- Нам нужно оставить на острове своих людей. Ваша кандидатура меня устраивает, - сухо сказал ему генерал. - В этой папке находятся подлинники документов из "Союза освобождения" о вашей деятельности против Советской России с февраля девятнадцатого по февраль двадцатого года. Памятуя ваше доблестное прошлое, мы решили сохранить вам жизнь. Постарайтесь завоевать доверие русских властей. Сделать это вам будет нетрудно. Три года тюрьмы, надеюсь, в будущем вам зачтутся. В чем будут заключаться ваши обязанности, вы узнаете позднее. Помните: за каждым вашим шагом будут следить наши агенты.

Генерал с подчеркнутой деловитостью показал Филимову именно те документы, о которых говорил, и дал понять, что в случае измены бумаги будут переданы в советские органы госбезопасности.

Шло время. Филимов старался не вспоминать о встрече с генералом Лорингером. Он надеялся, что бежавший с острова генерал убит, а секретный архив его - уничтожен.

О прошлом Филимову напоминал лишь Альберт Ребане. Об истинном лице Альберта он мог только догадываться. Филимов чувствовал, что ночью замок живет иной, незримой, непонятной жизнью. Мрачные подземные коридоры, бесчисленные ходы и застенки хранили какую-то тайну. Встреча с Альбертом в приемной генерала, слова Лорингера об агентах, подозрительное заключение Альберта в концлагерь и, наконец, 4 ноября 1944 года, когда заключенных пригнали в Тормикюла для погрузки на немецкий корабль какого-то ценного груза, который из-за взрыва немцы не смогли вывезти с острова, - все эти случайно узнанные факты наводили Филимова на тяжелые размышления. Он знал, что Альберт с кем-то встречается по ночам. Филимов дважды видел ночью в мустамяэском парке неизвестного в военной форме и оба раза - у стен замка, где находилась, как думал моряк, потайная дверь на лестницу, по которой можно было проникнуть в кабинет Альберта.

Филимов решил наблюдать за паралитиком.

Но случилось неожиданное.

Пригласив во время юбилейного вечера Филимова в свой кабинет, Альберт Ребане сам назвал имя генерала Лорингера.

- Слушайте, Филимов... - он закашлялся, отхлебывая из своего бокала крепчайший коктейль, - вы не находите, что мы крепко связаны с вами одной веревочкой?

- Связаны, - усмехнулся моряк, - как два мешка с балластом, которые давно пора за борт.

- Э-э, нет, милейший капитан, не так-то скоро! Мы еще тряхнем стариной. Благословенные времена Пятса и Лайдонера еще вернутся.

Филимов насторожился. Паралитик внимательно посмотрел на него и вкрадчиво продолжал:

- Видите ли, я говорю с вами откровенно, поскольку вы человек из нашего лагеря. Да-да, вы целиком наш. Об этом красноречиво свидетельствует ваша встреча с генералом Лорингером. Оставьте бредни о России. Здесь вы нужнее. Эстония оценит ваши заслуги, дорогой Макс!

Брезгливым жестом Филимов остановил паралитика. Думая о своем, он, не поднимая головы, медленно заговорил:

- Я знаю моря, как морщины своей ладони, я тонул столько раз, сколько трещин на этом старом столе, но умереть я хочу только в России... Свою вину я искупил страданиями. Я перенес неслыханные муки, сидел в тюрьмах, гестапо собирались меня расстрелять, но я остался жить... жить только для того, чтобы последний раз взглянуть на те места, где родился и начинал жизнь честным человеком. - Залпом осушив бокал, Филимов устало прикрыл глаза.

- Хе-хе, старина, такие вещи не прощаются, - зло усмехнулся Альберт. - Я еще не знаю, чем кончится для _ вас история с найденными бумагами генерала Лорингера. Хочу предупредить вас об одной вещи, строго добавил Ребане: - эти бумаги могут принести вам серьезные неприятности. Дело в том, что о них уже известно пограничникам. Не далее как завтра за ними явятся, и я не знаю, что вы будете отвечать, если вдруг папка окажется пустой или, предположим, там будет недоставать некоторых документов, о которых, будьте спокойны, им станет известно... Но я могу помочь. - Взглянув на дремлющего Филимова, Ребане осекся... - Что с вами? Вы, кажется, совершенно раскисли. Прекратите пить, черт вас побери!

- Я слушаю, - не открывая глаз, произнес Филимов. - Говорите прямо, чего вы от меня хотите.

- Хорошо, скажу, - подумав, согласился Альберт. - Меня не интересуют бумаги Лорингера. Бог с ними. Дайте мне рапорт этого... Вальтера, а за остальное не беспокойтесь.

- В папке рапорта не было.

- Что такое?

- Да, не было! - раздраженно повторил Филимов. - Я просмотрел все документы.

- Не хотите ли вы сказать, что его выкрали? - тихо спросил Альберт.

- Этого не могло быть. Сейф был заперт. Ключ находился у меня в кармане.

- Тогда вы лжете, Макс! Клянусь честью... или вы сейчас же вернете мне рапорт, или вы пожалеете о своем упрямстве. Прежде всего не забывайте о своей подмоченной репутации. Да-да, я говорю о вашем прошлом!

