Соседи тоже не оставались в долгу и сочинили про медлительных великанов пословицу: если тормикюласец услышит в воскресенье у церкви шутку, то смеяться будет только на следующее воскресенье.

Рыбаки Кивиранна даром что молчаливые, но на язык к ним попасться не приведи бог. Так хитро могут сказать, что не сразу и поймешь, в насмешку это или по простоте душевной. После войны они стали самыми богатыми людьми на острове, но несмотря на это, одежду носили старую да и в плохоньких избушках своих по-прежнему не заводили никаких удобств. Это тоже служило предметом насмешек тормикюласцев.

Вероятно, долго еще сидели бы рыбаки, не спеша перебрасываясь ничего не значащими словечками, если бы дело не ускорил притащившийся сюда подвыпивший старичок Микк-музыкант.

Про этого Микка рассказывали, что как-то, решив порадовать свою старуху, он купил по случаю у выжившей из ума барыни старый концертный рояль. Супруга восприняла подарок как жестокую насмешку и чуть не выгнала старикашку из дому. Поскольку обращаться с инструментом никто не умел, а сам рояль играть не хотел никак, пришлось бедному Микку, конфузясь, отвезти его в мустамяэскую школу. С тех пор его называли Микком - музыкантом.

Это был самый разговорчивый в деревне человек. Выяснив, в чем дело, Микк-музыкант сразу же начал кричать, что никакого мотобота тормикюласцы не получат.

- Ишь они салатники! - визжал он. - Бот захотели! А этого не видели? - Непослушными заскорузлыми пальцами он тщетно пытался сконструировать кукиш.

- Не шуми, Мики, дело серьезное, - спокойно увещевал его громадный рыжий рыбак в резиновых, с огромными отворотами сапогах.

Видя, что Микк все-таки не унимается, рыбак легонько придавил его к скамье.

Рыбаки дружелюбно засмеялись.

В комнату неожиданно ворвался взлохмаченный перепуганный парень.

- Беда! - заорал он. - "Калев" с якоря сорвало, сейчас разобьет!

Рыбаки высыпали на берег.

Мадис, проклиная себя, бежал ни жив ни мертв.

- Сплоховал, сплоховал! - бормотал он. Недалеко от берега беспомощно крутился "Калев".

Пока у них шел спор, с моря налетел сильный норд-ост. Волны надулись, вздыбились и с медленным рокотом погнали парусник на прибрежные камни. Мадис понял, что дело скверное. Еще немного "Калев" разнесет в щепки.

"Черт с ней, с этой посудиной, остался бы мальчишка цел. Что с ним?"

- Эй! - кричали рыбаки с берега маленькой фигурке, копошившейся у паруса. - Прыгай, прыгай, тебе говорят! Немедля прыгай!

- Куда прыгагь-то? - хмурились другие. - Волны - что лед.

- Все одно о камни побьет, какой пловец ни будь...

- Эх, если бы мотор был! - вздохнул кто-то. Мадис и Ярве, столкнув лодку в воду, пытались отплыть от берега.

- Куда они? Все равно не успеют.

- Смотрите, смотрите, мальчишка что делает! Вот шельма!

Ильмар с неимоверными усилиями поставил тяжелый парус. Парус сразу набрал ветра. Судно вздрогнуло, выпрямилось и стало нехотя уходить вдоль берега все дальше и дальше, к Белым скалам.

Вспыхнувшая на берегу радость была недолгой. Рыбаки снова заволновались. Новая опасность угрожала Ильмару.

- Не справится парень. Левым галсом идет, прямо на скалы гонит.

Ильмар крепко сжимал окоченевшими руками конец шкота. Огромное полотнище швыряло его из стороны в сторону, грозя выкинуть за борт. Снасть до крови резала руки. Напрягая все усилия, мальчик боролся с ветром. Он пытался вывести парусник в открытое море. Только бы не наскочить на рифы - тогда конец!

