В стране Годд жил человек по имени Ной, называемый также Нойахом или Нухом. Он был вдов, а сыновья его холосты. Единственная дочь Сахарь, подраставшая в отчем доме, с колыбели была просватана за соседского сына. Дом Нуха, сложенный из грубо обтесанных камней, обширный двор с хлевом и водопойной колодой возле него в жаркую пору дня прикрывало тенью большое ореховое дерево. Все это Нух обнес высокой оградой.

Земля, подобно покорному волу, далеко ушла по небесной дороге вслед за своим поводырем — Солнцем в сторону созвездия Лебедя, и там, где была она во времена Ноя, нынче лишь первоначальная чернота космоса — вот как это было давно! Но будущее и прошлое расположены во Вселенной слишком, тесно. Настоящее лишь линия между ними. А линия не имеет толщины.

Если представить людскую речь в виде пышного куста, то первоначально она была всего лишь ростком в слабой оболочке. Человек учился обозначать обиходные понятия. Он произносил, прижимая язык к нёбу, "карпо" — и это означало намерение сорвать плод. А могло относиться и к минувшему действию, ибо грамматических различий еще не существовало. Человек говорил "дзуке" — собираю растения и "гоке" — иду по следу зверя, "виця" — бросаю в него дротик. Легко угадать по словарному запасу, чем занимались соплеменники столь неречистого говоруна и где они жили. Так было вначале.

К тому времени, когда родился Ной (вернее, Нойах или Нух), цивилизация далеко продвинулась вперед. Люди страны Годд уже ковали металл, сеяли злаки и давили виноград. (Лоза древнее человеческого рода! Она устилала голые пустоши и обвивала первые деревья.) Появились искусства. Музыкальным инструментом служила не только примитивная лютня с жильными струнами, но и медные кимвалы — две плоские чаши, которыми ритмично ударяли друг о друга, а также цевница, составленная из нескольких дудочек разного тона. Люди имели одежду для работы и особую, тканую, для праздника. У одних одежда была прочна и многоцветна, а у других ветха, замызганна, едва прикрывала тело. В общем, страна Годд мало отличалась от других стран, хотя вовсе не была средоточием земель, а представляла собой всего лишь ложбину на краю обитаемого мира. Вокруг теснились горы в солнечной дымке трав, растекались узкие пашни, засеянные ячменем, просом и пшеницей, за выступы скал цеплялись кусты цветущего шиповника, а ореховые заросли переходили в горный лес. Высоко в горах лежало круглое озеро, не имевшее стока. Говорят, оно возникло от сильных дождей при землетрясении и с тех пор не мелело, нависая грозящим оком над долиной.

Случалось, что бедняки, которым всегда не хватает хлеба, взывали к поднебесному водоему, словно к божеству, моля его излиться, чтобы покарать обидчиков. Но и самый отчаянный крикун прикусывал язык, представив въяве грозную кару…

Страна Годд простиралась на длину трехдневного пути. Начало ее смыкалось с зубчатой стеной горного хребта, за которым лежал морской берег. Оттуда изредка набегали отряды воинов с острыми камышовыми копьями. Грудь они заслоняли плетеным щитом. Иногда ратники проходили мимо без вреда, требуя лишь пищи, но случалось, что угоняли окот и обижали женщин. После этого, однако, жизнь годдитов возвращалась в прежнюю колею, прибавляя им опыта и осторожности.

Конец долины упирался в холмы, за которыми простиралась пустыня. Из нее, будто надутые горячим ветром, возникали частые и более мирные гости: гонцы-скороходы, паломники, странствующие акробаты, купцы, проводники караванов. Они останавливались ненадолго, лишь перевьючить поклажу с верблюдов на ослов, чтобы легче было одолеть перевал.

Когда на рассвете перед ними открывался наконец неоглядный морской простор, они в восторге вскидывали ладони. Горы лежали в мягком сизом тумане. По подножию их отделяла от воды полоса песка, словно кто-то провел резкую меловую черту. Само море почти не колыхалось: сон еще не оставил его. Невидимое солнце слабо румянило облака. И так все было неясно, сонно, покойно, что путники искренне верили в этот миг: тяготы и беды их жизни остались позади! Жаль только, что опьянение красотой длится недолго и не разрешает ни одной из загадок бытия. Кто мы? Откуда и куда идем? Напрасно думать, что древние понимали это лучше нас, а затем люди просто утратили их знание.

Первейшим толстосумом в стране Годд слыл Нух, владетель тучной пашни и ростовщик. При встрече он осторожно прятал глаза, но лоб его, заклейменный шрамом, походил на крепкий лоб горного барана: Нух не сворачивал и не останавливался ни перед чем.

Кроме сыновей — рассудительного первенца Иссима, крепкого мышцами Кхама и насмешника Явета, — у него была дочь Сахарь.

По возрасту ей уже год назад следовало превратиться из невесты в жену юноши Иашулана, пастуха коз, сына соседа — виноградаря. Ведь Сахарь перестала быть ребенком и способна понести плод. Но чем дальше шло время, тем уклончивее становился Нух. На намеки отца Иашулана он отвечал не прямо, ссылаясь на свое вдовство, не позволявшее ему отпустить из дома единственную хозяйку.

Последние годы Нух так быстро и бессовестно богател, что голос отца Иашулана поневоле становится все слабее, а говорить он осмеливался все реже. С печалью наблюдал сосед, как его выросший сын томился по своей невесте. Да и смирная Сахарь ответно бледнела, встретив пылкий взгляд нареченного.

Страна Годд была жаркой страной, ее цветы распускались мгновенно.

Богач Нух между тем сожалел о слове, данном виноградарю в те годы, когда они могли еще считаться ровней. К нему все чаще наезжали таинственные вестники с туго набитой мошной. Он что-то передавал им, выменивал или покупал.

Пока во дворе у водопойной колоды толклись чужие ослы с поклажей, а то и два-три расседланных верблюда, выпятивших длинные губы, Сахарь, дочь Нуха, жарила, пекла и подносила яства. Под взглядами незнакомых мужчин она старалась ниже надвинуть на лоб синее покрывало. Но прелесть ее сказывалась в легком шорохе сандалий, которые шил для нее брат Явет, — они оставляли на песке такие узкие следы! В юной походке, похожей на колебание травы. В обнаженных запястьях, перехваченных двумя браслетами из розового дерева, — руки ее были еще так ребячески тонки, что и эти оковы, казалось, могли их отяготить. Напрасно щеки и брови она прикрывала, а глаза устремляла вниз; лицо, смугло-бледное, подобно зимней луне, поражало любой взор.

