[Дочь фараона] открыла корзинку и увидела младенца; и вот дитя плачет; и сжалилась над ним, и сказала: это из еврейских детей.
И сказала сестра его дочери фараоновой… (Исх. 2, 6–7)
В ту минуту, когда принцесса убеждается, что перед ней еврейский ребенок (а об этом могло свидетельствовать обрезание), Мариам как раз и подходит к ней. Каким бесстрашием надо обладать представительнице угнетаемого, уничтожаемого народа, чтобы приблизиться к дочери самого фараона! Придворные могли, например, подумать, что она хочет убить принцессу, мстя ей за смерть своих близких – ее могли схватить и, не выслушав, убить… Однако Господь дает своей посланнице необычайную силу духа. И, увидев, что ее пророчество о спасении брата начинает исполняться, Мариам уже ни в чем не сомневается:
И сказала сестра его дочери фараоновой: не сходить ли мне и не позвать ли к тебе кормилицу из евреянок, чтоб она вскормила тебе младенца? (Исх. 2, 7)
Удивительно, но Мариам нисколько не сомневается в том, что фараонова дочь усыновит младенца! Об этом свидетельствуют ее слова: «чтоб… вскормила тебе». Допустим, дочь фараона могла бы спасти ребенка, своей властью избавить его от смерти. Однако думать, что она усыновит его, что решится взять в дом фараона представителя народа, обреченного на уничтожение?! Это должно было казаться по меньшей мере необычным. Только полнейшее доверие к слову Господню, ей возвещенному, могло устранить все сомнения из сердца Мариам. Бог действовал в тот миг в обоих сердцах – в сердце сестры Моисея и в сердце его новой, приемной матери.
Не менее удивительно согласие принцессы отдать младенца именно еврейской кормилице, хотя вокруг было так много египтянок. Согласно преданию, младенец не брал грудь египетской кормилицы, ибо Господу было угодно, чтобы Моисей был вскормлен собственной матерью и, возрастая в своей семье, узнал жизнь и предания еврейского народа, проникся его верой. И вот уже из уст принцессы раздается слово согласия:
Дочь фараонова сказала ей: сходи… (Исх. 2, 8)
Краткое слово, но в нем – жизнь и спасение младенца! Даруется жизнь и благоволение и самой Мариам, которая осмелилась обратиться к дочери фараона. «Сходи» означает, что младенец с этого момента усыновляется царевной.
…Девица пошла и призвала мать младенца. (Исх. 2, 8)
Таким образом, согласно замыслу Божьему, Моисей – единственный из своего народа – принимается в дом фараона, оставаясь в то же время истинным израильтянином, которому мать передает традиции своего племени.
Только такое двойное воспитание и могло сделать Моисея способным к тому, чтобы стать вождем своего народа: сам вырастая на свободе и приобщаясь к знаниям египетских мудрецов, он знал и принимал близко к сердцу страдания израильтян. Если бы Моисей остался со дня рождения в доме своей матери, его скорее всего убили бы, раньше или позже. Если бы его передали на воспитание бедуинам пустыни, то он одичал бы среди них, не будучи приобщен ни к еврейской, ни к египетской культуре, и не смог бы стать избавителем народа. Если бы он воспитывался при дворе фараона, но не знал ничего о собственном народе и его страданиях, то тоже не смог бы осуществить призвание спасителя. Значит, Господь устроил все так и только так, чтобы Моисей был всесторонне образован, знал жизнь обоих народов и мог впоследствии находить общий язык и с евреями, и с египтянами (ведь множество египтян обратилось к истинному Богу и присоединилось к израильтянам при их исходе – Исх. 12, 38 и 49).
Когда Мариам призвала Иохаведу,
Дочь фараонова сказала ей: возьми младенца сего и вскорми его мне; я дам тебе плату. Женщина взяла младенца и кормила его. (Исх. 2, 9)
Господь не только спас раба своего Моисея, но Он сделал так, что его кормила собственная мать по повелению дочери фараона и даже получала плату за вскармливание потенциального наследника престола (про возможность такого престолонаследия сообщает Иосиф Флавий, о том же говорят агадические комментарии к Книге Исход и Талмуд).
И вырос младенец, и она привела его к дочери фараоновой, и он был у нее вместо сына… (Исх. 2, 10)
Моисея привели во дворец фараона уже довольно взрослым. Как же его воспитывали до этого? Конечно, в духе израильских традиций. Несомненно, он знал об угнетении и страданиях своего народа, знал и обетование о грядущем избавлении, данное праотцам. Моисей, приведенный в дом фараона, должен был теперь получить нечто вроде «высшего образования» знатного египтянина.
