Там не было женщин. Они это знали. И однако все вокруг им хотелось называть женскими именами.

С тех пор как третья космическая скорость вырвала их из Солнечной системы, в черной щели раскрытого неба постоянно виднелось неподвижное серебро звезд. Они грезили о странной планете — если это была планета! — куда нацелен вектор движения, и о добавочной спирали Млечного Пути, которая стала вдруг отсюда видна, как дорога на Земле, скрытая раньше холмами. Бледный туман был неизмеримо далек, но хотелось думать, что созвездия невиданных рисунков уже приближаются и они вошли в новый рукав галактики.

Тогда-то и начинали пестреть женские имена; их произносили так, словно звали кого-то… А Зенит наносил названия на небесную карту.

Конечно, эта карта была фантастической. Как и многое из того, что он делал. Он слушал музыку и находил в ней не звуки, как большинство людей, а слова: "Кровь пролита, кровь пролита…" — твердила виолончель. "А ведь можно подняться выше… Ты знаешь, как хорошо в небе?!"

Однажды в детстве он увидел сон: мир стал синим. И в нем летали три синие птицы. Они были синие-синие. И больше ничего не было — ни земли, ни воды, ни огня. Только синяя мгла и три птицы…

Зенит не был светочем знаний и не обладал тонким аналитическим умом. Но его охотно взяли в эту сложнейшую экспедицию. Собственно, его участие было как бы предрешено: спор мог идти о командире, о пилоте-вычислителе, об энергетике. В конце разговора неизменно добавлялось: "Ну, и, конечно, Зенит". Они могли бы прямо начать с Зенита. У него было удивительное чувство космоса, чувство внеземной координации, ощущение приборов как своего тела, — и все это знали. На Земле он мог нервничать или попадать впросак, но стоило ракете оторваться, как все менялось. Нормальное владение собственным телом каким-то таинственным образом переходило у него в ощущение окружающего. У него была особая космическая интуиция, которая до времени таилась в генетическом коде нелетающих предков, мгновенная ориентировка. В этом заключался его дар, который так трудно угадать среди десяти миллиардов землян и почти невозможно воспитать, ибо опыт — это все-таки не то же самое, что талант.

Куда же они летели?

Уже полстолетия назад ученые нащупали в окрестностях Солнечной системы некое несветящееся тело — предположительно остывшую красную карликовую планету, которая тем не менее давала сильные излучения в неоптических диапазона. Была высчитана ее орбита, возможная масса. Находясь невдалеке от Солнца, она никак не была с ним связана гравитационно. И это было все, что пока знали.

Полет первой автоматической станции два года поддерживал нетерпеливый энтузиазм землян: радиосигналы шли сквозь космический вакуум равномерно и точно. Казалось, уже вот-вот можно праздновать победу, как вдруг передатчик замолчал. Это было на самых подступах к темному карлику. Второй разведчик спустя несколько лет онемел на той же дистанции. И затем это повторялось несколько раз с раздражающей регулярностью часового механизма.

Однако с тех пор, как завоевание космоса стало делом части человечества, его земным патриотизмом, никакая помеха не могла остановить надолго мысль и действие. Когда замолкают приборы, в космическую брешь бросается человек. Если существует только один вид разума, одинаковый для машины и для людей, — целеустремленный отбор информации, — то у человека он подкрепляется верой в Невозможное.

Машина свободна от власти чуда. По ней Вселенная вполне может оказаться замкнутой системой, где есть определенность и никаких неожиданностей, потому что возмущения приходят только извне. Но человек знал свое: не стоит отрицать чудеса мира — они существуют! Если объяснять шаровую молнию только электричеством, то это лишь значит на место одной загадки поставить несколько новых, ибо мы до сих пор не знаем, что такое электричество. А если и узнаем в скором будущем, то это будет лишь означать, что недоуменных вопросов станет больше.

