Вскоре пришли и все остальные учителя. Среди них Уйбо, Рауд и молодой учитель истории Леон Тальвисте - худой, прямой, насмешливый, со строгими очками. В гостиной точно подуло весенним ветром. Приглушенный говорок и степенная беседа уступили место жизнерадостному смеху и колким шуткам.

Последним - для многих это было совершенной неожиданностью явился заметно постаревший, осунувшийся Филимов. Буркнув вместо приветствия что-то неопределенное, он тяжелым шагом направился к хозяйке дома. Ребане, увидев долгожданного гостя, сама поспешила к нему навстречу.

- Наконец-то, Макс! - просияла она.

- Я пришел поздравить Альберта и тут же уйду, - заявил ей Филимов. - Извините, Кярт, но я просто нездоров, - это было произнесено категорическим тоном.

Уйбо, наблюдавший за ними издали, заметил, что Ребане расстроилась. Взяв Филимова за руку, она стала вполголоса в чем-то убеждать его и быстро увела в кабинет Альберта.

Рауд и Томингас, переглянувшись, проводили его глазами. Томингас знала о найденных немецких бумагах. Заинтересовавшись рассказом о рапорте, завуч пообещала девушке поговорить с директором. Но поймать грозного директора оказалось совсем не просто. На занятия он не приходил, а школьного сторожа Яана Тедера, которого послали узнать о самочувствии директора, хозяйка хутора, где жил Филимов, даже не допустила к нему.

Мысли Уйбо были заняты другим. Необычайное ночное происшествие в докторском флигеле ни на минуту не выходило у него из головы. Встреча с Зеленым Охотником ошеломила учителя. Все это выглядело нелепым и совершенно невероятным. О случившемся Уйбо ни словом не заикнулся новым товарищам. На хутор Вахтрапуу учитель отказался переехать, он решил остаться на несколько дней в докторском флигеле, чем крайне удивил старушку Тедер.

Итак, гости были в сборе. Настал торжественный момент, когда распахнулась дверь кабинета и сияющий юбиляр в сопровождении Филимова выкатил на своем кресле в гостиную под шумные аплодисменты присутствующих. Безукоризненно чистенький, розовенький, растроганный, в новом сюртуке, с трудом обтягивающем его тучное, рыхлое тело, Альберт совершил вокруг стола нечто вроде почетного круга, затем, сложив ладони в рукопожатии, вознес их кверху и низким поклоном пригласил всех к столу.

Наполнив бокалы, гости поздравили юбиляра традиционной песней "Элагу". Ребане сама с милой улыбкой подвела Уйбо к Альберту и представила их друг другу. Паралитик восторженно схватил его руку.

- Мой друг, в нашей скромной обители вы всегда будете самым желанным и дорогим гостем! - Усадив Уйбо рядом с собой, Альберт налил ему вина и наговорил уйму комплиментов.

Рядом с Уйбо сидела Рауд, за ней - Тальвисте и Томингас, по другую сторону юбиляра устроились доктор Руммо, Ребане и Филимов. После поздравлений слово для тоста взял сам Альберт Ребане.

- Друзья мои, - начал он, - я все думал, что бы такое вам сказать, каким вдохновенным словом затронуть самые нежные, самые чувствительные струны ваших душ. И только сейчас, когда я увидел ваши одухотворенные лица, когда я услышал старинную традиционную песню поздравления, исконную эстонскую песню, которую певали наши деды и прадеды, я понял, о чем я должен вам сказать. Вот она, священная жемчужина, которую я так долго искал, ради которой мы живем, горим и приносим себя на плаху. Имя ей - родина! - Горячие аплодисменты покрыли последние слова юбиляра.

Тальвисте, сняв очки, задумчиво расправлялся с копченым угрем. Заметив, что Уйбо внимательно наблюдает за Альбертом, хитро улыбнулся.

- Друзья мои! - Продолжал между тем паралитик, распаленный вином и рукоплесканиями. - Пройдут годы испытаний, и над нашей родиной вновь засияет солнце радости. Выпьем за солнце! Выпьем за нашу прекрасную Ээстимаа!

Заметив, что гости стали перешептываться, Ребане бросила испытующий взгляд на угрюмо замершего Филимова, встала и звонко произнесла:

- Я предлагаю поднять бокалы за нашего уважаемого директора. Это ему школа обязана своим восстановлением и советскими, прогрессивными методами воспитания. Право, жаль, очень жаль, что директор собирается уезжать от нас в Россию. Мы всегда будем благодарны ему за доброе сердце, за широкую русскую душу.

Гости дружно захлопали. Даже важный гость, перестав морщить нос, кряхтя вылез из-за стола и потянулся поздравлять Филимова.

- Браво директору! - хором звучало в гостиной.

Филимов растерялся. На глазах старого моряка заблестели слезы. Он не знал, куда деть руки, не в силах был что-либо ответить, только трясущиеся губы бессвязно произносили слова благодарности.

Потянувшись к Филимову, Альберт смачно облобызал его, а когда гости успокоились, во всеуслышание заявил:

- Вы замечательный человек, Макс! Такими, как вы, может гордиться родина. Ваша Россия! Выпьем за вашу Россию!