- О каком именно? - прорычал Филимов. Лицо его побагровело.

Паралитик нервно подкатил к письменному столу и, вытащив формуляр, потряс им перед носом Филимова:

- Смотрите сюда, - Альберт показал Филимову его послужной список. - "Моряк торгового флота Максим Аполлонович Филимов. Бежал из России с разбитыми белогвардейскими частями генерала Юденича... Член "Союза освобождения России". Если вы вернете рапорт, формуляр будет у вас...

Рука Филимова потянулась к тяжелой бутылке.

Альберт побледнел.

- Оставьте! - задохнулся он, хватая Филимова за рукав.

Завязалась борьба. Свободной рукой паралитик со страшной силой ударил Филимова в лицо. Голова старика, качнувшись, как маятник, бессильно опрокинулась на спинку кресла.

В кабинет вошла Кярт Реблне.

- Чай подан, - сказала она. Поняв с первого взгляда, что здесь произошло, Ребане громко добавила: - Гости ждут, прошу к столу. Где рапорт? - тихо спросила она.

- Он уверяет меня, будто рапорта в папке не было...

- Что за чушь!

- Придется заняться, - кивнул Альберт на пьяно посапывающего Филимова.

- Пойдем, - помолчав, сказала Ребане. - Не забывай, что ты юбиляр. - Она вышла из кабинета.

Альберт подкатил к резной дверце вделанного в стену дубового шкафа и, несколько раз постучав в нее, прислушался. Затем огорченно вздохнул, запер письменный стол и выкатил из кабинета, проворчав:

- Черт с ним, пусть очухается здесь...

Как только захлопнулась дверь, моряк тяжело поднял голову. Он прислушался к шуму, доносившемуся из гостиной, потом встал и, мягко ступая по ковру, направился к дубовому шкафу. Достав из кармана нож, Филимов долго возился с замком. В конце концов дверца бесшумно открылась. Моряк очутился в небольшой комнате, стены которой были сплошь завешены коврами. На дверях висел плащ с погонами майора Советской Армии. У стены стояла широкая тахта с мятыми подушками. На небольшом письменном столе в серебряной пепельнице валялась недокуренная сигара. В комнате было тихо и прохладно.

Филимов внимательно осмотрелся. Свежие царапины на паркете привлекли его внимание. Он отвернул на стене угол ковра и обнаружил в деревянной обшивке потайную дверь.

- Так и есть, - пробурчал он, - это ход на лестницу...

Дверь на лестницу открыть не удалось. Филимов вернулся к письменному столу и стал быстро просматривать содержимое его ящиков. В одном из них среди беспорядочно разбросанных дорогих сигар лежало несколько гранат и пистолетов.

Внимание Филимова привлекла серебряная пластинка на рукояти немецкого пистолета системы "парабеллум". Он прочел надпись, выгравированную на пластинке, и в ужасе отшатнулся.

- Тысяча чертей! - взволнованно прошептал он. - Какой же я болван!

Спрятав пистолет в карман, старый моряк тихо вышел из комнаты в кабинет и плотно закрыл за собой дверцу шкафа.

Но вдруг легкий шорох за спиной заставил его резко обернуться. Кто-то, заглянув в кабинет, медленно прикрыл дверь гостиной. Затем оттуда донесся насмешливый голос доктора Руммо.

Покачнувшись, Филимов без чувств рухнул на пол.

Часть вторая. ЗАМОК С ПРИВИДЕНИЯМИ

Глава 13. КИВИРАННАСКИЙ ПАСТОР

Узкое окно затянуто лунной морозной паутиной. Крупные снежинки с любопытством заглядывают в слепые стекла и, покачиваясь, тихо уплывают вниз.

Ильмар сидит на опрокинутой парте в темной пионерской комнате, напряженно прислушиваясь к доносящимся звукам. Звуки копошатся за стеной, просачиваются в двери, надвигаются из окна... В гулкой тишине ночи они помогают не только чувствовать, но и видеть, что делается в этот поздний час в интернате.

На кухне старушка Тедер воюет с посудой, из спальни мальчиков то и дело долетают взрывы хохота. Там неугомонный Арно опять что-то врет про Зеленого Охотника. В умывальной комнате девочки напевают артековскую песенку. По коридору, бестолково топая сапогами, носится Бенно. Он староста интерната, а это значит, что на его плечах лежит тяжелая обязанность - каждый вечер перед сном загонять ребят в постели.

"Только бы сюда не заскочил!" - сердито думает Ильмар.

Но вот в коридоре слышатся легкие, осторожные шаги Ури. Он подкрадывается к пионерской комнате, легонько открывает дверь и, убедившись, что капитан один, быстро проскальзывает к нему и шепотом спрашивает:

- Никто не подслушает?