Когда-то безмерно радовались: Гераклит сказал, что мир состоит из атомов! Но ведь это никак не упростило дела. Именно атомы увлекли нас в такие пучины домыслов, в такие сумрачные и пустынные пространства микромира, где от частицы до частицы расстояния те же, что и от звезды до звезды. С атомами мы начисто потеряли основную ориентировку человека: близко — далеко, много — мало.

…Если лететь так долго, тоже начинало казаться, что естественное состояние материи — это пустота и молчание Вселенной.

Но их было четверо, они ощущали себя четырьмя посланцами Земли и не собирались отступать. Кроме Зенита из тысяч добровольцев штурм темного карлика был доверен еще троим, их звали Янтарь, Июнь, Снег. Странные имена, не правда ли? Но ведь это предрассудок, будто имена собственные живучи. Едва переползая частоколы двух-трех веков, они неизбежно умирают вместе с прежними верованиями, со сменой наречий, с переселением народов. Где Добрыни, Несвяты? А ведь мы почти помним их в лицо.

Земля по-прежнему оставалась жемчужиной среди планет Солнечной системы, но на ней произошло столько перемен, что было бы утомительно даже перечислять их. Все стало другим. Кроме, разве, человеческого сердца.

Итак, поисковый корабль пронизывал таинственные космические пустоты, превратившись в небесный болид, до тех пор, пока невидимый, но ощущаемый приборами темный карлик не приблизился на расстояние вытянутой руки. О, разумеется, гиперболической руки! И все-таки они подошли к самому порогу тайны. Земля ответила на ликующий рапорт предостережением: приближался барьер, гасивший все прежние радиосигналы, если к теперь…

Больше они уже ничего не слышали. Они проскочили барьер и погрузились в молчание. Корабль был невредим. Он благополучно сменил третью космическую скорость на вторую и, не приближаясь к потухшему маленькому солнцу, стал описывать круги, пока экипаж собирался с мыслями.

Удивительно, что все оставалось в исправности! Осциллографы чертили успокаивающие зигзаги; выкинутые за борт антенны не могли нащупать ничего существенно нового. Кроме магнитного поля. Да, у карлика, как и у Земли, было магнитное поле. Первая ниточка родства.

Командир Янтарь принял решение оторваться от притяжения планеты и вернуться вновь в открытый космос. У них хватало горючего для любого маневра.

Корабль налился свинцом, меняя скорость, — и тотчас рация приняла взволнованный голос Земли: "Где вы? Где вы?"

"Где ты, сын неба?" — пробормотал про себя Зенит, любивший старинные книги.

Они перечислили показатели приборов до загадочного барьера и после него. Радиоволны летели долго. Радио — ненадежная связь на таких расстояниях. "Мы будем искать", — сказали они Земле. "Ищите", — ответили им наконец.

Потекли изнурительные часы и недели. Едва корабль пропарывал невидимую стену, как приборы поражала глухота. Возвращались на прежнюю дальнюю орбиту — слабый голос по-цыплячьи пищал в наушниках: Земля недоумевала, Земля не знала, что посоветовать.

Янтарь вновь бросал корабль на таран. Барьер беззвучно расступался перед твердым телом ракеты — будто свинец перед нейтрино, — но зато оказывался непроницаемым для бесплотных радиоколебаний. Какие пути избрать еще? Где искать ход? О, как нужен был сейчас в экипаже гений! Ведь гений — это, в конце концов, просто тот, чей мозг работает более интенсивно, пробует все новые комбинации, меняет между ними связь — пока внезапно не рождается отгадка.

Они ненавидели друг друга за то, что между ними не было гения! И особенным балластом им представлялся сейчас Зенит, человек без особых знаний. Где его хваленый дар? В чем этот дар заключается?

Зенит был измучен, раздражен не меньше остальных. И все-таки именно его осенила мысль, пугающая своей простотой: он предложил в одиночку спуститься в атмосферу карлика, и, если удастся, даже на его поверхность. Предполагая, конечно, что атмосфера и поверхность существуют.

— Наша Вселенная состоит из частиц, — сказал он. — Должно быть, в такой же мере дальний космос наполняют излучения и поля. Но пусть ими займутся другие. Нас послали разведать определенное небесное тело. Так узнаем, из чего оно состоит.

