рассказать Андрею обо всем – именно в мастерской. Спускаясь по стертым ступенькам подвала, я испытывала ностальгию о том, чего нельзя вернуть, – о несбывшихся надеждах, мечтах, родившихся именно здесь, а потом жестоко и тяжело разбившихся одна за другой.
– Ты? – Глаза Андрея выражали бесконечное удивление. Только удивление – и ничего больше.
– Да, это я. Знаю, не ждал.
– А с чего вдруг мне нужно было тебя ждать?
– Нет, конечно. Просто я захотела прийти именно сюда.
– Что ж, раз пришла – садись.
Я опустилась на кровать. Мне хотелось, чтоб на грязном полу были видны отпечатки сотен крысиных лап…
– Андрей, нам нужно поговорить.
– Ты так считаешь?
– Да.
– Может, лучше дома?
– Нет, здесь.
– Ну, говори.
– Я хочу тебе рассказать… Прости меня, пожалуйста! – За что?– Я виновата перед тобой.– В чем?– Андрей, прекрати, ты и сам все знаешь. Я вела себя отвратительно, мерзко, я… Прости меня, пожалуйста.– Это лишнее.– Тогда я заблудилась в своей жизни. Мне было больно, а ты не хотел замечать мою боль.– Ты действительно думаешь так?– Если я не права – прости меня. Еще раз. Все было раньше, понимаешь?– Нет.– Я устроилась на работу.– Куда же?Захлебываясь словами, я рассказала ему все (опустив заключительную часть рассказа про то, как именно и с чьей помощью я попала на телеканал. Андрей бы этого не понял). Он был рад за меня, и я поняла, что мир наконец установлен.Юлька же прокомментировала мою работу так:– Ты всегда была авантюристкой и скрытной ненормальной! Но я за тебя рада!Теперь несколько слов о Димке и о моем шефе. Димка был режиссером. Красивый черноволосый парень 27 лет, холостой, страшный бабник (кажется, я была первой, на ком он обжегся). Страдал диким самомнением, чтобы просто так снести отказ от женщины, любящей своего законного супруга. Короче, слишком темпераментный для того, чтобы разглядеть существующие границы, и слишком влюбленный в себя, чтобы остановиться вовремя. Филипп Евгеньевич – директор четвертого канала. 52 года, женат, двое детей и одна внучка, злой на моего мужа только потому, что он муж. Личность неприятная, выражение лица сальное. Большой друг Юлькиного любовника, устроившего меня на работу. В самом начале, как только я пришла оформлять бумаги на работу, он завел меня в кабинет и сказал:– Вы одна из самых красивых женщин, которых я только знал. Вы – Татьяна Каюнова, вы принесете каналу славу и деньги.– Спасибо, я польщена.– Ну что вы! Вы очень красивы, это правда. Только жаль, что вы замужем. Замужество может основательно подпортить вашу карьеру. Вы не хотите бросить супруга, пока не поздно?– Нет! К чему этот разговор?– Что ж, если не хотите, тут уж ничего не поделаешь. Мне вашего мужа жаль.– Почему?– Потому что красивые жены не приносят своим мужьям ничего, кроме огорчений и настоящих несчастий. Особенно если муж знаменит так, как ваш. Особенно если у жены будет блестящая, затмевающая все карьера. Красивые женщины всегда и всем приносят только несчастье. Запомните это!Я подумала: «Чушь собачья!»С тех пор прошло ровно семь лет.
Помню пустоту. Болезнь словно сковала мое тело тяжелыми цепями. Все обрывки прежней (словно никогда и не принадлежавшей мне) жизни, как лоскутное одеяло, рвались и исчезали за спиной… Оставалось только одно. Только распятое в пустоте лицо и слова: «Я виновен… я совершил эти убийства…»
Вот он входит в подвал. На губах – полусумасшедшая улыбка. Он идет для того, чтобы убить… раскрывает портфель… детские глаза… он… самый мягкий и нежный, не обидевший даже мухи…
Яркие картины разрывали в клочья мое воображение, и в замолкнувшей квартире я умирала от пустоты, волей рока оказавшись женой убийцы. Ничто во мне больше не протестовало против этих слов, и, как страшный призрак слоняясь в ледяной пустоте четырех стен, я говорила про себя: жена убийцы. И принимала это как данность. Как божью волю. Как непреложный факт, ниспосланный мне судьбой. И мне казалось, что я умру. Через три месяца. Вместе с Андреем.
Кроме Юли и Роберта, никто больше не приходил и никто не звонил. Все старательно избегали моей зачумленной двери. После того как прошение о помиловании, пройдя все верховные инстанции, было отклонено самим президентом, для меня больше не существовало надежды. Роберт исчез сразу же, как только в прокуратуру пришел ответ. Я уже не представляла для него интереса. Он давным-давно получил причитавшиеся ему по бандитскому соглашению деньги. Если б я имела здоровье и силы, я еще могла бы протестовать… Но я медленно умирала в пустоте, и у меня не было ни желания, ни сил отбивать обратно незаконно полученные им мои деньги. Мокрая осень уныло стучала в окна. И в угасающем свете холодного солнца раскачивались на промозглом ветру уже по-зимнему голые ветки…
В тот день я впервые встала с постели и, не зная, чем себя занять, просто пошла по комнатам, не понимая, что делать – тихо биться лбом о стену или закричать, заорать нечеловечески – во весь голос…
Юля позвонила днем, где-то после полудня, и, еще не поднимая трубку, я уже знала, что это моя сестра… Кроме нее, некому было звонить.
– Как ты сегодня?
– Есть новости?
– Наступила осень.
– Послушай… Я не знаю, как тебе сказать… У меня есть для тебя кое-что… Ну, я нашла некоторые вещи… В старой дорожной сумке, в которую сваливаю ненужное старье… Думаю, тебе интересно будет посмотреть.
– Меня не интересует твое барахло.
– Но это связано с Андреем.
С Андреем. Что-то больно оборвалось в моей груди. И непонятно почему, жалостливым голосом я сказала:
– Юля… ты можешь сейчас приехать?
– Нет, – в тоне сестры был металл (по желанию она умела и быть, и прикидываться очень сильной и строгой), – нет. Ты сейчас оденешься, выползешь из своей норы и сама приедешь ко мне. Тебе слишком мало лет, чтоб хоронить себя заживо.
– Врач запретил выходить.
– Плевать! То, что я покажу, лучше любых врачей поможет тебе выздороветь.
– Я не понимаю.
– Я объясню. Когда ты увидишь… кое-что, ты поймешь, что твой муж всегда был подонком и убийцей.
– Нет смысла продолжать этот разговор.
– Есть смысл. Сейчас же приезжай ко мне и сама все увидишь.
– Я больше не вожу машину. Я боюсь садиться за руль.
– Возьмешь такси.
– У меня нет денег.
– Доедешь на трамвае.
– Я не могу.
– Разве тебя не интересуют личные вещи Андрея?
Я вздохнула. В конце концов…
– Насколько я помню, у тебя не может храниться никаких его личных вещей. Все они находятся здесь, в этой квартире.