В «Пигирон Клаб» дела шли прекрасно. Там было полно народу, в воздухе стояли дым и гвалт. Стадси вышел из-за кассы, чтобы нас поприветствовать.

— Я не зря надеялся, что вы заглянете. — Он пожал руку мне и Норе и широко улыбнулся Дороти.

— Есть что-нибудь интересное? — спросил я.

Он поклонился.

— Когда находишься рядом с такими дамами, все интересно.

Я представил его Дороти.

Он отвесил ей поклон, проговорил что-то витиеватое насчет «любого, кто приходится другом Нику», и остановил официанта.

— Пит, поставь сюда столик для мистера Чарльза.

— Ты каждый вечер устраиваешь здесь такую давку? — спросил я.

— Я тут ни при чем, — ответил он. — Попав сюда один раз, они обязательно приходят снова. Может, у меня и нет черных мраморных плевательниц, зато у посетителей не возникает желания сразу же выплюнуть то, что они здесь покупают. Хотите, присядем к стойке, пока нам ставят столик?

Мы сказали, что хотим и заказали напитки.

— Ты уже слышал про Нанхейма? — спросил я.

Прежде чем решить, какой дать ответ, он некоторое время смотрел на меня, а затем сказал:

— Ага, слышал. Его девушка сегодня здесь, — он мотнул головой, указывая на противоположную сторону помещения, — наверное, отмечает это событие.

Поверх головы Стадси я осмотрел другую сторону помещения и, наконец, обнаружил крупную рыжеволосую Мириам, сидевшую за столиком в компании пяти-шести мужчин и женщин.

— Слышал, кто это сделал?

— Она говорит, что полиция — он слишком много знал.

— Это просто смешно, — сказал я.

— Смешно, — согласился он. — А вот и ваш столик. Усаживайтесь. Я сейчас вернусь.

Мы перенесли свои стаканы за столик, который официанты втиснули между двумя другими столами, занимавшими место, коего вполне хватило бы лишь для одного из них, и устроились настолько удобно, насколько это было возможно.

Нора отхлебнула из своего стакана; ее передернуло.

— Как ты думаешь, может, сюда добавили той самой «горькой вики», которую так любят вставлять в кроссворды?

— Ой, смотрите! — произнесла Дороти.

Мы посмотрели и увидели направлявшегося к нам Шепа Морелли. Внимание Дороти привлекло его лицо. В тех местах, где не было шрамов, лицо сильно опухло, а цвет его варьировался от насыщенно-пурпурного под одним глазом до нежно-розового, в каковой был окрашен кусочек пластыря, приютившийся у него на подбородке.

Морелли подошел к нашему столику и наклонился над ним, опершись о столешницу обоими кулаками.

— Послушайте, — сказал он. — Стадси говорит, что я должен принести извинения.

Нора пробормотала: «Надо же, каков наш старина Стадси», а я спросил:

— Да?

Морелли покрутил головой, на которой не было живого места.

— Я не привык извиняться за свои поступки — меня либо принимают таким, каков я есть, либо не принимают вовсе, — однако, не скрою, я сожалею, что потерял голову и выпалил в вас; надеюсь, рана не слишком вас беспокоит, и если я могу что-либо сделать, то…

— Забудем. Присядьте и выпейте чего-нибудь. Мистер Морелли — мисс Уайнант.

Глаза Дороти расширились; она была явно заинтересована.

Морелли нашел стул и сел за столик.

— Надеюсь, вы тоже не станете держать зло против меня, — сказал он Норе.

Она ответила:

— Ну что вы, это было так интересно.

Он подозрительно посмотрел на нее.

— Выпустили под залог? — спросил я.

— Ага, сегодня после обеда. — Он осторожно потрогал лицо рукой. — Вот так и появляются новые шрамы. Мне пришлось еще в течение некоторого времени оказывать сопротивление при аресте, прежде чем они отпустили меня на все четыре стороны.

Нора возмущенно произнесла:

— Это ужасно. Вы хотите сказать, что они и в самом деле…

Я похлопал ее по руке.

Морелли сказал:

— От них трудно ожидать чего-либо другого. — Он растянул распухшую нижнюю губу, изображая, должно быть, скорбную улыбку. — Все не так страшно, когда этим занимаются двое или трое из них.

