До того момента я вполне отчетливо представлял себе, что делаю и какое место занимаю во всей этой Вулфово-Уайнантово-Йоргенсеновой истории (ответами на возникающие вопросы были, соответственно, «ничего» и «никакое»), однако, когда часа в четыре на следующее утро по дороге домой мы заехали в ресторан на чашку кофе, Нора развернула газету и в колонке сплетен наткнулась на такую строчку: «Ник Чарльз, бывший «ас» из Транс-Американского детективного агентства, прибыл с Побережья, чтобы раскрыть тайну убийства Джулии Вулф»; а когда часов шесть спустя я открыл глаза и уселся в постели, то увидел, что Нора трясет меня за плечо, а в дверях спальни стоит незнакомый мужчина с пистолетом в руке.

Незваный гость был плотным, смуглым, моложавым, с широкими скулами и узко посаженными глазами. На нем были черная шляпа-котелок, прекрасно сидевшее черное пальто, темный костюм и черные ботинки; складывалось впечатление, что все это он купил в магазине не более пятнадцати минут назад. Ни на что не нацеленный черный пистолет тридцать восьмого калибра удобно лежал в его руке.

— Он вынудил меня впустить его, Ник, — оправдывалась Нора. — Он говорит, что должен…

— Мне нужно поговорить с вами, — сказал мужчина с пистолетом. — Больше мне ничего не надо, но это я должен сделать обязательно. — У него был низкий хриплый голос.

К тому времени я уже окончательно проморгался и проснулся. Я посмотрел на Нору. Она была возбуждена, но явно не испугана: с тем же выражением лица она могла бы наблюдать, как всего лишь на полголовы опережая остальных приходит к финишу лошадь, на которую она сделала ставку.

— Хорошо, говорите, — сказал я — но, может, сначала уберете пистолет?

Его нижняя губа растянулась в улыбке.

— Не надо мне демонстрировать, что вы — кремень. Мне о вас рассказывали. — Он убрал пистолет в карман пальто. — Я — Шеп Морелли.

— Никогда о вас не слышал.

Он шагнул в комнату и покачал головой из стороны в сторону.

— Я не убивал Джулию Вулф.

— Может, и не убивали, но принесли эту новость вы не туда, куда следует. Я не имею к этому делу никакого отношения.

— Я не видел ее уже три месяца, — сказал он. — Мы завязали друг с другом.

— Скажите об этом полиции.

— К чему бы мне ее убивать? Она всегда была передо мной чиста, как стеклышко.

— Все это очень здорово, — сказал я, — только вы ошиблись номером телефона.

— Послушайте, — он сделал еще один шаг по направлению к кровати. — Стадси Берк говорит, что когда-то вы были «о'кей». Именно поэтому я здесь. А полиция…

— Как поживает Стадси? — спросил я. — Мы не виделись с тех пор, как он загремел за решетку то ли в двадцать третьем, то ли в двадцать четвертом.

— У него все в порядке. Он хотел бы вас повидать. Теперь он владеет заведеньицем на Сорок девятой восточной улице — «Питирон Клаб» называется. И все же скажите, чего это закон ко мне привязался? Они думают, что я убил ее? Или просто хотят повесить на меня что-нибудь другое?

Я покачал головой.

— Я бы сказал вам, если бы сам знал. Не верьте газетам, они вас дурачат: я в стороне от этой истории. Спросите полицию.

— Хитро придумано. — Его нижняя губа опять растянулась в улыбке. — Хитрее я бы и сам за всю жизнь не придумал. Особенно если учесть, что капитан полиции, после небольшого спора, который у нас с ним вышел уже три недели валяется в больнице. Ребята очень обрадуются, если я загляну к ним и начну задавать вопросы. Их дубинки, наверное, просто дрожат от нетерпения. — Он протянул руку вперед, ладонью вверх. — Я пришел к тебе без всяких задних. Стадси говорит, что ты — без всяких задних. Так и будь без всяких задних!

— Я и стараюсь быть «без всяких задних», — заверил я его. — Если бы хоть что-нибудь знал, то…

Во входную дверь три раза резко пробарабанили костяшками пальцев. Прежде, чем стук затих, пистолет был уже в руке Морелли. Казалось, будто его взгляд заметался во всех направлениях сразу. Исходившим из самой груди голосом, в котором появились металлические нотки, он прорычал:

— Что такое?