Так изо дня в день неслышно скользила Сахарь по дому и двору своего отца, доила коз, носила воду, ткала полотно. Потому что в те времена у годдитов не водилось еще ни рабов, ни наемных слуг. Привычки, даже таких богатеев, как Нойах, оставались простыми.

И это тяготило Ноя! Дом казался ему тесным, а власть недостаточной. Поздним вечером при огне масляного светильника он угрюмо слушал рассказы своих гостей — удачливых менял и торговцев. Про их странствия и плутни, и про битвы, которых они были свидетелями, подобно притаившимся шакалам. Горели далекие города, а вражеская конница копытами выбивала готовое к жатве поле. Кнут погонщика свистел не только над отарой овец или стадом быков, он впивался и в кожу пленников. Среди плача и гомона наступал час двуногих шакалов! За бесценок скупали они у победителей дорогую утварь, срывали с мертвых одежду, чтобы перепродать ее в соседних землях.

Захмелев, гости подтрунивали над Ноем: зачем он при таком достатке все еще живет по диким обычаям старины? Опаляли его воображение рассказами о чужеземных красотках, которых можно держать в доме и невозбранно делить с ними ложе. Тогда как по суровым законам страны Годд мужчина мог владеть только женой, иначе его побивали камнями.

Нух сидел неподвижно, скрывая внезапный румянец досады в зарослях рыжей бороды. Изо всех его детей только младший Явет унаследовал цвет волос отца, но зато ничем другим уже не походил на него. Да и что такое дети? Они выросли и, того гляди, набьют его дом, как гранатовыми зернами, женами и детьми, криком и беспокойством. Разве этого жаждал Ной, выращивая свой сад и возводя ограду? Он мечтал в прохладе листвы складывать слитки серебра в глиняные ларцы…

Схоронив жену, Ной не искал других. Они неизбежно принесут с собою стеснительные каноны. Опасался также сторговать на стороне двух-трех рабынь; на первой из них, что понесет от него во чреве, он обязан будет жениться.

А слушал он все жаднее, и желания его разгорались. Ему не было еще сорока лет. Тогдашний краткий век унизительно равнял человека с подъяремным скотом. Истинное долголетие пришло много позднее, вместе с умением врачевать.

Однажды в тихий вечерний час, когда алое солнце уже скрылось за гетрами, а на розовом небе засияла первая звезда, вся семья сидела под орехом, ожидая ужин. С недалекого горного пастбища неслось блеяние овец и басовое мычание буйволов; животные бросали друг другу клич в упругий воздух. Волны ароматов, четких, как сигнал, плыли с окрестных склонов в долину.

Сыновья Нуха только что вернулись с виноградника на холме и были одеты в простые рабочие передники. Отец успел натянуть на себя длинную рубаху, похожую на мешок, обращенный открытым концом вниз. Спереди рубаха была разрезана до подола, а для рук и головы в ней проделаны отверстия.

Сахарь, тоже по-домашнему, спустила для удобства одежду до пояса, прикрывая лишь голову и плечи. Она подбрасывала в очаг кленовые поленья, которые горят ровно и без искр, а иногда — сосновые сучья, чтобы дымом отогнать мошкару.

— Поспеши, сестренка. У твоих братьев подвело животы, — сказал Явет. — И не смотри с укоризной, что мы вернулись раньше времени. В таких глазах, как у тебя, можно слонов топить!

Он засмеялся, тряся рыжей гривой.

Иссим, такой же бледно-смуглый, как Сахарь, но с узким ртом, похожим на щель, и серыми безжизненными веками, метнул презрительный взгляд на брата и завистливый на сестру. Пожалеем уродство! Оно искренне страдает от соседства с красотой. Поймем угрюмцев: беззаботная шутка для них нестерпима.

Кхам либо ничего не слышал, либо не обратил на разговор никакого внимания. Подобно трудолюбивому волу, он медленно пережевывал пищу. Его натруженные мускулы блаженно остывали.

— Дай еще, — коротко бросил он сестре, протягивая пустую миску.

Сахарь вновь наполнила ее сладким рисом, сваренным на молоке и крахмале. Кхам надолго припал к краю, замычав, как довольный теленок. Ни одна рисинка не миновала его толстогубого рта.

Пока Явет балагурил, Иссим злобствовал, а Кхам насыщался, в калитку вошел бочком незнакомец, оставив своего осла за оградой. На нем была дорожная накидка, наброшенная через левое плечо на спину, и кожаные полусапожки, зашнурованные у лодыжек. Вертлявый, на коротких ногах, он источал благодушие, между тем как глубоко посаженные глаза с нависающими мягкими веками шныряли по сторонам, являя мышиное проворство.

— Как у солнца множество лучей, пусть дом твой станет обилен потомством! — учтиво сказал он Нуху, одновременно подмигивая, чтобы напомнить о давнем знакомстве. — Пусть не убывает твое богатство; что возьмешь сверху, то прибавится снизу.

— Скоро же ты воротился, — проворчал Нух, имея в виду, что принимал у себя пришельца года два или три назад.

— Земля домоседа лежит, а земля путника бежит, — отозвался тот, с удивлением разглядывая Сахарь, которую вовсе не запомнил с прошлого раза. Кто обращает внимание на зеленый бутон? Только раскрывшийся цветок привлекает взоры.

Нух проследил за его взглядом и нахмурился. Но гость уже ловко отвязывал от кушака ручные весы и, подобно фокуснику, доставал из складок плаща гирьки в виде фигурок львов разной величины с кольцами на спинах, чтобы уравновесить ими пурпурный порошок, который предлагал Нуху. Тот отвел проворную руку.

— Не хочешь ли сперва совершить омовение и вкусить соли за моей скатертью? Эй, Иссим, первенец! Услужи гостю, зачерпни воды. Кхам, освежуй козленка. Явет, принеси из давильни сусла. Сахарь, раздуй пожарче огонь в очаге.

"Ее зовут Сахарь, — заметил про себя гость. — Это значит Луна. Каждый был бы рад еженощно видеть на своем небосклоне подобную луну!"

Освежившись, гость надел поверх нижней рубашки другое платье с короткими рукавами, обшитыми по краям зубчатой бахромой. На его указательном пальце красовался медный перстень с головой быка. Оценивающий взгляд продолжал следовать за Сахарью.

Поднося яства на плетеных и глиняных тарелках, она, по обычаям своей страны склонившись в поклоне перед чужестранцем, прикрыла рукавом лицо до переносицы. Любопытному оставался для созерцания лоб с низко начесанными волосами да кончик уха.