Ильмар злится. В противоположность Ури и Арно, он терпеть не может никаких таинственностей. Он привык смотреть, на вещи прямо, просто и считает, что только девчонкам простительно шептаться по углам и передавать друг дружке пустяковые секреты. Ильмар не догадывался, зачем Ури с такими предосторожностями назначил ему встречу. Он был уверен, что ничего нового тот сказать не может. Рапорт исчез. Прямо с вечера доктор Руммо увез Филимова в больницу. Утром директорский сейф был вскрыт. Замшевая папка оказалась наполовину пустой, а под решеткой камина учителя обнаружили кучу пепла и обгоревший клочок немецкого документа. В тот же день в Мустамяэ прибыл начальник погранзаставы капитан Тенин. Просмотрев оставшиеся в папке бумаги, пограничник сейчас же увез их, ни словом не высказав своего отношения к случившемуся.

Ильмар терялся в догадках. Неужели Фнлимов сжег рапорт? Но если так, значит, он в чем-то виноват, значит, он действительно имел какое-то отношение к гибели отца и не хотел, чтобы об этом узнали.

Тревожные мысли не давали ему покоя. А сегодня после игры в баскетбол Ури задержал его в спортивном зале и многозначительно предупредил:

- Обязательно жди. Дело сеть. Тайна.

- Что за тайна? - спрашивает Ильмар, пытаясь разглядеть в темноте бледное, взволнованное лицо друга.

- Слушай, - чуть слышно начинает Ури, - сегодня я случайно услышал разговор дяди Альберта с матерью... Оказывается, Филимов ни в чем не виноват. Дядя Альберт точно знает: Филимов видел твоего отца, когда заключенных пригнали в Тормикюла грузить корабль... Их тут же отвезли обратно. Сам посуди, мог ли он быть убийцей твоего отца.

- А почему он сжег рапорт?

- Не знаю. Ты же сам говорил, что он сжег целую кучу бумаг. Выходит, тут дело не только в рапорте.

- Верно, - задумчиво подтверждает Ильмар.

- Слушай дальше. Дядя Альберт говорил матери об одном человеке, и я подумал, что этот человек знает, кто убил твоего отца. Пусть у меня отвалятся уши, если это не так.

- Кто этот человек?

- Э-э... капитан, обычаев не знаешь. Такие дела так просто не делаются. Тебе нужно дать страшную клятву, что никому не скажешь его имя. Так нужно.

- Не бойся, я обычай знаю и клятву тоже дам, - стараясь быть спокойным, отвечает Ильмар. - Для меня самая верная клятва пионерская.

- Можно и пионерскую, - морщится Ури.

Сорвав с себя красный галстук, Ильмар крепко зажимает его в руке и, держа перед собой, медленно произносит:

- Этот галстук перед войной подарил мне отец. Пусть проклят буду я, если не сдержу своего слова. Клянусь честью пионера, что никому не открою имя этого человека!.. А теперь говори, - строго приказывает он другу.

- Дело сделано, - облегченно вздохнув, соглашается Ури, - этого человека ты отлично знаешь. Помнишь, в ту ночь, когда сбили русский самолет, он был у вас на хуторе, сидел возле твоей постели и читал молитвы.

- Кивираннаский пастор! - взволнованно воскликнул Ильмар.

- Да, кивираннаский пастор!

Ури сам вызвался проводить Ильмара к пастору. В воскресенье под вечер мальчики отправились в кивираннаскую церковь.

По дороге Ури сказал:

- Я считаю тебя настоящим человеком, капитан. Ты умеешь хранить тайны. Ты не то что этот дурак Бенно, который все выболтает первому встречному, а потом будет колотить себя в грудь и орать: "Не будь я Бенно, если сболтнул хоть слово!" А ты не такой... Ты даже под страшными пытками не нарушишь клятву...

Ильмар шел молча. Он думал только об отце. В ту ночь, когда фашисты разыскивали в тормикюласком лесу русского летчика, Ильмар тяжело болел скарлатиной. Он лежал в постели, не зная, что делается вокруг, не зная, зачем и куда уходил из дома его отец. Ильмар даже не мог проститься с ним. Бот с убитым рыбаком обнаружили утром после облавы на берегу залива, неподалеку от того места, где были найдены клочья парашюта и полуобгоревшая военная сумка с документами, из которых тормикюласцы узнали, что русского летчика звали Сергей Устинов.

"Конечно, - думал Ильмар, - пастору хоть что-нибудь известно об отце - ведь он был тогда на хуторе Пеэтри, разговаривал с ним и наверняка знал о его намерениях".

Чем ближе подходили мальчики к церкви, тем больше охватывало Ильмара беспокойство. Он никогда не был суеверным и не признавал никаких примет. Но когда из церковной ограды навстречу им выехала вереница саней, а на передних они увидели большущий черный гроб, Ильмару стало не по себе. Переждав, пока последние замешкавшиеся сани скроются за трепещущей снежной занавесью, друзья, собравшись с духом, нырнули в церковь.

Просторная, величественная церковь показалась Ильмару сейчас мрачной и тесной. В холодном, дымном сумраке - грозди мерцающих свечей. Плывут и сливаются с полутьмой неясные человеческие силуэты. Крошечная старушка с растрепанными седыми волосами, взмахнув платком, как крыльями, опустилась подле ребят и зачем-то показала на распятие.