Все чаще в провалах волн мелькали их черные клыки. Гонимые с моря большие, наполовину затонувшие льдины с грохотом разбивались о скалы, заглушая шум прибоя.

Далеко позади, на берегу, суетились фигурки рыбаков. Но вскоре и они пропали из виду.

Выбраться в открытое море Ильмару не удалось. Яростный шквал ветра вырвал из окровавленных рук мальчика конец шкота. Раздался страшным треск - парусник наскочил на риф. Разбитое, с поврежденным килем судно стало заливать водой. Громадные зеленовато-стеклянные волны с шипящими гребнями подняли его, как щепку, и с грохотом швырнули на вершины торчавших из воды острых камней. Оглушенный, вымокший до ниточки Ильмар потерял равновесие и упал на залитую водой корму. Слева совсем рядом он успел заметить приближающуюся моторную лодку. Превозмогая боль, Ильмар пополз к мачте, а от нее - к левому высовывавшемуся из воды борту, защищенному от волн большой скалой. Мальчику удалось подняться на ноги.

- Помогите! Помогите! - закричал он изо всех сил, чувствуя, что от холода и слабости начинает терять сознание.

Моторная лодка прошла в двух шагах мимо разбитого парусника.

- Помогите! - не веря своим глазам, в отчаянии крикнул Ильмар. Голос его прозвучал чуть слышно.

Сидевший на корме тучный, широкоплечий мужчина в военной форме что-то зло приказал своему товарищу и, посмотрев на Ильмара тяжелым, неподвижным взглядом, равнодушно отвернулся.

Где-то далеко позади послышалась частая пулеметная очередь.

Моторка скрылась в скалистой бухте.

Глава 26. СТАРЫЙ РЫБАК

Много прекрасных легенд и преданий о рыбаках-великанах хранят в своей памяти седые поморяне.

В одной старинной легенде рассказывается, будто в древние времена, когда вольные эстонцы еще не знали, что на свете существует слово "рабство", островитяне столкнулись с высадившимися на берег войсками норманнов. Долго бились воины, но не дрогнули хозяева острова отважные морские богатыри. Поняли норманны, с кем имеют дело, и тогда предложили единоборством решить спор.

Посмеиваясь, привели они с корабля косматое чудище. Зверь не зверь, но и на человека не похож: руки и ноги - как стволы кривых дубов.

И вышел тогда из рядов эстов здоровенный рыбак, по прозвищу Олев. Шаг шагнул - полполя перемахнул. Заколебалась земля под тяжелым шагом великана.

Не на шутку перепугались норманны. Поспешно увели они свое чудище на корабль и с тех пор никогда больше не показывались у берегов острова.

А был этот Олев рыбаком из Тормикюла.

Эту легенду услышал однажды Ильмар от дяди Мадиса. Старый рыбак был другом Вольдемара и всей душой полюбил его сынишку.

Долгими зимними вечерами, помогая Мадису чинить сети, Ильмар слушал его рассказы о далеких плаваниях, о морских приключениях, о суровой жизни рыбака. Еще Ильмар любил наблюдать, как старый рыбак вырезал из дерева красивые фигурки. Большие загрубелые руки его могли делать самую тонкую, искусную резьбу.

За стеклом пузатого низенького шкафа с резными колонками у него всегда одна полка была заставлена фигурками.

Здесь и уснувший рыбак с длинным удилищем, и весело пляшущий старик, одна нога в сапоге, другая босая, и узорные кружки, и миски, и целая флотилия кораблей.

Мадис всегда разрешал Ильмару смотреть, как он работает. Но последнее время стал что-то от него скрывать. Завидев мальчика, торопливо уносил работу в другую комнату.

- Ишь ты, любопытный! - пряча улыбку, говорил он. - Глазенки так и горят. Дитё, да и только! Погоди, сынок, вот вырежу, если понравится - возьмешь. Потерпи маленько.