С видом знатока гость задержался взглядом сперва на крохотном золотом колечке, вдетом в мочку, но более внимательно на самой мочке, рдеющей от смущения.

— О, нигде, кроме дома царя моего, я не ел пищи, приготовленной столь искусно! — вежливо восклицал он, беря горстью то с одной, то с другой тарелки. — Всего здесь положено как раз в меру. В рубленом мясе — сосновые семечки и зерна кардамона. В похлебке — мускатный орех и душистые травы. Я различаю вкус каждой из этих приправ, они нежно щекочут нёбо. А хлеб! Я не едал хлеба, столь белого и рыхлого…

Сахарь слушала с живейшим любопытством, схоронясь за дверным проемом. С подобной учтивостью ей еще не приходилось встречаться.

А разносчик товаров и тайный лазутчик своего царя, — о чем он уже дважды намекнул Нуху, — описывал лакомства, которые ему случалось отведать на богатых пирах, где после жирных блюд на чистой скатерти появлялось золотистое печенье, начиненное миндалем и гранатами. Сироп был тягуч, но не слишком, а сверху аппетитно рассыпана толченая корица. Когда подавались на чеканном медном подносе завитки из теста и разносили маленькие чашечки с прохладительной водой, на тарелках появлялось сухое варенье из абрикосов, разложенных ломтями…

Он прищелкивал языком и говорил очень громко, явно не для ушей одного Нуха, а скорее для схоронившейся Сахари.

— О, как бы я хотел, чтоб и ты отведал моего любимого варенья из моркови с орехами. Мне присылают его из той местности, где земля черна от перегноя. Горы там отступают, а реки теплее наших, хотя медленнее. Поэтому корень моркови крепок и розов, подобно деснам твоей дочери. Наслаждение его прелестью не имеет пределов!

Услышав так некстати напоминание о Сахари, Нух вновь зорко взглянул на гостя, но тот погрузился в созерцание объедков. Его губы лоснились, а глаза выражали одну сытость.

— Мы еще мало пили, — хитро сказал Нух. — Правда, эти кувшины изготовлены из простой глины, но рот твой не оскорбится их содержимым.

Гость встрепенулся, поднеся край кубка к губам, сделал глоток и провел в восхищении ладонями по горлу и пищеводу, словно сопровождая путь напитка.

— О, сладчайшие духи здешнего очага, — ворковал пришептывающий гонец, искоса глядя в каменную прорезь стены. Там на желтом от закатного солнца дворе, подобно освежающей туче и грозовому облаку, мелькала синим покрывалом Сахарь. — Ты владеешь бесценным сапфиром, почтенный мой приятель, — сказал гость, отбросив осторожность. — Любой владыка, царь стад и тучных посевов, начальник над воинами, с радостью заплатит тебе стоимость большого жбана с благовониями, отсыплет без сожаления решето золотых чешуек и не поскупится на меднолобых быков, чтоб только соединиться с твоей дочерью!

Ноя смущали изысканные чужеземные обороты, но он не отвращал уха от соблазнительных речей, хотя знал, что по нормам страны Годд он не вправе распорядиться судьбой дочери к собственной выгоде и благополучию. Это пробуждало в нем глухую строптивость. Изворотливым умом он уже прикидывал, как бы освободиться без ущерба от стеснительных запретов. "Не притрагивайся, не вкушай, не приближайся…" — с такими словами предстояло ему, если он надумает, отнять Сахарь у Иашулана. Невиданное дело! Нух кряхтел, моргая. Губы его не просыхали от соседства с винным кубком. Почему люди всегда опьянялись? Может быть, им хотелось отвлечься от самих себя?

Но Нух пил, а неразрешимые проблемы обступали все навязчивей.

— Ты отдаешь слишком много внимания малости и ничтожеству женщины, — досадливо отвечал он заезжему гостю. — Благословение лежит лишь на мышце мужчины. Его сила собирает стада и утучняет пашню. Камень сапфир холоден, как блеск разума, ему не подобает сравнение с горячим естеством женщины.

Но торговец заливался искренним смехом, так что его глаза исчезали между желтыми дынями щек.

— Недалекость деревенщины! Прости меня, благословенный хозяин, но твои слова отстали от века. Знаешь ли ты, кто по-настоящему правит в прекрасностенных палатах того, кого я не дерзну назвать? Ибо печать молчания входит в мои обязанности. Как? Ты ничего не знаешь про орла и стоптанную сандалию, упавшую с неба, как знак и залог, к ногам неназываемого? Не наслышан от мимохожих бродяг о румяных устах, подобных лалу, которыми царь каменных стен отныне вещает свои желания?

Он опять захихикал, словно в выспренных словах скрывался иной, лукавый и скабрезный смысл, о чем он не преминул выразительно намекнуть Нуху.

— Я не знаком с историей, о которой ты упомянул, — сдержанно произнес Нух. — Мы, жители гор, далеки от шумной жизни равнины. Но если ты согласишься подкрепить себя пищей, — недостойной тебя, я это признаю! — смочить гортань питьем, сила которого в свежести, ибо оно хранится во льду между камней погреба, я бы послушал.

Он хлопнул в ладоши и вскричал виночерпию Явету, чтоб тот принес новый жбан. Гость охотно повел рассказ, похожий на вымысел, о том, как в прекрасной стране Шазу владыка соединился с девицей, все богатство которой заключалось в румяных губах, сладких, как гранатовое яблоко, да в паре стоптанных сандалий. Одну из этих сандалий похитил орел, то ли по наущению богов, то ли по ошибке (рассказчик подмигнул). И держал ее в клюве так цепко, что когда лучник при городских воротах прервал полет меткой стрелой, упал мертвый, но клюва не раскрыл. Весь город дивился упрямой вещей птице, а царь — по привычке всех владык обращать знамения на себя (будто луна и солнце только и пекутся об их судьбе!) — велел отыскать ногу, которой обувка придется впору, если при том хозяйка поклянется, что сандалия принадлежит именно ей. Девицу доставили во дворец — и что же? Нынче у нее подошвы на золотых гвоздях, а ее отец ходит в одеждах цвета пламени, как высший сановник…

— Дивен твой рассказ, — задумчиво пробормотал Нух, что-то прикидывая и взвешивая на мысленных весах. — Губы ее, говоришь, подобны лалу?

Теперь уже гость проницательно глянул на него, пожав при том беззаботно плечами.

— Удача может выбрать и глаза, похожие на сапфиры, — небрежно ответил он.

— Однако ее сандалию все-таки принес орел, — настаивал Нух.