Нора повернулась ко мне.

— Ты тоже принимал участие в подобных вещах?

— Кто? Я?

Держа в руках стул, к нам подошел Стадси.

— Здорово они его разукрасили, а? — сказал он, кивнув в сторону Морелли. Мы подвинулись, и он уселся. Затем Стадси снисходительно ухмыльнулся, бросив взгляд на Нору и на ее стакан. — Думаю, в забегаловках на вашей хваленой Парк Авеню вряд ли подают лучшие напитки — зато здесь вы платите всего пятьдесят центов за маленькую порцию.

Улыбка Норы выглядела довольно жалко, но все же это была улыбка. Под столом она наступила мне на ногу. Я спросил Морелли:

— Вы знали Джулию Вулф, когда она жила в Кливленде?

Он искоса посмотрел на Стадси, который, откинувшись на спинку стула, обозревал помещение, где прямо на глазах росли его доходы.

— И когда ее звали Рода Стюарт? — добавил я. Он посмотрел на Дороти.

— Можете говорить спокойно, — сказал я. — Она — Дочь Клайда Уайнанта.

Стадси прекратил обозревать помещение и во весь рот улыбнулся Дороти.

— Правда? А как поживает ваш папочка?

— Но я же его не видела с тех пор, когда была маленькой девочкой, — сказала она.

Морелли смочил кончик сигареты и вставил ее между распухшими губами.

— Я сам из Кливленда. — Он зажег спичку. Глаза его были тусклыми — он изо всех сил старался, чтобы они казались тусклыми. — Тогда ее звали совсем не Рода Стюарт, а Нэнси Кейн. — Он опять взглянул на Дороти. — Ваш отец об этом знал.

— А вы знаете моего отца?

— Мы однажды с ним беседовали.

— О чем? — спросил я.

— О ней. — Спичка в его руке догорела до самых пальцев. Морелли бросил ее, зажег новую, прикурил и вопросительно посмотрел на меня, подняв брови и наморщив лоб. — Думаете, можно?

— Конечно. Здесь нет никого, перед кем бы вы не могли говорить.

— О'кей. Он страшно ревновал. Я хотел набить ему морду, но она не позволила. Она была права: ведь Уайнант был источником ее доходов.

— Как давно это было?

— Шесть-восемь месяцев назад.

— А вы видели его после того, как ее убили?

Он покачал головой.

— Я вообще видел его всего пару раз, и та встреча, о которой я вам рассказываю, была последней.

— Она утаивала от него деньги?

— Мне она об этом не рассказывала. Думаю, что утаивала.

— Почему?

— У нее была голова на плечах — и совсем не глупая притом. Где-то же она доставала деньги. Однажды мне понадобилось пять тысяч. — Он щелкнул пальцами. — Наличными.

Я решил не спрашивать, вернул ли он ей эти пять тысяч.

— Быть может, он сам их ей дал. — Конечно — быть может.

— Вы рассказали об этом полиции? — спросил я.

Он презрительно усмехнулся.

— Они надеялись, что смогут выбить из меня информацию. Спросите их, что они сейчас по этому поводу думают. Вы — нормальный парень, а не… — Он оборвал фразу и взял пальцами сигарету, до того зажатую между губами. — Опять этот мальчик уши развесил, — проговорил Морелли и, протянув руку, дотронулся до уха мужчины, который, сидя за одним из столиков, между коими мы приютились, все дальше и дальше откидывался назад, приближаясь к нам.

Мужчина подскочил и повернул испуганное, бледное, помятое лицо в сторону Морелли.

— Втяни-ка свое ушко — хватит полоскать его в наших стаканах.

Заикаясь, мужчина пробормотал:

— Я не-не имел в виду н-ничего дурного, Шеп. — Он вдавил живот в край стола, стараясь как, можно дальше отодвинуться от нас, что, однако, не помогло ему удалиться за пределы слышимости.

Морелли сказал:

— Многие люди никогда не имеют в виду ничего дурного, но это не мешает им делать всякие гадости. — Он вновь обратился ко мне. — Я готов рассказать вам все — малышки нет в живых, и ей ничто уж не повредит, — но этим костоломам из полиции не удастся вытянуть из меня ни слова.