А когда Ильмар слишком уж настойчиво приставал - "покажи да покажи", - старый рыбак вынимал свою трубку, долго возился с ней, что-то ворча, и не спеша заговаривал о чем-нибудь другом.

Сегодня Ильмар не сразу заметил, что на полке появилось что-то новое.

Он рассказывал рыбаку, каких страхов ему пришлось натерпеться, пока пограничники спасли его от верной смерти у Белых скал. Правда, помощь их была совершенно случайной. Оказалось, что пограничный катер преследовал моторку Курта. Неподалеку от Кивиранна Курт напал на почту и ограбил ее. Об этом узнали пограничники и сейчас же оцепили лес, где скрылся Курт со своим сообщником. В кивираннаскую бухту был вызван сторожевой катер. Не всякий рыбак рискнул бы выйти в такую погоду в море на легкой моторке. Но пограничники, хорошо зная Курта, предусмотрели все. И только из-за бедствия с парусником им пришлось приостановить на несколько минут преследование, чтобы спасти погибающего мальчика. А затем, высадив в районе Белых скал оперативную группу, пограничники передали Ильмара подоспевшим рыбакам.

За душистым чаем с яблочным вареньем Ильмар подробно рассказал дяде Мадису, как моряки-пограничники растирали его спиртом и даже хотели напоить водкой, но вместо нее дали целую плитку шоколада.

Рыбак подкладывал маленькому гостю варенья и одобрительно попыхивал трубкой. Успокаивая мальчика, он сказал, что Ильмар нисколько не виноват, что даже рыбак поопытней не смог бы спасти "Калев".

Во время разговора с Ильмаром дядя Мадис не раз с грустью поглядывал на свой шкаф с фигурками. Словно догадавшись, о чем он думает, Ильмар оглянулся и ахнул.

За стеклом на искусно вырезанной скале стоит высокая босоногая рыбачка с сыном. Они оба с тревожным ожиданием смотрят вдаль. Рыбачка очень похожа на мать Ильмара. У мальчика суровое, печальное лицо. Он держит над головой фонарь, будто освещая заблудившемуся рыбаку путь к берегу. Сильный ветер рвет на них одежду, валит с ног, а они все стоят, ждут и с надеждой и страхом смотрят в бушующее ночное море, где, может быть, погибает отец мальчика.

Взволнованный, Ильмар прошептал:

- Я знаю, дядя Мадис, это мы... мы с мамой ждем отца...

Скрывая сами собой набежавшие слезы, он прижался лицом к рыбаку. Мадис разволновался сам. Он притянул голову Ильмара к своей груди.

- Ну, ты, брат, не плачь, - растерянно сказал он. - Не дитё все-таки.

"Старый олух! - мысленно ругал он себя, - нашел чем порадовать мальчонку. Эк... сообразил!"

- Спасибо, дядя Мадис. Я... я, как отца, тебя люблю... Ты такой хороший!

Рыбак вздохнул:

- Да, не дожил твой отец до доброй жизни... Кто же, как не немцы, такую штуку с ним придумали. Побоялись народ озлоблять, потому и бросили его в лодку, подальше от людских глаз. - Отвернувшись от мальчика, Мадис долго выбивал трубку, проклиная едкий табачный дым. А потом проворчал: - Жаль, не удалось с Лорингером за все расквитаться. У меня ведь старый должок имелся.

- Какой должок? - заинтересовался Ильмар.