— А разве не может поток горного ручья, влившись в равнинную реку, прибить к стопам того, кого мы не упомянем, поясок с платья некоей девицы, и по поясу он определит, что стан ее подобен стеблю цветка? Разве не загорится в нем любопытство сорвать этот цветок?

Так они ели, пили и перекидывались хитрыми словами, пока совсем не стемнело и гость не отодвинулся от скатерти.

— Моя душа слабее твоей, — сознался он, с сожалением опуская недопитый кубок. Веки его слипались.

Нух грузно поднялся и указал на угол, застеленный циновкой с мягким подголовьем и верблюжьим одеялом на случай утренней свежести. Но сам не лег, а вышел под навес. В густо смеркнувшемся воздухе кружилась мошкара.

Ной был и раздражен, и восхищен тем, что услышал. Конечно, не мотовство царя вызывало в нем зависть. Нет, он не тратил бы так бездумно сокровища, если бы они ему достались! Его не прельщала свита льстецов и потребителей чужого. Изысканными яствами под приправой муската и трав он мог бы насладиться и в одиночку. Похвальба вызывает зависть. А зависть кует во дворцах измену…

Поздний вечер перешел в ночь, серебряную от тумана.

Будучи рассчетливым дельцом, Нух не поспешил, даже в мечтах, обменять свои поля и виноградники на городской дом, где за все приходится платить. Нух жаждал вкусить райской жизни на дармовщину, не трогая собственного капитала, и теперь под покровом ночи изворотливо размышлял, как бы этого добиться?

Намеки скорохода довольно ясно давали понять, что кроме стад и виноградников он обладает разменной монетой особой ценности, но опрометчиво пустить эту монету в оборот он не имел склонности. Во-первых, потому, что Сахарь была его собственным ростком и ему вовсе не безразлично, что произрастет из этого ростка со временем?

А во-вторых, он не грешил легковерием. Если пьяному бродяге, хотя и облеченному полномочиями, простительно болтливо набивать рыночную цену смуглых век и розовых десен, он-то, Нух, знал, что девичья красота подобна парному молоку: оно пенится и хранит тепло вымени лишь самое короткое время. Право, такое ли уж это редкостное питье, чтоб цари и начальники без сожаления трясли мошной? Разве у них за каменными стенами не доятся свои верблюдицы? Какое же преимущество может иметь девушка с гор?

Сторож в третий раз обходил селение, монотонно покрикивая:

— Утро приближается, но еще ночь.

Нух ворочался на кошме. Низменная мысль все упрямее несла его прочь из родной долины. Забывшись в смутном сновидении, Нух вел бедную Сахарь уже в шафрановом покрывале невесты… Ах, если б он мог получить таким путем звание начальника ночных караванов и повелителя пустынь! Да и лоно его дочери не было бы при том опозорено… Разве не отцовская мудрость желать такого поворота судьбы?!

Нух очнулся с пересохшей гортанью. Сквозь распахнутую дверь струилась утренняя тишина. Небо было зеленым, как недоспелое яблоко, а деревья серы: на них лежала тень от горы. В смутной тени расплывалась и фигура женщины посреди дворика. В столь потаенный час покрывало не прятало жгута темно-золотых, почти красных волос — казалось, они ждали лишь первого луча, чтобы вспыхнуть! Да, Сахарь выросла. Нух увидел ее как бы чужими глазами и ощутил в этом нечто постыдное.

Заметив отца, девушка попятилась и скрылась за глиняным хлевом, где уже призывно блеяли козы.

Нух помедлил на пороге. Изумление не покидало его. В какой источник окунулась она этой ночью, что ее взоры стали как бирюза, а волосы подобны бронзе?

Он прилег на кошму, не остывшую от горячечных снов. Решение его окрепло, и судьба Сахари, неведомо для нее, повернулась. Смутное ощущение вины Нух прогнал наигранным возмущением: в конце концов, Сахарь была только женщиной страны Годд! Зазорно так долго занимать ею свои мысли.

Завтрак прошел в сдержанном молчании. По настойчивой просьбе гостя Нух отослал домочадцев — кого на дальние пастбища, кого на виноградник. Когда дом опустел, Ной замкнул калитку и прошел в дальнюю комнату.

Его удивила перемена в тайном посланце. Бесследно исчезла болтливость, неприятное подмигивание и шуточки. Даже Сахарь он упомянул лишь в конце длительной беседы, но тоже в сухом деловом тоне. Он подтвердил, что смена фаворитки важна для приближенных царя. А при договоре с Ноем, касающемся, как он уже знает теперь, вовсе не развлекательных, а военных дел, — это было бы лишним крепким узелком ко взаимной выгоде, не так ли?

Нух осторожно кивнул. Ночное смятение казалось ему теперь ничтожным перед той пучиной, в которую он был ввергнут при свете дня. Но ответ требовался незамедлительно. И Нух согласился. Хотя согласие это было чудовищным, переступало все человеческие законы, уж в этом-то он не обольщался!

Последуем за изгнанной Сахарью, которая решила воспользоваться свободой, чтобы побродить по холмам и накопать луковиц горных цветов. Многие цветы уже были ею приручены, подобно дойным козам. Она знала их нужды и размеряла по ним день, открывая глаза в тот самый момент, когда раскрывал чашечки шиповник — в четыре часа пополуночи. Когда просыпались маки, завтрак для семьи был уже готов. А ко времени пробуждения одуванчиков дом пустел, братья и отец уходили на пастбище. Растительные часы никогда не обманывали Сахарь, и она возделывала палисадник внутри двора с большим старанием, зная также, какие цветы любят друг друга, как, например, розы и лилии, а какие — чахнут от нежелательного соседства. Все это наводило ее на глубокие размышления. Ведь и к братьям она относилась неравно, и отец был более чужд ее душе, чем Иашулан…

Наедине с собою лицо Сахари менялось — проступали черты неведомой никому внутренней жизни. Послушливость смывало, как волной. Что-то неистовое появлялось во вспухших губах, в расширенных зрачках, отчего лицо становилось грубее и резче. Она трудно дышала, с отвагой призывая неведомое. Нет, не так проста была Сахарь, дочь Нуха!

…Тропа вилась по самой кромке горы, и, чтобы не сорваться, Сахарь прижималась к серому, ноздреватому от сухости камню. Этих крутых потаенных путей не знали ослы с поклажей. Зато море открывалось отсюда намного раньше; не с высокой перевальной точки, а в низком боковом проломе. Несколько колючих кустов ежевики да пучки длинных трав шевелящихся на ветру и словно кивающих Сахари, заманивающих ее своим хитрым лисьим помахиванием, — вот и все живое вокруг. Ни птиц, ни ползучих тварей. Нельзя же считать живым существом море, в которое внезапно оступалась гора узкой полосой разноцветных галек? Тех блекло-зеленых и мутно-розовых камней, которые от полуденного солнца становились почти белыми, чтобы к вечеру, с приливом, вновь обрести цвет…

Сахарь присела на корточки и поиграла немного камнями. Затем скинула безрукавную рубаху и долго плескалась у берега, умея держаться на воде с естественностью звереныша. У горизонта море было кругло, как выпуклый глаз. Да оно и казалось Сахари прекрасным голубым глазом!