— Отлично, — сказал я. — Расскажите мне о ней: где вы познакомились, чем она занималась до того, как связалась с Уайнантом и где он ее нашел.

— Мне нужно выпить. — Он, не вставая со стула, повернулся и позвал: — Эй, гарсон — ты, с брюшком на спине!

Официант, которого Стадси назвал Питом — на спине у него было нечто вроде горба, — протолкался сквозь толпу и, улыбаясь и с обожанием глядя на Морелли склонился над нашим столиком.

— Что угодно? — Он громко цыкнул зубом. Мы заказали напитки, и официант удалился. Морелли сказал:

— Мы с Нэнси жили по соседству. Старый Кейн владел кондитерской лавкой на углу улицы. Время от времени она приворовывала для меня сигареты. — Он рассмеялся. — Однажды ее папаша чуть дух из меня не вышиб за то, что я научил ее при помощи куска проволоки доставать из телефона-автомата монетки. Он был, что называется, старой закалки. А мы, пожалуй, еще только в третий класс ходили. — Он опять засмеялся хриплым басом. — За углом строили жилые дома, и чтобы отплатить ему, я хотел стащить со стройки кое-какие материалы, подбросить их в его подвал, а затем сообщить о материалах постовому полицейскому Шульцу, однако она не позволила мне этого сделать.

Нора сказала:

— Похоже, в детстве вы были просто лапонькой.

— Точно, — с умилением проговорил он. — Послушайте, однажды, когда мне было не больше пяти…

Женский голос над нашими головами произнес:

— Я так и знала, что это вы.

Я поднял глаза и увидел рыжеволосую Мириам, которая явно обращалась ко мне. Я сказал:

— Привет.

Подбоченившись, она мрачно смотрела на меня.

— Итак, вы решили, что он слишком много знает.

— Может, Нанхейм и правда много знал, однако он удрал по пожарной лестнице, зажав ботинки под мышкой, прежде чем успел нам хоть что-нибудь рассказать.

— Чушь!

— Ну хорошо. Какие же из тех сведений, которыми он располагал, по-вашему, нас больше всего не устраивали?

— Он знал, где находится Уайнант.

— Правда? И где же он находится?

— Я не знаю. Об этом знал Артур.

— Жаль, что он нам не сказал. Мы…

— Чушь! — опять сказала она. — Вы знаете, и полиция тоже знает. Кого вы хотите одурачить?

— Я никого не пытаюсь одурачить. Я не знаю, где находится Уайнант.

— Вы работаете на него, а полиция работает с вами. Не надо делать из меня дурочку. Бедняга Артур думал, что эти сведения принесут ему много денег. Он и не представлял, к чему все это приведет.

— Он говорил вам, что знает? — спросил я.

— Я не настолько тупа, как вы думаете. Он сказал мне, что располагает кое-какими сведениями, которые принесут ему большие деньги, и я видела, чем все это обернулось. По-моему, не так уж трудно угадать, что получится, если сложить два и два.

— Иногда получается четыре, — сказал я, — а иногда двадцать два. Я не работаю на Уайнанта. И не надо опять говорить «чушь». Вы хотите помочь…

— Нет. Он был стукачом и пытался провести людей, которым сам же стучал. Он получил по заслугам, однако, не думайте, будто я забуду, что оставила его наедине с вами и Гилдом, и вскоре после того его нашли мертвым.

— Я наоборот хочу, чтобы вы ничего не забывали. Постарайтесь, пожалуйста, вспомнить, не было ли…

— Мне надо идти, — сказала она и удалилась. Походка ее была в высшей степени грациозна.

— Не хотел бы я иметь дело с этой дамочкой, — задумчиво сказал Стадси. — Она горше самого горького лекарства.

Морелли подмигнул мне.

Дороти коснулась моей руки.

— Я не понимаю, Ник.

— Ничего, — сказал я и обратился к Морелли: — Вы рассказывали о Джулии Вулф.