Четверка собралась на совет. Они жаждали открытий с такой страстью, что доводы благоразумия отступали. После долгого однообразия полета им надо было во что бы то ни стало вдохнуть глоток Небывалого.

Спор разгорелся лишь об одном: кому спускаться? Ни слова об опасностях; даже в обычном состоянии мужчины остерегаются унижать себя боязнью, а здесь, в герметически запаянном снаряде, по кругам Вселенной носилась четверка одержимых.

Они спорили яростно, даже кичились друг перед другом наградами: это подтверждало право каждого на риск. Зенит вновь оказался в последних. Он стал опасаться, что идея ускользнет из его рук. А ведь в воображении он уже совершал свой смертельный прыжок, ощущая его кожей, нервами, клетками мозга…

— Хорошо, — сказал командир, опомнившись первым. — Если мы не можем договориться, остается два выхода. Первый: выбрать арбитром Землю…

— Нет, нет! — дружно и испуганно закричали все. — А вдруг нам запретят? И потом это так долго!

— Тогда жребий.

Трое звездолетчиков потупились. В таком решении было что-то легковесное, игрушечное, недостойное разумных существ. Они смущенно усмехались. Оказалось, что ни шапки, ни монеты — никаких атрибутов, чтобы по-древнему вопросить судьбу. Пришлось угадывать те сотни километров, которые замедленно пролетал корабль за неравные промежутки времени, пока каждый по очереди сидел зажмурившись. И — ах! — как же они опростоволосились! Они — опытные, точные. Но что поделать: с ними был Зенит — тот самый, который, казалось, кочевал вместе с Землей четыре миллиарда лет по океану Вселенной, и космос стал продолжением его собственного тела.

— Будем справедливы, — сказали они, вздыхая. — Это идея его.

* * *

…Прыжок казался бесконечным. Вместо того чтобы убыстряться, он становился все медленнее.

Зенит не отрывал глаз от показателей приборов. Вскоре они дали отрадную картину атмосферы, насыщенной азотом и кислородом. Он посмотрел на показатели другого прибора и ахнул: воздух чист, как на полюсе. Температура? Она была приемлемой для теплокровного существа. Радиация, давление атмосфер? В норме. Может быть, вместо ада он попадет прямо в рай?

Толчок капсулы развеял еще одно сомнение: темный карлик был тверд, у него существовала почва! Зениту не терпелось выбраться наружу. В капсуле был крошечный промежуточный отсек, Зенит торопливо миновал его и безбоязненно отодвинул наружную дверь. "Великолепно, что я здесь один, — подумал он вскользь. — Замучили запретами!"

Он выпрыгнул. И замер, не сделав больше ни шага: его обступила плотная синяя мгла. Еудто очутился в детском сне. Но земные сны защищены явью, а Зенит чувствовал лишь ошеломление и обезоруженность. Ему хотелось протереть глаза. Задыхаясь, он отбросил скафандр, и тот, утеряв внутреннее давление, съежился и повис за плечами, как мешок.

Зенит быстро, коротко дышал. Воздух сумеречной планеты был похож на душную, сырую, безветренную ночь, но в то же время какие-то внезапные струйки свежести заставляли ежиться.

Он не мог придумать никакого эпитета тому, что видел вокруг. Необыкновенно? Удивительно? Чуждо. Только это слово и подходило. Сравнения являются тогда, когда есть аналоги. Но как было свыкнуться с призрачной темнотой? Он все время задирал голову, чтоб увидеть звездное небо — кусок отчизны.

Под ногами почва пружинила, и похоже, что от тяжести его тела на поверхность выступала влага. Он нагнулся, чтоб пощупать руками почву, как слепец. "Трясина?" — подумал он, хотя это было земное слово и оно не подходило.

Вокруг все колыхалось, как при головокружении. Ничего не видно, и все качается. Бездействие становилось невыносимым. Главный рычаг человеческой жизни — это энергия; лишиться энергии — все равно, что выпустить из самого себя дух, как из детского шара. Зенит рванул из-за пояса осветительную люминесцентную трубку. Прямой белый луч прорубил воздух.