Пена наплывала на Сахарь веселой загадкой. Что это такое — пена? Откуда она? Каково ее естество? Откатываясь. вместе с волной, она держалась на воде до тех пор, пока ее не разбивали вдребезги водовороты. И куда же она девалась тогда?

Обсохнув, Сахарь пошла дальше. Глиняная узкая тропа в один след круто вздымалась вверх. По обе ее стороны торчали камни. Солнце перевалило зенит, когда перед нею открылась горная луговина, просторно распахнутая перед лицом неба. Пахло полынью. Ее низкорослые стелющиеся пучки дышали каждый по-своему: то терпко, как скипидар, то остроцелебно и усыпляюще пыльцой венчиков-медоносов. Ветер звучал натянутой тетивой. Стеклянно-лиловая стрекоза лениво кружила над своим охотничьим участком среди трав, где по пересохшим былинкам карабкались чернополосатые улитки и звонко пели кузнечики, играли задними ножками — своими зубчатыми смычками, извлекая из столь нехитрого инструмента такие же мелодичные звуки, как и пастух коз, что лежал в тени камня под узким навесом из полуувядших ветвей и свистел в дудочку на дальнем конце выгона.

Сахарь узнала звук дудочки. Это был Иашулан. Всякий раз, когда из гущи виноградника взгляд Иашулана был направлен на девушку, она ощущала его тем же таинственным образом, каким обмениваются сигналом бабочки, находясь иногда очень далеко.

Стена Ноевой гордыни разделила два дома. Но грезы не оставляли Иашулана. Прекрасное лунное имя было начертано для него, словно письменной палочкой, поверх каждого зеленого листа — там, где жилки черенка разбегаются от своего основания, подобно горным ручьям. Внятно изображено трещинами на камне в часы, когда солнце обрушивает неистовый жар на посевы и пастбища, позабыв, что перед ним не желтый песок, а живые побеги.

Свет солнца и луч луны по-разному освещают одно и то же. Козий пастух, следя влажными глазами за рождением месяца, иногда до того забывался, что протягивал к слабому небесному братцу Сахари дрожащие пальцы: "Когда я смотрю на луну, о Сахарь, — шептал он, — я ощущаю прохладу твоих рук…"

Солнечный свет способен безжалостно отделить желаемое от возможного; их граница становится безнадежно осязаема, как тень одинокого дерева посреди пустыни.

Луна же милосердно скрадывает расстояние между обыденным и невозможным. Она смывает вехи, чтобы пустить поток мечты. Ноги, обутые в мягкие воловьи башмаки с отворотами по бокам, обретают вдруг такую легкость, словно под ними не каменистая тропа, а луговая мята и полевой лютик. Пастух пускается навстречу несбыточному, спешит достичь его до зари. Все дело именно в том, чтобы пробежать столь дивно уменьшившееся расстояние, пока оно опять не удлинится и не оттолкнет его…

Иашулан самозабвенно играл на дудке. Глаза его были закрыты, на веках лежали мокрые тряпочки. Он не расслышал шагов Сахари, так они были похожи на перестук козьих копытец.

— Твои веки сплющены оттого, что ты натрудил зрение? — с беспокойством спросила она.

Уже спустя полчаса они мирно сидели рядом и ели лепешки с сухим сыром, запивая их простоквашей. Сандалии Сахари, изодранные об острые камни, Иашулан ловко и умело стянул воловьими жилами и ремешками. Они сидели поневоле рядом: тень от навеса была невелика. Но даже когда она удлинилась, позабыли отодвинуться — так скромно и так безгрешно текла их беседа! Сахарь говорила о луковицах горных цветов, на поиски которых отправилась спозаранку. А Иашулан расхваливал достоинства поднебесного пастбища, где его самого печет солнце и томит одиночество, но зато стадо отлично выгуливается на пахучих травах и ни один хищник не унес из-под бдительного надзора пастуха подрастающих козлят.

Простодушный юноша не чужд был тщеславия и спешил выставить себя в наилучшем свете. Он был уверен, что именно Ной послал сюда Сахарь как подтверждение давней помолвки, а она придумала наивный предлог из скромности. Он не хотел отстать от будущего тестя в учтивости. Кроме того, одно присутствие Сахари уже делало его покойно-счастливым, а это есть верный признак любви, которой не к чему спешить, ибо ее срок — длина жизни.

Горы под умирающим солнцем понемногу приобретали все более больной сиреневый цвет с глубокими провалами теней, похожими на втянутые щеки. Мгла подернула окоем, когда из небесной многослойности проявилась луна, легкая, подобно дуновению.

Иашулан первым благоразумно вспомнил о времени и вызвался свести Сахарь по крутой тропе напрямик. Вскоре гора ушла вверх, заслонив глаза колючими кустами терна. Сахарь простилась скромным поклоном, а Иашулан — прикладывая кончики пальцев попеременно ко лбу и груди в знак преданности.

Сахарь продолжала путь в одиночестве. Потухли дальние горы, как задутые свечи. Уходя из дня, солнце присыпало золой склоны. Одна луна следила за путницей недреманным оком.

Поздний приход Сахари остался незамеченным. Братья ее ночевали на дальних овчарнях, а Нух и его темный гость сами только что возвратились, вытряхивая из плащей крошки каменной пыли. Оба переглядывались, как сообщники, слова их звучали отрывисто: "Найдено то, что надо", "Не мешкая, делай, как я указал", "Буду ждать знака", "Получишь его своевременно".

Отдохнув лишь самую малость, удачливый странник проверил поклажу и пустился в путь, не дожидаясь рассвета, ибо созвездия уже покинули знак Льва, лето прошло, а ночной час стал длиннее.