— Ага. В общем, старый Кейн выгнал Нэнси из дома после того, как в возрасте лет пятнадцати-шестнадцати она попала в какую-то историю с учителем колледжа. Нэнси сошлась с парнишкой по имени Фэйс Пепплер — он был бы умницей, если бы не болтал так много. Помнится, однажды мы с Фэйсом… — Он оборвал фразу и откашлялся. — В общем, Фэйс и Нэнси держались вместе — с ума сойти! — лет пять или шесть, не считая того времени, когда он служил в армии, а она жила с другим парнем, имени которого я не припомню — он приходился двоюродным братом Дику О'Брайэну, был костлявым, темноволосым и любил выпить. Но как только Фэйс пришел из армии, Нэнси вернулась к нему, и они опять были неразлучны, пока их не сцапали за то, что они пытались шантажировать какого-то чудака из Торонто. Фэйс взял все на себя и помог ей отделаться шестью месяцами — основной срок впаяли ему. Не так давно я слышал, что он до сих пор в тюрьме. Я виделся с Нэнси после того, как она вышла — она взяла у меня взаймы пару сотен, чтобы уехать из города. Затем я получил от нее весточку, когда она вернула те две сотни: Нэнси писала, что теперь ее зовут Джулия Вулф, и ей нравится жить в большом городе: а Фэйсу, я знаю, она писала постоянно. И вот, в двадцать восьмом году, перебравшись сюда, я решил ее навестить. Она…

Мириам вернулась и встала рядом с нашим столиком, подбоченившись так же, как и в прошлый раз.

— Я поразмыслила над вашими словами. Вы, наверное, думаете, что я совсем тупая.

— Нет, — сказал я, но получилось это не очень правдиво.

— У меня есть подозрение, что я не настолько тупа, чтобы поверить тем побасенкам, которыми вы меня пытались тут накормить. Я пока еще вижу то, что находится У меня прямо перед носом.

— Ну хорошо.

— Ничего хорошего! Вы убили Артура и…

— Не так громко, девочка. — Стадси поднялся и взял ее за руку. Голос его звучал успокаивающе. — Пошли. Я хочу с тобой поговорить. — Он повел ее к стойке бара.

Морелли опять подмигнул.

— Ему такие нравятся. Итак, я навестил ее, когда перебрался сюда, и она рассказала, что работает с Уайнантом, что он без ума от нее, и, что она вообще недурно устроилась. Судя по всему, за те шесть месяцев, которые она сидела в Огайо ее обучили стенографии, и Джулия решила, что это, возможно, открывает перед ней кое-какие перспективы — ну, понимаете, вдруг ей удастся устроиться на работу в таком месте, где однажды все выйдут, оставив ее наедине с открытым сейфом. Одно агентство направило ее поработать пару дней на Уайнанта, и она сочла, что, по всей видимости, выжмет из него больше, если останется с ним и будет тянуть помаленьку, нежели чем, прихватив все, подвернувшееся под руку, тут же улизнет, и потому она постаралась сделать все как надо и прочно охомутала Уайнанта. У нее хватило ума сказать ему, что она отсидела и теперь пытается завязать и все такое прочее, чтобы не испортить себе малину в случае, если он вдруг узнает о судимости, поскольку, по словам Джулии, адвокат Уайнанта косо на нее поглядывал и в любой момент мог покопаться в ее прошлом. Не знаю точно, чем она там занималась, вы понимаете, так как это было ее дело, и она не нуждалась в моей помощи, и потом, хоть мы и были в какой-то степени дружками-приятелями, она бы вряд ли стала рассказывать мне что-нибудь такое, о чем я мог бы однажды захотеть побеседовать с ее боссом. Поймите, она не была моей девушкой или чем-нибудь еще в этом роде — мы просто были старыми друзьями, которые еще в детстве играли вместе. В общем, я встречался с ней время от времени — мы нередко заглядывали сюда, — пока Уайнант не поднял из-за этого страшный шум, и тогда она сказала, что собирается наши встречи прекратить, так как не желает терять теплое местечко из-за нескольких коктейлей, выпитых в моем обществе. Вот так оно и было. Это произошло, кажется, в октябре, и Джулия сдержала свое слово. С тех пор я ее ни разу не видел.

— С кем еще она встречалась? — спросил я. Морелли покачал головой.

— Не знаю. Она не очень любила рассказывать о своих отношениях с людьми.