Он увидел пепельно-синюю мочажину под подошвами, плотную, шевелящуюся, как ноздреватое тесто, а дальше внезапные пики кристаллов, нервно направленные остриями к звездам. Они были похожи на темные каменные стелы, выточенные людьми или природой. Луч прочертил по ним огненные знаки и снова вернулся к ноздреватому болоту: оно дышало и двигалось.

"Похоже, что я завяз", — подумал Зенит, подавляя ужас. Он резко обернулся и скользнул лучом по капсуле: так и есть! Основание ее всасывалось на глазах. Зенит с усилием сделал один неверный шаг, споткнулся обо что-то невидимое и упал.

"Я умираю, — пронеслось в меркнущем сознании. — Конец полету — и ничего не узнал. Как жалко!"

Но с его телом продолжало что-то происходить. Его приподняли. Под него подсунули нечто твердое и узкое и, как на салазках, поволокли.

На секунду он разомкнул веки, увидел успокоительные звезды, сонм ярких, трепещущих, несомненно существующих миров, и, спасаясь от обморока, крикнул (или прошептал?):

— Кто здесь? Здесь кто-нибудь есть?

— Здесь есть, — ответили ему.

Он не мог понять — было ли это голосом или слова просто родились в его сознании? Веки сомкнулись.

Когда он очнулся, то увидел, что лежит навзничь и над ним горят уже не звезды, а другие, более мелкие и теплые огни, рассеянные по высокому своду, который, однако, имеет конец и не может быть поэтому небом.

Опять его охватил животный страх перед непонятным, как маленькое ракообразное, привыкшее жить в полосе прибоя и вдруг очутившееся посреди пустынь… Когда человек отрывается от Земли, дело не столько в новизне, представшей его взору, сколько в том, за какое время он успевает вобрать эту новизну в себя, ассимилировать ее и, следовательно, какие ощущения и мысли возникнут у него тогда?

"Если дать захлестнуть себя бесконтрольным чувствам, — подумал Зенит, — я потеряю внутренний компас и тогда наверняка погибну. Нет, надо оставаться самим собой. Быть равнодушным ко всему. Впечатления должны лишь скользить по моей мозговой коре, а чему я дам доступ внутрь, это уж мое дело!"

Заключив такой странный договор с самим собой, Зенит проснулся окончательно и, приподнявшись на локте, осмотрелся.

Сумрак казался более прозрачным и светлым, чем в момент приземления капсулы, возможно, это было закрытое помещение. Он предположил так по спокойствию окружающего воздуха, а также потому, что надо же было что-нибудь предположить! Пещера? Праздничный зал? Тюремная камера? Гостиница?

Мелкие огни по своду едва ли служили светильниками: слишком тусклы, нерационально. "А если это решето? — снова прорвалась глупая смятенная мысль. — Обыкновенное решето, которым накрыли до поры до времени козявку, то есть меня? И сказка о Гулливере существует на самом деле здесь, в космосе? Прекратить! — прикрикнул сам на себя. — Гулливер был изрядным плутом и не дал бы застать себя врасплох".

Эта пустяковая мысль вернула ему самообладание. Зенит был молодым и, в общем, тщеславным человеком. Многие его поступки вертелись вокруг стержня самоутверждения. Более зрелый уравновешенный мужчина, — например, командир Янтарь или электронобиолог Снег, — возможно, подходил бы ко всему с иными мерками. Но бывает, что дерзость и неведение выигрывают там, где пасует опыт. Недаром легче всего к новизне привыкают дети: они легко переходят от предмета к предмету, ни на чем не задерживаясь, но словно впитывая их в себя.