Все, что совершалось потом в течение осенних и зимних месяцев, было неясно не только Сахари, но всем годдитам, включая сыновей Ноя. Толстосум развязал кошель! Со странной поспешностью в доме сыграли три свадьбы. Нух выбрал в невестки не миловидных, но самых дюжих и работящих, не очень заботясь, придутся ли они по вкусу его сыновьям. Едва отзвучали брачные клики, как новое известие! Молодые жены в простом платье заступили на место мужей-овчаров, а те были посланы отцом через перевал к людям морских причалов с наказом вымерить локтями длину, ширину и высоту самого большого корабля, который только зайдет в гавань. А также выведать у корабельщиков, из какого дерева он был построен, сколько имеет внутренних переборок, чем конопачен и как просмолен. На все это Ной щедро отсыпал сыновьям серебряные и медные монеты, заклиная вернуться как можно скорее. Отцовский ли приказ, тоска ли по покинутым молодым женам придали прыти, но все трое — Иссим, Кхам и Явет — предстали перед глазами Ноя через две луны, точно и толково выполнив его распоряжение. Ной не удовольствовался словесным отчетом; он заставил чертить на воловьей шкуре плоское днище и покатые борта, прямую мачту и косой парус, чтобы точно установить их размеры.

Почти без передышки грянуло следующее чудачество: теперь Нух скупал смолу и паклю, все бочки и все кули, которые только нашлись в долине Годд. Годдиты исподтишка посмеивались над потерявшим разум богачом, но не упустили случая поднять цены. Даже сосед-виноградарь, справедливо полагая, что после братьев на очереди свадьба Сахари, все-таки порастряс свои запасы, чтобы поживиться за счет будущей родни.

Все эти смехотворные события прекратились с первым снегом. Словно забыв о плавающих снарядах и полностью опомнившись, Нух объявил громогласно, что намерен строить всего-навсего дом для возросшего семейства. Но дом этот будет настолько велик, насколько позволит его достаток.

Против здравого решения возразить было нечего. Годдиты охотно нанимались пилить и тесать. Они валили, не жалея, скипидарные деревья, которые росли здесь при пращурах. Тем более, что плата оставалась высокой, а торопливость Ноя на сей раз была объяснима.

Вместе с таянием снегов во всю ширину двора, где были заблаговременно снесены глиняные хлевы, давильня и погреб, а также затоптан палисадник Сахари и срублено без жалости знаменитое ореховое дерево, — на оголенном просторе возвышалось теперь диковинное сооружение. Нух называл его домом-ковчегом. Но на дом оно не походило, так как не имело ни фундамента, ни стропил. А ковчегом, как всем известно, называется всего лишь ларец для хранения долговых документов и печатей.

За спиной у Нуха возобновились кривотолки, покачивание головами: здоровый на вид, он все-таки сошел с ума.

Хорошо, что у людей страны Годд были свои заботы, кроме соседских дел! Близилась весна, а с нею пахота, обрезка лозы, выгон скота. Все это занимало внимание гораздо больше, чем сумасбродства Нуха. Он же и в эту пору традиционных забот повел себя странно. Распродал запасы зерна, уменьшил количество скота, отобрав в небольшое стадо лучших ярок и баранов, козлищ и коз, буйволов и буйволиц, ослов и ослиц. Кроме голубей и дроф, издавна прирученных Сахарью, прикупил иных яйценосных птиц, строго соблюдая парность. Приобрел у мимоезжих караванщиков верблюда с верблюдицей, расспросив в подробности, чем их кормить, словно сам собирался в путешествие.

Но его выходки не вызывали больше интереса. К ним притерпелись, как становится привычным все, повторяемое слишком часто.

Вновь к Нуху зачастили тайные гонцы, а временами его двор напоминал табор. Странствующие рудокопы с кирками за кушаком жили у него день-два и бесследно растворялись в горах. Не нашлось любопытных, чтобы пройти по их следу, который вел вовсе не на перевал, как можно подумать, а сворачивал в сторону, в поднебесную высоту, туда, где на тусклом металле озерной воды лежало жирное малоподвижное солнце… Все это требует объяснения.

А что же Сахарь? Что Иашулан? Виделись они с тех пор? Не изменилось ли что-то в их сердцах?

Нет, не виделись. Но и ничто не изменилось. Несколько счастливых часов на горном пастбище, проведенных за общей трапезой в невинной беседе, питали их терпеливое ожидание. Они почти не чувствовали себя разлученными. Образ существования обоих был настолько схож, круг забот так до мелочей совпадал, что, даже не видя друг друга, они жили общей жизнью и с достоверностью могли предположить, что думает и чувствует каждый в любую минуту дня.

Обоснованность внутреннего мира началась намного позднее тех допотопных времен. Сахарь и Иашулан еще не искали особых целей своему существованию. Цель была одна: родившись, жить на земле.

Но что представлял собою мир, в котором они жили?

Во-первых, он был чрезвычайно дробен и обособлен в своей дробности.

Конечно, их рождение пало на относительно позднее время, когда человеку уже не надо было сражаться один на один с пещерным львом; отчего плечи мужчин стали не столь широки, как у исполинов каменного века, шея не бычья, а ноги более поджары и, может быть, не так неутомимы.

Однако, если история сравнима со слоеным пирогом, начиненным остатками почившего прошлого, то время дочери Ноя можно определить как достаточно удалившееся от его нижней подовой корки, хотя и весьма мало приблизившееся к верхней!

Мир, окружавший Иашулана и Сахарь, обладал уже в известной мере уютом и порядком, но был, как говорилось, дробен. Эпоха больших государств, могучих восточных империй была впереди. Над землей не возвышалось пока ни вавилонской башни, ни пирамид. Не был построен еще и критский лабиринт.

Зато царьки дробных стран бесстыдно именовали себя "мышцей Солнца", считая именно себя центром круга обитания, хотя царили лишь в капле болотной воды. От остального мира их отделяла весьма дальняя дорога. Дорога не в позднейшем понимании этого слова — никаких верстовых столбов или накатанной колеи! — но прихотливо пересекаемое пространство, где само время превращается в расстояние и три года пути равнялись по отдаленности почти тремстам годам жизни…

Темный гость Нуха хвастал крепкостенным городом Шазу. Этот город состоял всего из нескольких сотен глинобитных хижин — на их крышах осенью сушились снопы льна — да одного общего колодца на площади! Лачуги бедноты примыкали к городской стене, как уродливые наросты, или же вгрызались в кирпичную кладку, наподобие нор.

В такой именно норе и проживала женщина, принимавшая за небольшую плату гостей. В глухой час полуночи она высунулась сквозь узкий пролом окна, чтобы, считая выручку, поймать на ладонь толику света, как вдруг увидела в зарослях тамариска блуждающий огонек. Город был осажден. Властитель Татл решил отомстить за прошлогоднее ограбление своих житниц, когда, проходя его землей, царь Шазу сказал: "Дай хлеба народу, который идет за мною, они утомились, а мы преследуем врагов". — "Но разве ты уже победил меня, чтобы требовать?" — резонно возразил Татл. "Ах, так?! — воскликнул Шазу. — Я растерзаю твое тело колючим терновником и молотильными досками". Татл не был готов к бою. Амбары пришлось отомкнуть; их вымели дочиста.