Существует предание, что когда дочь фараонова первый раз принесла младенца во дворец и показала своему отцу, ребенок тотчас потянулся к короне фараона, схватил ее и сбросил на пол. Согласно египетским приметам, это был очень плохой признак. Было решено, что младенца, явившего столь дурное предзнаменование, надо убить. Однако дочь фараона со слезами на глазах стала заступаться за него, и тогда фараон призвал всех своих волхвов, жрецов и вельмож, и те начали гадать: а не тот ли это самый младенец, ради избавления от которого в Египте убивали еврейских мальчиков? Не его ли спасла дочь фараона? Тогда самые мудрые жрецы повелели принести два блюда: одно с золотом и драгоценными камнями, а другое – с горящими угольями. Если младенец – тот самый, он должен быть смышленым с рождения и потянуться к золоту – символу царской власти. Если же он потянется к углю и возьмет его в рот, значит, он глуп и не опасен для фараона. И Моисей уже потянулся было к золоту, но архангел Гавриил, охранявший его, невидимо направил его руку к другому блюду. Тогда он положил уголь в рот и обжег язык – поэтому Моисей и стал косноязычен (Исх. 4, 10; 6, 12). Тем не менее жизнь младенца была спасена, а принцессе позволили его усыновить:
…Он был у нее вместо сына и нарекла имя ему: Моисей, потому что, говорила она, я из воды вынула его. (Исх. 2, 10)
Кто же нарек его Моисеем: мать или дочь фараона? Ведь обе они упоминаются в этом стихе. Когда в XIX веке был заново открыт и изучен древнеегипетский язык, то оказалось, что в имени משה <Моше́>, «Моисей», скрыта контаминация двух смыслов, двух этимологий: древнееврейской и древнеегипетской. По-древнеегипетски «Мосе» означает «сын», «дитя». Это слово является частью имен некоторых фараонов: Тутмосе (Тутмос) – «сын бога Тота» (бога мудрости), Яхмосе (Яхмос) – «сын бога Яха» (бога Луны) и т. д. По-древнееврейски «Моше» (от глагола משה <маша́> – «вытягивать», «вытаскивать», «избавлять») значит «извлеченный», «вынутый», «спасенный», а при символическом истолковании этого имени – «извлекающий», «выводящий» и «спасающий». Видимо, мать так назвала мальчика по внушению свыше: «Моше» – это одновременно и «вынутый из воды», и «тот, кому суждено вывести, спасти, извлечь» из темных вод египетского рабства израильский народ. Таким пророческим именем, притом с древнееврейской этимологией, могла, конечно, наречь ребенка только родная мать. Имя, однако, звучало так, что оно понравилось и дочери фараона, которая, истолковав по-своему, восприняла его как египетское: «Мосе» – «сын», «дитя». Так, по промыслу Божьему, пророческое имя, данное матерью, Моисей сохранил и во дворце фараона.
Теперь перейдем к символическому значению описанных событий. Страшным, ужасным испытаниям и смертельной опасности подвергается «новорожденный младенец» – наш внутренний человек – в «Египте», мире темном и бездуховном (Иоан. 3, 3–8; Откр. 11, 8). Злое, демоническое начало хочет его умертвить. И для того чтобы он спасся, Господь являет многие чудеса. Он устраивает все так, что самые грозные опасности, которым символический «Моисей» подвергается в мире, служат спасению «младенца», его росту, возмужанию и укреплению. Именно в Египте возрос Моисей, именно там его научили премудрости (Деян. 7, 22). Именно в Египте, несмотря на порабощение и уничтожение и вопреки им, возрос, окреп и умножился народ Израиля. Так и все испытания, которым мы подвергаемся в низшем, материальном, плотском мире, содействуют росту и возмужанию нашего внутреннего человека.
В конце концов наступает момент столкновения, противоборства двух традиций, двух систем воспитания, двух духовных ориентаций, сосуществующих в душе Моисея – израильской и египетской. К этому столкновению, к выбору жизненного пути его приводит встреча лицом к лицу со своими порабощенными братьями.
Спустя много времени, когда Моисей вырос, случилось, что он вышел к братьям своим и увидел тяжкие работы их; и увидел, что египтянин бьет одного еврея из братьев его. (Исх. 2, 11)
Как били надсмотрщики рабов? Одного удара хлыстом вполне достаточно, чтобы наказать за нерадивую работу, а если били долго и жестоко, то часто забивали насмерть. С точки зрения Моисея, воспитанного в этических традициях израильтян, убивающий (забивающий насмерть) невинного и беззащитного человека сам, безусловно, достоин смерти. Моисей, пользуясь положением египетского вельможи, осуществляет тут же, на месте, правосудие над палачом-надсмотрщиком. Делает он это осторожно, с оглядкой, чтобы не быть уличенным в сочувствии к рабам и в ненависти к их мучителям:
Посмотрев туда и сюда и видя, что нет никого, он убил египтянина и скрыл его в песке. (Исх. 2, 12)
Каким же способом он убил египтянина? В тексте подробностей нет. Согласно преданию, он сделал это не с помощью физической силы, а таинственной силой слова. Моисей, получив жреческое посвящение, несомненно, владел магическими приемами египетских жрецов. Известно, что древнеегипетские жрецы обладали умением убивать без физического прикосновения. Однако, согласно традиционному пониманию эпизода, Моисей не воспользовался своими познаниями в магии, а обратился с горячей молитвой к Богу, и Господь совершил суд над надсмотрщиком. Поэтому на другой день еврей, обидевший своего ближнего, обращается к Моисею с таким вопросом: «Не говоришь ли ты, чтобы убить меня, как убил того египтянина?» (слово אמר <оме́р>, «говоришь», переведено по-русски как «думаешь» – Исх. 2, 14).