Оставив до времени без разгадки слабо светящийся свод, Зенит принялся ощупывать свое ложе. Более всего оно походило на мыльный пузырь, наполненный теплым воздухом. Он надавил пальцем, потом кулаком — пленка оказалась эластичной, упругой, нервущейся. Он приподнялся, опустил ноги, нащупал твердое, поводил подошвой, выпрямился и, сделав шаг, радостно ощутил возвратившуюся бодрость мышц. Ради осторожности он не отдалился более чем на два шага, только протянул руку — и тотчас наткнулся на что-то невидимое, но, как ему показалось, шевелящееся.

С его губ сорвался крик невольного испуга. Одним прыжком Зенит отскочил назад, где было его ложе — единственно знакомое и безопасное местечко под этим тусклым куполом.

Но ложа не было. Оно исчезло.

— Спокойно, — вслух произнес Зенит, чувствуя, как по вискам потек холодный пот. — Пощупаю еще и найду. Просто здесь темно. Шаг вперед, шаг назад. Шаг влево и вправо.

Он производил свои манипуляции уже со сдержанной яростью, пытаясь унять дрожь в коленях.

— Дурацкая система, ни капли света, — бормотал он с вызовом. — Ага. Уже нечто.

Он опустился на корточки и нащупал груду сухих пленок. Они были еще теплыми.

— Похоже, что из моей постели выпустили воздух. Лежание по графику! Не очень гостеприимно.

Пустые пленки под его руками стали вновь пухнуть и наполняться теплым газом, пока не возникло что-то похожее па мягкий пень. Зенит поспешно сел на него. И в ту же секунду вокруг началась световая фантасмагория. В полутьме возникали блики разной яркости. Одни были дрожаще-синими, другие — черно-фиолетовыми, третьи — розовыми.

Сам не зная, почему, Зенит вслух называл цвета. Когда гасло, он кричал:

— Не вижу! — и топал ногами от нетерпения.

Если вспышки не имели к нему никакого отношения, он немногое терял. Но ему хотелось заявить о своем присутствии, и если это игра, то показать смышленость, с ходу включившись в нее. Ничему не удивляться — такую программу он себе задал и не намерен был отступать.

Вспышки остановились на ровном беловатом свете. Он медленно крепчал, освещая все большее пространство вокруг. Но Зенит не успел оглядеться. Нечто — сначала туманное, подобное дневной луне — стало явно материализоваться перед ним. Это был человек или что-то очень на него похожее. Зенит отказывался анализировать. Его захлестнула волна радости. Братья по разуму? Мыслящие существа? К черту! Просто живое, понимающее, с руками и ногами. Самый безысходный ужас, ужас полного одиночества, оставил его. Он вытер мокрые глаза. В его обрадованной улыбке самый придирчивый электронный мозг не мог бы найти ни малейшего намека на коварство.

Их было трое, и они подчинились щедрому жесту землянина, протянувшего к ним обе руки. Всему, что случилось в дальнейшем, он был обязан именно этим первым мгновениям, когда простосердечие разбило их настороженность.

Потом они сидели перед ним на таких же мыльных пеньках с пульсирующей внутри теплой жидкостью, и их голоса то ускользали от его слуха, потому что уходили за пределы частот, воспринимаемых барабанной перепонкой, то звучали ясно, со странными модуляциями, которые он, однако, схватывал и понимал на лету, как по наитию угадывают чужую мысль. Хотя, разумеется, это требовало большого напряжения. Впрочем, им тоже нужно было употребить усилие, чтобы вникнуть в смысл ответной речи…

— Как называешь ты свою, странствующую в космосе, несветящуюся планету? — спросили его.

— Земля, — ответил он с готовностью. — А ваша?

— Орра.

— Орра? — Зенит пытался точно повторить диковинное слово. — Почему Орра?

— А почему Земля? — резонно возразили ему.

Они приглядывались друг к другу с острым чувством интереса и взаимной опасности. Паузы между словами были столь длительны, что сердце Зенита могло бы наверняка лопнуть от напряжения, если б он позволил себе сейчас хоть чуточку пофантазировать. Ведь способность к вымыслу может удесятерить любое чувство. Именно воображение делает нас неистово счастливыми или глубоко несчастными, тогда как реальный повод бывает настолько незначителен, что другой человек ограничится при тех же обстоятельствах легкой досадой или улыбкой.