— Не знаю. — Я приподнялся в постели чуть повыше и кивнул на пистолет в его руке. — С этой штукой чего тебе бояться? — Пистолет был нацелен точно мне в грудь. В ушах у меня застучала кровь, а губы неожиданно словно вспухли. — Пожарной лестницы нет, — сказал я и протянул руку к, сидевшей на дальнем конце кровати Норе.

По двери вновь застучали чьи-то пальцы, и кто-то крикнул зычным голосом:

— Открывайте! Полиция!

Нижняя губа Морелли наползла на верхнюю, целиком поглотив ее, а белки его глаз, казалось, стали проступать сквозь радужную оболочку.

— Ах ты, крыса, — медленно проговорил он, будто ему было жаль меня, затем слегка передвинул ноги так, чтобы обе подошвы плотно прилегали к полу.

Во входной двери загремел ключ.

Я ударил Нору левой рукой, отбросив ее в дальний угол комнаты. Мне показалось, что подушка, которую я правой рукой швырнул в пистолет Морелли, совсем не имеет веса: она медленно, словно лист папиросной бумаги, плыла в воздухе. Ни до, ни после того момента мне не доводилось слышать более громкого звука, чем выстрел из пистолета Морелли. Растянувшись на полу, я почувствовал толчок в левую сторону груди. Я поймал лодыжку Морелли и, не разжимая пальцев, резко повернулся всем телом, увлекая его за собой; он колотил меня по спине пистолетом, пока я не высвободил одну руку и, в свою очередь, не принялся наносить ему удары, целясь, по возможности, ниже пояса.

В комнату вбежали люди и растащили нас в стороны.

Через пять минут нам удалось привести в себя Нору.

Она села, держась за щеку, и стала оглядываться по сторонам, пока не увидела, стоящего в наручниках между двумя полицейскими Морелли. Лицо гангстера представляло собой страшное месиво: полицейские не отказали себе в удовольствии хорошенько над ним поработать. Нора сверкнула на меня глазами:

— Идиот, — сказала она, — совсем не обязательно было вышибать из меня сознание. Я знала, что ты скрутишь его, но мне хотелось посмотреть, как ты это сделаешь.

Один из полицейских рассмеялся.

— Вот это да! — восхищенно сказал он. — Не женщина, а кремень!

Нора улыбнулась ему и поднялась на ноги. Посмотрев на меня, она перестала улыбаться.

— Ник, с тобой…

Я сказал, что, по моему мнению, ничего страшного не случилось, и расстегнул то, что осталось от моей пижамы. Пуля, выпущенная из пистолета Морелли, оставила на левой стороне моей груди борозду шириной дюйма в четыре. Из раны обильно струилась кровь, но сама рана была не очень глубокой.

Морелли сказал:

— Не повезло. На пару бы дюймов повыше — и все было бы совсем иначе, и при том гораздо лучше.

Полицейский, который восхищался Норой — это был крупный мужчина лет сорока восьми — пятидесяти, с волосами песочного цвета, одетый в серый, неважно сидящий на нем костюм, — наотмашь ударил Морелли по лицу.

Кейзер, управляющий гостиницы «Нормандия», сказал, что вызовет доктора и направился к телефону. Нора бросилась в ванную за салфетками.

Я наложил на рану салфетку и прилег на кровать.

— Со мной все в порядке. Давайте не будем суетиться до прихода врача. С чего это вы, ребята, решили к нам заглянуть?

Полицейский, ударивший Морелли, сказал:

— До нас дошли слухи, будто ваш номер стал чем-то вроде места встреч между членами семьи Уайнанта, его адвокатом и всеми остальными, вот мы и решили приглядеть за ним на случай, если вдруг здесь кто-нибудь появится, ну, а сегодня утром, когда Мак — то бишь, наш сыщик, который за этим местечком в тот момент вроде как приглядывал, — увидел, что сюда впорхнула вот эта пташка. Он нам позвонил, мы взяли с собой мистера Кейзера и пришли сюда — к счастью для вас.

— Точно, к счастью для меня — а то ведь, не дай бог, меня могли и не ранить.

Он подозрительно посмотрел мне в лицо. Глаза его были бледно-серыми и слезились.

— Эта пташка — ваш приятель?

— Впервые его вижу.

— Чего он от вас хотел?

— Хотел сказать мне, что не убивал Джулию Вулф.

— А вам до этого что за дело?

— Да нет у меня до этого никакого дела.

— А почему он думал, что вам есть до этого дело?

— Спросите его. Я не знаю.

— Я спросил вас.

— А я ответил.