— На руке у нее было обручальное кольцо с бриллиантом. Вам что-нибудь о нем известно?

— Ничего кроме того, что получила она его не от меня. Джулия не надевала кольцо, когда мы с ней встречались.

— Как вы думаете, не собиралась ли она опять сойтись с Пепплером после его выхода из тюрьмы?

— Возможно. Похоже, она не очень страдала от того, что он сидит, однако ей нравилось работать с ним, и думаю, они вполне могли бы опять объединиться.

— А как насчет двоюродного брата Дика О'Брайана — ну, того долговязого черноволосого пьянчужки? Что с ним стало?

Морелли удивленно воззрился на меня.

— Откуда я знаю?

Стадси вернулся один.

— Может, я ошибаюсь, — усаживаясь, сказал он, — но мне кажется, что из этой гусыни можно еще что-нибудь сделать, если взяться как следует.

— Особенно если взяться за горло, — сказал Морелли.

Стадси добродушно ухмыльнулся.

— Нет. Она хочет чего-нибудь добиться: например, усердно посещает уроки пения.

Морелли взглянул на свой пустой стакан и сказал:

— Должно быть, твои адские напитки оказывают благотворное воздействие на ее голосовые связки. — Он обернулся и крикнул Питу: — Эй, ты, с рюкзаком на спине, принеси еще одну. Завтра нам надо петь в хоре.

Пит сказал:

— Сию минуту, Шеппи. — Когда Морелли к нему обращался, выражение апатии и скуки исчезало с морщинистого сероватого лица официанта.

Невероятно толстый светлый мужчина — до такой степени светлый, что казался альбиносом, — сидевший за одним столиком с Мириам, подошел и тонким, дрожащим, почти женским голосом обратился ко мне:

— Значит, вы и есть тот самый парень, кто провернул это дело с малышом Артуром Нанхей…

Морелли ударил толстяка в жирный живот настолько сильно, насколько способен был ударить, не вставая при этом места. Неожиданно вскочив на ноги, Стадси перегнулся через Морелли и заехал своим огромным кулачищем толстяку в лицо. Горбатый Пит зашел толстяку за спину и изо всех сил стукнул его по голове пустым подносом. Толстяк упал на спину, повалив троих посетителей и столик. К этому моменту оба бармена были уже рядом с нами. Когда толстяк попытался подняться, один из барменов ударил его дубинкой, после чего толстяк повалился лицом вперед и плюхнулся на четвереньки, а другой бармен, засунув ладонь сзади ему за воротник, принялся душить его, накручивая воротник на руку. С помощью Морелли они подняли толстяка на ноги и выставили его из бара.

Пит посмотрел им вслед и поцыкал зубом.

— Ох уж этот треклятый Спэрроу! — воскликнул он, обращаясь ко мне. — Когда он пьян, лучше держать с ним ухо востро.

У соседнего столика — того, что перевернулся, — Стадси помогал посетителям подняться на ноги и собрать их вещи.

— Это плохо, — говорил он, — плохо для бизнеса, однако, кто знает, где нужно провести черту? У меня здесь не разбойничий притон, но и не семинария для юных барышень.

Дороти была бледна и напугана, а Нора удивленно таращила глаза.

— Сумасшедший дом какой-то, — сказала она. — Зачем они это сделали?

— Я знаю не больше твоего, — ответил я.

Морелли и оба бармена вновь вошли в бар; казалось, они весьма довольны собою. Морелли и Стадси вернулись на свои места за нашим столиком.

— А вы, ребята, импульсивны, — сказал я.

— Импульсивны, — повторил Стадси и захохотал: — Ха-ха-ха!

Морелли оставался серьезным.

— Каждый раз, когда этот парень что-нибудь затевает, приходится начинать первым. Когда он разойдется, обычно бывает слишком поздно. Мы уже видели его в таком состоянии, правда, Стадси?

— В каком состоянии? — спросил я. — Он ведь ничего не сделал.

— Верно, не сделал, — медленно произнес Морелли, — однако, все дело в предчувствии, которое иногда насчет него возникает. Разве нет так, Стадси?

— Ага, — сказал Стадси. — Он такой истеричный.