Но у Зенита великолепно работали внутренние тормоза. Он был полон физиологического оптимизма в каждой своей клеточке: все неведомое вокруг входило в его сознание прежде всего под знаком плюс.

Вскоре он заметил, что большинство вопросов задает один из троих, — и тотчас назвал его про себя Главным.

— Чего вы хотите добиться на Земле? — проговорил тот. — В чем главная работа и главная цель людей?

Зенит перебирал в уме все наиболее эффектное, поражающее воображение. Идеи последнего столетия — плодородие в колбах… энергия недр… связь генетики с магнитным полем… выход в дальний космос… Нет, это повседневные дела! Потрясти может только чудо. А Зениту надо было именно вызвать трепет перед дерзостью человеческого интеллекта. И он сказал, словно бросил игральную кость с самым крупным числом:

— Бессмертие. Мы хотим добиться бессмертия для каждого. — И даже вздохнул от напряжения.

Какие-то обрывки замелькали в его памяти: древо познания добра и зла, философский камень средневековья, яростные поиски ученых двадцатого века "поломок старости" в гене… Да, пожалуй, это была единственная устойчивая мечта человечества. Она не зависела ни от идеологии, ни от степени образованности — все хотели продлить свой век!

Внезапно голос Главного отвлек его от захватывающего круговорота грез.

— Зачем? — спросили его. — Зачем вам бессмертие?

Зенит, не понимая, уставился на них.

И дальше пошло так: ему задавали вопросы, он отвечал. На некоторое время он вновь потерял устойчивость. Казалось, он присутствует на некоем судилище, где он — единственный свидетель Земли. Он не мог говорить неправду. Он готов был умереть за Землю, бестрепетно пойти ради нее на любое испытание, но — великий космос! — что, что он должен был отвечать, чтоб не навредить ей?!

Впрочем, спрашивали о самых простых вещах. Неизвестно только, какие выводы из ответов, они делали.

Велика ли плодовитость земных женщин? С каким минимумом знаний рождается младенец? Когда начинается обучение? Как долго длится активный период? Когда наступает старость? Вызвана смерть индивидуума разумной необходимостью или случайна? Чем объясняется потребность периодического выключения сознания и подвержены этому явлению все люди или такова особенность одного лишь Зенита?

В общем, вопросы казались бесхитростными и детски-прямолинейными. Но, должно быть, именно незамечаемые обычно стороны человеческого бытия чрезвычайно интересовали обитатетелей Орры. Они были серьезны и временами удивлены. Чтоб выиграть время и хоть что-нибудь разведать, Зенит сопровождал ответы наивным вопросом:

— А у вас не так?

Ему не отвечали.

— Вот ваш людской род, — сказал, наконец, Главный. — Он рождается беспомощным, ничто из знаний предыдущего поколения не переходит к следующему, каждая особь должна самостоятельно пройти путь от нуля. Обучение скудно: лишь узкую отрасль может освоить каждый отдельный человек; во всем остальном он остается невеждой до конца дней. Период обучения чрезвычайно длителен; в то время, когда ум наиболее гибок, вы вынуждены питаться лишь чужими крохами. Так называемый активный период биологически таким уже не является, он зажат между затянувшимся повзрослением и ранней старостью. Ваша молодежь эгоистична, а старики алчны и недоброжелательны. Человеческий организм в целом настолько несовершенен, что мышечная ткань периодически требует отключения, так же как и часть мозговых клеток. Неустойчивость вашей психики выражается в сумбуре сновидений. Но и период бодрствования похож на бред — он полон необязательных пустых желаний. Вы готовы слепо следовать любой эмоции: злобе, кровожадности, агрессии. Ваши войны…

— Я не говорил вам о войнах! — прервал запальчиво Зенит.

Главный отвел его протест легким нетерпеливым жестом.

— Откуда вы это знаете? — продолжал настаивать Зенит. — Вы не могли сделать подобного заключения из моих слов. Я даже в мыслях этого не держал!