Что же означают слова «посмотрев туда и сюда»? Буквальный их смысл ясен: Моисей опасался свидетелей. Предание же объясняет эти слова аллегорически: Моисей уже тогда был великим духовидцем; «посмотрев туда и сюда», он увидел и прошлое надсмотрщика – его предков, и будущее – его потомков. И он понял, что «нет никого», т. е. нет никаких праведных заслуг у его предков, которыми тот мог бы еще оправдаться и удержаться в земной жизни, и не будет ни одного праведника среди его потомков, ради которого его следовало бы оставить в живых. Поэтому Моисей «убил его и скрыл в песке», т. е. незамедлительно осуществил правосудие. Эта история имела знаменательное продолжение:
И вышел он на другой день, и вот два еврея ссорятся; и сказал он обижающему: зачем ты бьешь ближнего твоего?
А тот сказал: кто поставил тебя начальником и судьею над нами? не думаешь ли убить меня, как убил египтянина? Моисей испугался и сказал: верно, узнали об этом деле. (Исх. 2, 13–14)
Мы видим, до какой степени нравственного падения дошли некоторые из сынов Израилевых в Египте. Все они находились в положении угнетаемых и уничтожаемых, но тем не менее ссорились между собой, и у многих исчезло братское отношение друг к другу. И когда Моисей, проявляя свойственное ему от рождения чувство справедливости и стремление к водворению мира, начинает обличать виновника ссоры, тот оказывает ему сопротивление, отказываясь подчиняться каким бы то ни было этическим нормам. Впоследствии народ, ведомый Моисеем, много раз не повиновался, восставал против него, бывал недоволен, роптал, так что Моисей временами, изнемогая, говорил Богу:
Разве я носил во чреве весь народ сей, и разве я родил его, что Ты говоришь мне: неси его на руках твоих, как нянька носит ребенка…. (Числ. 11, 12)
Первый, как бы прообразный, пример такого сопротивления Моисею мы и видим в рассматриваемом эпизоде.
Почему же «Моисей испугался»? Буквальный смысл очевиден: Моисей испугался, что убийство надсмотрщика получило огласку и теперь фараон поймет, на чьей стороне симпатии Моисея, и захочет от него избавиться. Так и произошло.
И услышал фараон об этом деле, и хотел убить Моисея; но Моисей убежал от фараона, и остановился в земле Мадиамской, и сел у колодезя. (Исх. 2, 15)
Есть и второй, более глубокий смысловой пласт в словах «Моисей испугался». Ведь перед убийством египтянина Моисей убедился, что вокруг никого нет. Кто же в таком случае оставался единственным свидетелем содеянного им, кто мог сначала рассказать об этом другим евреям, а потом и донести фараону? Ответ может быть только один: еврей, спасенный Моисеем из рук палача-надсмотрщика! И Моисею, увидевшему такой поворот событий, было чего устрашиться. Если спасенный им от смерти человек вместо благодарности доносит на него, подвергая опасности жизнь своего спасителя, значит, народ дошел до той степени нравственного падения, когда он уже не способен возжаждать свободы. Рабское самоощущение стало свойственно ему изнутри, поселилось в его сердце. И Моисей бежит из Египта, быть может, подсознательно ожидая того времени, когда народ будет способен помыслить об избавлении от рабства и возжелать свободы. Он ждет чуда, а оно произойдет только через сорок лет…
Так почему же Моисей поступил столь опрометчиво? Убив надсмотрщика, он поставил на карту свою жизнь, свою будущность, свою карьеру египетского вельможи и, на первый взгляд, безнадежно проиграл. Ради чего же он пожертвовал всей своей блистательной будущностью в Египте? Желай он сохранить эту будущность, он мог бы убедить себя такими, например, словами: лучше я потерплю, подожду, пока обрету достаточное политическое влияние, и тогда постараюсь облегчить участь своих соплеменников. Оттого, что я убью сейчас надсмотрщика, заступлюсь за одного человека, не изменится положение сотен тысяч людей. А сделав это, я навсегда лишусь возможности помочь сынам Израиля.