— Тогда я задам вам еще один вопрос: вы собираетесь подавать заявление в том, что он в вас стрелял?

— Это еще один вопрос, на который я сейчас не могу ответить. Возможно, это был несчастный случай.

— О'кей, нам некуда спешить. Мне кажется, что придется задать вам гораздо больше вопросов, чем мы предполагали. — Он повернулся к одному из своих товарищей (всего их было четверо). — Надо обыскать эту конуру.

— Только после предъявления ордера, — сказал я ему.

— Это вы так думаете. Давай, Энди. — Они начали обыскивать номер.

Пришел доктор — страдающий от насморка бесцветный маленький человечек, — поцокал языком, уткнулся носом в мою рану, остановил кровотечение, наложил повязку и сказал, что если я полежу в постели пару дней, то все будет в порядке. Доктору никто не дал никаких объяснений. К Морелли полиция его не подпустила. Когда он уходил, лицо его было еще более бесцветным и озадаченным.

Большой полицейский с волосами песочного цвета вернулся в гостиную, держа одну руку за спиной. Он подождал, пока уйдет доктор, а затем спросил:

— У вас есть разрешение на хранение оружия?

— Нет.

— Тогда что вы делаете вот с этим? — Из-за спины он вытащил пистолет, который я отнял у Дороти Уайнант.

Я ничего не мог ему ответить.

— Вы слышали о законе Салливана? — спросил он.

— Да.

— Тогда вы знаете, в каком положении находитесь. Это ваш пистолет?

— Нет.

— Чей же?

— Я постараюсь вспомнить.

Он убрал пистолет в карман и сел на стул рядом с кроватью.

— Послушайте, мистер Чарльз. Наверное, мы оба неправильно себя ведем. Я не хочу быть грубым с вами и не думаю, что вам хочется грубить мне. Эта рана в груди вряд ли улучшает ваше самочувствие, поэтому я не буду вас больше беспокоить, пока вы немного не отдохнете. Тогда, вероятно, мы сможем потолковать нормально.

— Спасибо, — сказал я, и был действительно ему благодарен. — Давайте что-нибудь выпьем.

— Конечно, — сказала Нора и поднялась с края кровати.

Большой полицейский с волосами песочного цвета проводил ее взглядом, когда она выходила из комнаты. Он торжественно покачал головой; голос его также звучал торжественно:

— Видит бог, сэр, вы — счастливый человек. — Неожиданно он протянул руку. — Меня зовут Гилд, Джон Гилд.

— Мое имя вы знаете. — Мы пожали друг другу руки.

Нора вернулась с сифоном, бутылкой виски и стаканами на подносе. Она попыталась угостить и Морелли, однако Гилд остановил ее.

— Это очень любезно с вашей стороны, мисс Чарльз, но арестованным запрещается давать алкогольные напитки или наркотики, если только они не рекомендованы врачом. — Он посмотрел на меня. — Разве не так?

Я сказал, что так. Остальные выпили.

Наконец, Гилд поставил пустой стакан и поднялся.

— Мне придется забрать пистолет с собой, но вы об этом не беспокойтесь. У нас будет масса времени, чтобы поговорить, когда вы поправитесь. — Он взял Нору за руку и неуклюже поклонился. — Надеюсь, вас не обидело то, что я недавно сказал: я имел в виду…

Нора умеет очень мило улыбаться. Она одарила полицейского самой милой из своих улыбок.

— Обидело? Мне это польстило!

Она проводила полицейских и их пленника до двери. Кейзер ушел уже несколько минут назад.

— Он очень мил, — сказала она, вернувшись из прихожей. — Сильно болит?

— Нет.

— Это я во всем виновата, да?

— Чушь. Как насчет того, чтобы выпить еще капельку виски?

Она налила мне еще.

— Я бы на твоем месте сегодня много не пила.

— Я не буду, — пообещал я. — Пожалуй, я не отказался бы от рыбы на завтрак. И поскольку с заботами, похоже, на некоторое время покончено, ты могла бы попросить привести снизу нашего нерадивого сторожевого пса. А также сказать телефонистке, чтобы ни с кем не соединяла: возможно, будут звонить газетчики.

— Что ты собираешься сказать полиции по поводу пистолета Дороти? Ведь тебе придется им что-то сказать, верно?

— Пока не знаю.

— Скажи мне правду, Ник: я очень глупо себя вела?

— В самый раз, — я покачал головой.

— Ах, ты гадкий грек, — рассмеявшись, сказала она и направилась к телефону.