Он пододвинул Филимову новую бутылку вина.

Руммо заметил это.

- Не увлекайтесь, Филимов, - предостерег он. - Инфаркт миокарда в вашем возрасте - пренеприятный гость. Одна лишняя рюмка - и вы отправитесь ad patres[10] гораздо скорее, чем думаете.

- Ерунда! - отмахнулся Филимов. - Я старый моряк. Дружище Альберт, - растроганно прогудел он, обращаясь к юбиляру, - пить мне только соленую балтийскую водицу, если вы не протянете еще полвека. Ваше слово, доктор!

- Протянет, непременно протянет, - поддержал Руммо.

- Скорее всего, ноги протяну, - сострил Альберт.

- Непременно протянете, - рассеянно повторил доктор и переспросил: - Как вы сказали?

Все трое захохотали.

- Попробуйте, это превосходный сиг, - говорила между тем Ребане, подавая молчаливо сидевшему Уйбо блюдо с рыбой. - Тальвисте, - сказала она учителю, - последите, пожалуйста, чтобы ваши соседи не скучали так откровенно. - Она одарила Уйбо лукавой улыбкой.

Филимов продолжал пить.

Доктор Руммо, перегнувшись к хозяйке, что-то тихо спросил у нее. Получив согласие, он вышел на середину комнаты и шутливо сказал:

- Друзья! Расстаньтесь на минуточку с бокалами и поскорее докажите своим дамам, что вы работаете ногами так же славно, как и вилками. Итак, вальс! Вальс, маэстро! - кивнул он стоявшему у радиолы Ури.

Сияющий Ури вежливо поклонился. Томный, приглушенный ритмичный рокот наполнил гостиную.

Галантно расшаркавшись перед Ребане, щеголеватый доктор подхватил ее и с юношеским задором закружил в танце.

Уйбо пригласил Эви Рауд. Оживленно разговаривая, они поспешили присоединиться к танцующим.

- Послушайте, Эви, - вдруг остановил девушку Филимов. Извинившись перед Уйбо, он, тяжело ворочая языком, спросил: - У меня к вам вопрос. Вы говорили о рапорте. Где он?

- У вас в папке.

- Тысяча чертей! - угрюмо пробормотал Филимов. - я, кажется, ничего не понимаю.

Проводив Рауд и Уйбо обеспокоенным взглядом, Альберт поморщился.

- Я, по-моему, перебрал, - покачал он головой. - Как себя чувствуете, старина? Помогите-ка мне добраться до кабинета. Кстати, и вам отдохнуть не мешает. Хотите трубку турецкого табака, вашу любимую?

- Добро! - оживился Филимов.

С грехом пополам он вылез из-за стола и, встав за спинку коляски, бесцеремонно повез паралитика в кабинет. В ритме общего веселья их уход не был замечен, только Ребане мельком посмотрела им вслед да доктор Руммо внимательно проследил за ними до самых дверей.

Мирная обстановка вечера нарушилась приходом тетушки Мари.

Высоченная краснощекая Мари была супругой Эльдура Кукка. Она пришла уведомить хозяйку дома, что муж ее до сих пор не вернулся и что страшное подозрение закралось ей в душу.

- Добрый вечер! - громыхнула она мрачным басом. Испуганные гости разом обернулись к двери. Всем невольно показалось, будто тяжелая люстра закачалась от ее приветствия.

- А, Мари!

- Здравствуйте, проуа Мари...

- Неужели ваш муж еще не вернулся?

- Боюсь, моего Эльдура уже отправили на тот свет, - всхлипнула безутешная супруга.

- Ну, этого не может быть, - стал успокаивать ее Руммо.

- Я знаю, что говорю, доктор! - Прижав Руммо к стене, она медленно произнесла: - В Мустамяэ появился Страшный Курт!

- Что вы говорите? - удивился Руммо. - Это любопытно, весьма любопытно, знаете...

- Отец небесный!.. - простонал кто-то. В комнате воцарилась мертвая тишина.

- Ох, Мари, не рассказывайте нам таких страстей! - пролепетала старушка учительница, поправляя дрожащими пальцами пенсне. - Накличете на нас беду!

- Сегодня у моего дома нашли листовку Курта, - хмуро объявила Мари. - Я сама видела печать - летящий на крыльях череп.

- Вздор! - сказала Ребане. - По-моему, любезная тетушка любит пофантазировать.

Уязвленная Мари вспылила:

- Хо! Много вы знаете о Курте, проуа Ребане! Ровно ничего. Вы только послушайте, что произошло...

Едва Мари успела произнести эти слова, как дверь гостиной отворилась и взору потрясенных гостей предстал Эльдур Кукк, истерзанный, с разбитой головой. Печать страданий и мученичества лежала на его похудевшем, запачканном кровью лице. Весь вид его, казалось, говорил: "Что ж, веселитесь, ради вас я перенес неслыханные муки, которых не пожелал бы даже злейшему врагу".