Теперь воины царя Татла в свою очередь подступили к городу Шазу, держа в одной руке пустые глиняные кувшины со скрытыми в них светильниками, а в другой — лубяные лестницы и топорики. Они готовились проворно взобраться на городскую стену и, разом разбив кувшины, ослепив сонных горожан светом, начать резню и грабеж.

Однако предупрежденный женщиной гарнизон выстроился у ворот и сорвал приступ.

Войско Татла в ярости рубило виноградники и топтало посевы. А это, разумеется, требовало ответных действий. Цари-разбойники долго гонялись друг за другом по пустыне без значительного перевеса, пока лазутчик царя Шазу не предложил хитроумный план: воспользоваться извилистым наклоном долины Годд, чтобы, спустив по ней, как по руслу, воды горного озера, обрушить потоп на предгорный край с городом, пастбищами и хлебными полями Татла. То, что при этом погибнет мирное селение горян, никого не тревожило. В глазах царей жизнь человека подобна песчинке.

Без особых колебаний совершил предательство и Нух, соблазненный наградой. Дождавшись условленного знака, он еще с вечера начал загонять в ковчег отборное стадо, а сыновья с невестками без устали таскали зерновые кули, кувшины с маслом, чечевицей и маслинами.

В урочный час солнце ушло за гору.

По бледному небу разлился смугло-золотой оттенок. Это был даже не цвет, а как бы одухотворенная дневная теплота, ощущение живой кожи, под которой пульсирует кровь. Но понемногу небо холодело, золото улетучивалось, а смуглота сгущалась. Для страны Годд наступила последняя ночь.

Пока здесь, в капле болотной воды, разыгрывались горестные приключения, на бескрайних пространствах галактики тоже готовилось исключительное по своей важности событие: общекосмическое время повернуло вспять, а расширение Вселенной сменилось ее сжатием.

Лишь случайно это совпало с последним ударом кирки. Но не пролом обрушил поток воды на долину Годд! И уж тем более не он вздыбил стеною море, заставил горы выдыхать огонь.

Ледник же, внезапно разбухнув от воды, заполнившей его трещины, пополз вниз, скрежеща чудовищными глыбами по песку и камню.

Нет, извержение и потоп были лишь ничтожным следствием более грандиозной катастрофы, которую приближенно можно назвать космотрясением. Ее природа неизвестна людям. И едва ли она повторится на их веку!

Первое, что заметили домочадцы Нуха, занятые перетаскиванием пожитков, было странное колебание света на ночном небе. Полное ярких весенних звезд, оно вдруг не то чтобы затмилось, но зловеще запульсировало, задышало светом. Каждый вдох и выдох сопровождался спадом свечения. Звезды исчезали одна за другой.

Задрав головы, испуганные, стояли они посреди двора, пока голос ночного сторожа, будившего годдитов, не нарушил оцепенения.

— Проснитесь, вставайте! — кричал сторож. — На нас течет небо!

— Ступайте в ковчег! — приказал Нух, стискивая челюсти. Сыновья, невестки, обомлевшая Сахарь взобрались на палубу.

И тотчас небо потухло. Светила, созвездия, туманности, от сотворения мира излучавшие свет, теперь стали его поглощать. Космос, подобно трухлявому дереву испещренный дырами, провалами и тайными ходами, словно втягивал в себя звездные скопления…

Настала тьма, какой Земля еще не знала; ведь и по Солнцу прошел вал затмения!

В скрежете ползущего ледника, в опасном шатании гор хрустнуло, как малое стеклышко, озеро, частично хлынув в долину, частью же поднялось горячим облаком над вулканом.

Космотрясение длилось не час, не два, а несколько суток. Сжегши самое себя, из пепла воссиял новый феникс. Юная Вселенная, преобразившись, начала отсчет новорожденного времени…

Ковчег удержался. А вот следы долины Годд пришлось бы поискать уже на морском дне, потому что вздувшееся море прорвало горный хребет.

Когда семейство Нуха, измученное толчками, духотой, давкой среди блеющего и ревущего скота, поднялось наконец из недр ковчега — мир вокруг стал дик и неузнаваем.

Жители узкой лощины, куда солнечный луч цедился лишь сквозь заслон вершин, были потрясены наготой водного простора, осязаемостью разлитого по нему света, опьянены, почти отравлены им! Вода только у борта казалась темна и непрозрачна. Вдали она нестерпимо сверкала, как выбеленная солнцем овечья кость. И эта костяная, в холмистых волнах, зыбкая равнина стягивала мир все туже.

Вода прибывала. Мутные потоки струились по пикам скал, превратившимся в острова. Цепляясь за выступы камня, за узловатые корни переломленных деревьев, на них держались еще уцелевшие годдиты. Когда ковчег прибивало к ним течением, Нух отворачивался от терпящих бедствие, словно не слыхал отчаянного зова, а Кхам и Иссим длинными баграми отталкивали протянутые руки.

Трудно сказать, видела ли это Сахарь? Все ее чувства оцепенели. Лишь резкий ветер да свежий запах воды понемногу вернули сознание остеклененным глазам. И первое, что она увидела, было ветвистое дерево, которое с упорством животного, изгнанного из стаи, выныривало на водяных хлябях, поспешая за ковчегом. Последний клочок суши давно ушел из-под его корней, но оно еще жило, и жив был на нем человек, руками и ногами вцепившийся в суковатую ветвь. Весь огромный синий горизонт, подобно петле, обхватил обоих. О, теснота необозримости! Человеческая шея и ствол дерева казались одинаково тонки… Сахарь вскрикнула, будто сердце ее раскололось пополам.

Когда-то на горном лугу она угадала Иашулана по звуку дудочки. Сейчас она знала, что это он, прежде, чем повернулось его лицо.

Нух и сыновья, встревоженные криком, тоже перевели взгляд на плывущее дерево.

— Отец мой и господин, спаси его! — закричала Сахарь, ломая руки. — Это мой муж, которого ты мне назначил. Моя душа всегда была тебе послушна, вынь его из бездны и верни моим рукам! Судьба привела его, а судьба — деяние богов над человеком.

Явет, готовый повернуть кормило по первому знаку, впился глазами в отца. Двое других взяли багры наизготовку, чтобы либо зацепить, либо отпихнуть дерево.

У Нуха между бровями вспухла жила гнева.

— Нет! — с силой выдохнул он, отталкивая дочь.