- А вот послушай. В Хаапсалу дело было, за проливом. Батрачил я тогда у немецкого барона Фридриха Лорингера. Отто его сыном был. Гнус - не человек! Костлявый, как папаша, а дурак и того хуже. В каждом классе по нескольку лет сидел. Бороду брил, а все за партой. Шли мы как-то с дружком моим Оярандом, а навстречу Отто. Тротуар узкий, два человека не разойдутся, ежели по мощеному идти. Вот и стоят Отто и Ояранд нос к носу. Барон орет на всю улицу: "Я тебе покажу! Я научу тебя, скотина, немецких баронов уважать! Прочь с дороги!" Время тогда тревожное было, первая мировая война, кругом немцы бесчинствовали... Вот барон и задирал нос. Ояранд слушал, слушал, да и дал ему кулаком. С ног сбил. Барон завыл, схватил камень - и на него. Ну, думаю, пропал. А Ояранд не стал ждать, сам на Отто набросился. Скрутил немца, как собаку какую, и мордой в забор тычет, в кровь разбил. Тот ревет на всю улицу: "Спасите, папенька!"

Гляжу - Герта, дочь барона, откуда-то выскочила. Подбежала и ручку с. пером в спину Ояранду воткнула. Оттащил я ее - она и меня пером в глаз. След до сей поры виден, - рыбак показал Ильмару маленький белый шрам у самого глаза.

- Дядя Мадис, - не выдержал Ильмар. - А ты что же?

Рыбак улыбнулся:

- Только так... двинул разок, чтоб не брыкалась, и держу за руки. Ты послушай, что дальше было, страшно вспомнить. Схватили нас люди барона. Ояранда били так, что почернел весь, кровью затек. Встать не мог, так и увезли домой на возу. Мне от одного вида его нехорошо стало. Потом за меня принялись. Герта сама наблюдать пришла.

Как стегнет меня холуй - думал, надвое перешиб, а Герта впилась глазенками, трясется и кричит:

"Как бьешь, подлец! Почему он не плачет?"

А тот старается. Лютый был мужичишка, все перед господами на задних лапках ходил, на людей нашептывал. Прибили его потом свои же батраки. Полосовал меня, покуда не устал.

"Хватит с него, - говорит, - сдохнет - отвечать буду".

Герта - ко мне:

"Ну, батрак, проси прошения! - Нагнулась и в глаза заглядывает. Ну, я жду".

Плюнул я ей в лицо.

"Ничего, - говорю, - придет времячко - заплатишь, стерва этакая!"

Тот опять за плеть. Крепкий я был, а не выдержал.

Очнулся в больнице. Неделю, говорят, лежал. Здесь и услышал, что родители Ояранда на барона в суд подавали. - Рыбак с досадой махнул рукой. - Лучше не вспоминать! Не суд был, а стыд один. А за меня и заступиться было некому... А ты чего это надулся, парень?

- Это я так, - тихо прошептал Ильмар.

- Ну-ну, - одобряюще улыбнулся Мадис, - наговорил я тебе страхов разных.

- Дядя Мадис, а что потом с этой Гертой стало?

- Не знаю, сынок. Тридцать лет с тех пор прошло. Встретил после войны одну особу, лицом похожа, а вроде бы не она...

- А Ояранда ты не встречал потом?

- Видел, было дело. Он теперь большой человек. Рассказывал, что Герту ищут. Видишь ты, на фронте он при штабе служил, архивы немецкие разбирал, вот и нашел там, что Герта еще до войны на немцев работала.

Мадис вздохнул и, не желая дальше продолжать разговор на эту тему, стал расспрашивать мальчика о школьных делах, а потом вдруг спросил:

- Ты что ж это, парень, к учителю своему не сходишь? Ведь болен он.

- Учитель Уйбо? - Ильмар заволновался. Рыбак кивнул головой.

- Утром мельника Саара видел, - продолжал он, - говорит, простыл ваш учитель. Недавно кто-то из школы удрать хотел. Тот за ним на лыжах в погоню бросился. Пришел домой весь мокрый. После того, говорит, и заболел...

Простившись с Мадисом, Ильмар, несмотря на поздний час, со всех ног помчался в Мустамяэ.

"Скорее к учителю! Конечно, он из-за меня... Наверно, лежит сейчас в постели и думает, что я самый подлый трус, если побоялся ему обо всем рассказать... Ведь я даже прощения у него не попросил..."