После того как изумленные гости немного успокоились, Эльдур Кукк поведал, с каким мужеством он отстаивал свою жизнь от своры "лесных волков" и как счастливый случай и страх бандитов перед пограничниками спасли его от виселицы.

- Господа! - дрожащим голосом обратился он к гостям, которые, понимая, в каком состоянии находится рассказчик, простили ему это несколько старомодное обращение. - Господа! Имею сообщить вам, что бандиты ловили инспектора из Таллина, который должен был направляться в нашу школу. Его имя Ояранд.

При этих словах доктор Руммо и выглянувший из кабинета Альберт одновременно вздрогнули. Видимо, и доктор и почтенный юбиляр имели на то свои особые причины...

Глава 12. ЧЕЛОВЕК, ПОТЕРЯВШИЙ РОДИНУ

Они сидели в желтом полумраке за изящным, тускло поблескивающим старинной полировкой столиком. Лампа с желтым абажуром выхватывала из темноты кресло на шинах, в котором полулежало тучное тело Ребане, и колдующего над вином Филимова. Старый моряк составлял какой-то замысловатый коктейль.

Был двенадцатый час ночи. Гости разошлись. Остались только самые близкие друзья Ребане.

Поглядывая на широкую, грузную фигуру порядком подвыпившего Филимова, паралитик о чем-то сосредоточенно раздумывал. Вид моряка был ему неприятен. Впрочем, и Филимов с отвращением смотрел на Альберта. В какой бы стадии опьянения старый моряк ни находился, его коробил тусклый взгляд этого человека - зияющие зрачки глаз, постоянно суживающиеся и снова расплывающиеся, как капельки нефти в мутной луже.

Альберт и Филимов давно были знакомы друг с другом и даже называли себя друзьями. Дружба эта скорее походила на плохо скрытую вражду.

Две чрезвычайно неприятные для обоих встречи надолго связали их и определили их отношения. Первая произошла в сентябре 1944 года в приемной генерала Отто Лорингера. Тогда тайно отозванный с фронта по заданию "Национального комитета" офицер легиона Альберт Ребане случайно увидел выходившего из генеральского кабинета в сопровождении конвоя приговоренного к расстрелу Максима Филимова. Вторично они встретились в концлагере. И Альберт и Филимов, теперь уже оба заключенные, постарались не узнать друг друга. А в конце ноября они вместе были освобождены из лагеря высадившимся на острове советским морским десантом. Впоследствии они никогда не упоминали о своих первых встречах, да и вообще избегали говорить о том времени.

Филимов попал в концлагерь при странных обстоятельствах.

Война застала его в Италии. Далекий ветер с севера донес к старому моряку терпкие запахи родной земли, волнующие воспоминания молодости и страшную весть: отечество в опасности!

Застарелая, измотавшая душу боль, горечь тоски по отчизне, которую он покинул двадцать с лишним лет назад и сам себе отрезал все пути к возвращению, мысль о том, что ему никогда не простят и ничем нельзя искупить свою вину, - весь этот хаос переживаний разом смяло возвышенное неодолимое чувство любви к родине. Страхи и сомнения полетели к черту!

Жалкий скиталец, влачивший полунищенское существование шкипера на грязном французском буксире, вдруг почувствовал себя гражданином и патриотом.

Филимов отправился защищать Россию!

Потребовалось три месяца нечеловеческих страданий, прежде чем он добрался до Швеции и дальше, на скверном рыбацком суденышке сквозь штормы и пули немецких патрулей, в Эстонию. Республика была уже под властью оккупантов.

Разбитый, подавленный, без гроша в кармане, бродил Филимов по пасмурным улицам Таллина, не зная, куда себя деть.

Все перевернула случайная встреча с белогвардейским офицером Градинским, бывшим однополчанином по юденической армии, с которым Филимов когда-то вместе вступал в "Союз освобождения России". Градинский оказался агентом гестапо. Вспоминая былое, он без церемоний предложил Филимову перебраться в осажденный Ленинград и собрать там несколько адресов видных членов "Союза освобождения". Разговор происходил в ресторане ночного клуба. Подвыпивший Градинский, разыгрывая из себя бескорыстного благодетеля, предложил старому моряку огромную сумму денег.

- Не кривись, Максим, - хвастливо разглагольствовал он, - ты беседуешь с будущим министром России. Дело, начатое в девятнадцатом году с Юденичем, мы закончим в сорок первом с Гитлером.

Из клуба "министра" вынесли с проломленным черепом. Филимов был приговорен к расстрелу.

Однако немцы почему-то не торопились привести приговор в исполнение. Почти три года просидел он в тюрьмах.

А затем случилось совсем непонятное.

Под усиленным конвоем его доставили в мустамяэскую резиденцию немецкого генерала, где старый моряк удостоился чести беседовать с самим Отто фон Лорингером. К великому удивлению Филимова, генерал прекрасно знал, как он выразился, его героическое прошлое, позорное настоящее и даже предсказал моряку бесславное будущее, если он откажется от предложения германской разведки. Тогда-то и появилась на столе генерала Лорингера замшевая папка с черной свастикой.