Ковчег накренился, и Сахарь покатилась по дощатому настилу к борту.

Все закружилось в ее глазах. Волны стали вдруг похожи на двинувшиеся в поход горные хребты. Взметенное ими дерево высоко всплыло, и лицо Иашулана на миг оказалось вровень с лицом Сахари. Мощная сила, подобная взрыву, поднялась со дна ее души. Как часто случается, что энергия целой жизни готова выплеснуть себя в единый миг. Силы, которые освобождаются, способны преобразить человека. Сахарь, послушная и безъязыкая, видя, что ее мольбы не достигают отца, выпрямилась, будто ее, как волну, вскинул ревущий ветер. Странно изменилось лицо. Брови сдвинулись, губы сжались. Два пылающих угля вставил гнев в орбиты глазниц. Она проворно вскочила на ноги.

Раздался всплеск, поначалу не услышанный в гуле отхлынувшей волны; Сахарь спрыгнула с ковчега.

— А-а! — пронзительно завопил Явет, выпуская руль и метнувшись к борту вслед за сестрой, словно надеясь еще ее остановить.

Рука Кхама отшвырнула его обратно. Падая, Явет расшиб голову, и по поднявшимся дыбом волосам потекла красная струйка.

— Отец, — испуганно звал Иссим, — нас несет на скалу!

Нух, словно не слыша, растерянными глазами следил за дочерью, голубое покрывало которой трепетало на пенящейся воде. Навстречу ей плыл Иашулан: не плыл — летел по воздуху! Приглушенный стон вырвался из груди Нуха. Он видел, как Иашулан, обхватив Сахарь одной рукой, то уходил с нею под воду, то всплывал….

Ковчег закрутило волной и понесло в сторону.

Покинутые догнали плавучее дерево. Оно стало еще более похожим на отбившегося от стада вола; юноша, как за узду, тянул его за ветку. Девушка спасительно примостилась на стволе.

Наверно, это был самообман, но им показалось, что волны милосердно улеглись. Из круговоротов их вынесло в русло умеренного течения. Стали чаще выглядывать макушками каменистые холмы с редкими деревьями и тощей травой. Но едва они доплывали, обманчивый берег всякий раз погружался в пучину. Водяной мир продолжал оставаться замкнутым, словно был пойман в ловушку; его протяженность измерялась лишь округлостью горизонта.

От усталости и напряжения у виска Сахари тревожно загудела толстая жила-струна: руи, руи, руа… Разговор двух равноправных величин: стихии и сердца. Еще не музыка. Или уже не музыка!

Наконец дерево зацепилось за узкий выступ. Трудно дыша, оба упали на пригретые солнцем камни. Дерево, освобожденное от тяжести тел, поплыло дальше. Сахарь и ее жених остались одни.

— Твои глаза — лекарство для моих! Я лежал в глубине шалаша с мокрыми тряпочками на веках, чтобы унять резь от песчаного ветра, когда вошел бродячий знахарь и принес охапку полевых васильков. "Смотри на эти синие цветы, — сказал он, — и они излечат тебя. Ведь ты не царь стад, чтобы держать перед зрачком драгоценный сапфир!" А потом я увидел твои глаза, Сахарь, единственная, и они были синее, чем васильки и сапфиры…

Так он спешил сказать ей все те речи, что накопил в своем сердце за годы молчания. Сахарь не решалась прервать, хотя видела из-за его плеча, как новый вал движется на их утлое убежище. Иашулан сам услышал шипение пены и обернулся.

— Поднимемся выше, как можно выше! Прежде, чем мы утонем, я хочу познать сладость обетованного лона и отдать тебе свою силу.

Перед ними лежал дикий девственный холм; наверх вела каменная тропа с торчащими клыками. Зеленые снасти мокрых деревьев заслоняли небо. Но они карабкались по осыпям, раня ладони о колючие кусты. Им нужно было удержаться на поверхности жизни еще немного.

Лишь достигнув всей высоты холма, они перевели дух и окинули взглядом окрестность. Крик ужаса должен был бы вырваться из их груди, потому что вокруг с прежней яростью кипела мутная вода, подступая неумолимо, как срок назначенной казни.

Но Сахарь и Иашулан воспринимали сейчас окружающее сквозь зыбкость сна. А сон выбирает изо всех чувств лишь одно, доводя его до предела.

Закон исполнения любви властвовал над ними. Страх смерти должен был отступить.

На вершине холма, поспешно собрав охапку трав для брачного ложа, Иашулан обнял свою Сахарь с той нежностью и нерасторжимостью, как и мириады влюбленных до и после потопа.

— От полынных бедер и рук твоих веет покоем… — прошептал он.

Они не слышали больше гула пучины, не замечали, что солнце пристально смотрело на них, сначала стоя в зените, а затем склоняясь к черте окоема. На сопредельной линии воды и неба оно лежало как большое красное яблоко. Но еще более походило на задумавшееся лицо, подбородок уперся в край горизонта.

Бесконечно растянутые мгновения, вырванные упорством любви, наполнили души сочетавшихся восторгом и покоем. Лежа на плече Иашулана, Сахарь с доверчивым любопытством рассматривала его мышцы, проводила ладонью по ребрам, гладила прямую шею и нежно утирала капли пота у крыльев носа. Теперь уже он не смел прервать ее напоминанием о краткости блаженства. Она лежала чуть выше его на гребне холма, его спины достигали брызги. Сахарь ничего не замечала и болтала беззаботно, как дитя.

— Так ли сини мои глаза, чтобы излечить боль твоих век от солнечного света и от ветра пустыни? Так ли густы волосы, чтобы, запутавшись в них, как в сеть, ты не смог выбраться до самого смертного часа?

— Он уже настал, Сахарь, благословенная! — проговорил Иашулан в отчаянии.

Она оглядела вздувшийся волнами мир, подобрала розовую пятку, которую лизнула пена, и вздохнула, словно просыпаясь.

— Уже? — прошептала бесстрашно.

Так сердце Сахари достигло своего высшего часа.

Иашулану он еще предстоял. Спустя некоторое время, последним усилием мышц высоко подняв ладонь, он вскинул над сомкнувшейся водой голову Сахари, чтобы подарить ей предсмертный вдох, сам уходя в пучину…

Вот и весь рассказ о дочери Ноя.

А до того, как ковчег ее отца со всем спасенным им имуществом, скотом, жбанами масла и кулями зерна благополучно удержался на волнах; как Нух затем дождался голубя с масличной ветвью в клюве в знак того, что земля освободилась и можно ступить на сухую почву, — до всего этого нам с вами нет никакого дела!