.— Мы посылали наблюдателей, — неохотно отозвался Главный. — Десятки земных лет подряд.

Зенит хлопнул себя по лбу.

— Так значит, это были ваши летающие тарелки? — вскричал он, осененный догадкой.

Трое орритян с интересом зафиксировали новый для них жест землянина. Главный пробормотал мимоходом:

— Сферические диски? О, они служили отвлекающим маневром. — Ему не хотелось задерживаться на пояснениях. — Итак, ваша цель — добиться бессмертия? Вы хотите длить и длить годы увядания, превратить свою планету в планету старцев?

— Конечно, нет! — Зенит даже засмеялся от возбуждения. Орритяне внезапно представились ему скопищем младенцев, на которых можно поглядывать свысока. — Бессмертие будет даровано людям в самом цветущем возрасте. По-земному это между тридцатью и сорока пятью годами. Когда человек уже все знает и еще все может.

Его явственно обдало током иронии.

— Возраст ложно направленной энергии, безумного честолюбия, неудовлетворенности и разочарований, которые постоянно обуревают человеческую душу, — именно этот возраст вы хотите сделать единственным на планете?! Ибо тогда-то и становится очевидным, что юношеские мечты неисполнимы, а зрелая трезвость еще не овладела разумом. Но ведь этот возраст хорош только тем, что скоро проходит!

Они долго молчали. Если только то, что Зенит считал молчанием, действительно было им! Орритяне могли в это время напряженно общаться между собой, а он ничего не слышал.

— Как вы узнали, где я опустился? — спросил Зенит. — Вы так быстро нашли меня. И почему вы пропустили капсулу?

— Это очень просто, — рассеянно пробормотал Главный. — Ракета пробила купол нашей атмосферы, в течение земного часа оставалась рваная дыра в открытый космос. В нее и проскочила капсула. Но когда уменьшилась электрическая плотность, мы блокировали чужеродное тело.

— Приборы не обнаружили никакой ионосферы на этом расстоянии, — оказал Зенит.

Ему показалось, что утерянное равновесие можно вернуть, если перевести разговор на технику: инженер всегда поймет инженера.

— В ракете слабые приборы. Да и какие это приборы! Стекло, железо…

— А у вас другие? — Зенит был уязвлен. — Интересно было бы взглянуть.

Орритяне покачали головами — или сделали какое-то другое движение, близкое по смыслу, отметая никчемную просьбу. Но Зенит настаивал, больно переживая их высокомерие.

— Я ваш пленник, чего вам бояться? Покажите мне ваши установки. Люди кажутся вам несовершенными, но у них есть одно качество: они хотят знать как можно больше. К тому же у нас на Земле в старину существовал обычай: осужденному перед казнью разрешали высказать последнее желание. И желание это выполнялось.

Про себя Зенит восхищался собственным мужеством: жажда познания до последнего удара пульса. Идеал космолетчика.

Но Главный нахмурился (Зенит воспринял его внутреннее движение именно так).

— Ты не осужден. Орра не лишила безвинно жизни еще ни одно существо.

— Тогда как же вы думаете поступить со мной? — И снова мысленно похвалил себя: так, без громких фраз, он дал понять, что его не удастся ни к чему принудить.

— Зачем же принуждать, — возразил Главный. — Возможно, ты поймешь сам…

— Что? — перебил Зенит. — Что я должен понять? Вы нас ненавидите? Боитесь? Почему?

* * *

— Но почему вы нас боитесь? — в нетерпении повторял Зенит. — Разве мы чем-нибудь выразили свою враждебность к другим живым существам? ("А вдруг они знают нашу историю? — подумал он, похолодев. — Китобойные флотилии, облавы на слонов, убийства дельфинов… Но нет, если они так проницательны, то должны понять, что дело не в злой воле человечества. Каждый раз люди подпадали под власть заблуждения. Это совсем не то, что творить ведая".) Так почему вы нас боитесь? — повторил он уже менее уверенно.

Те пожали плечами. Это был другой жест, но Зенит расшифровал его именно так.

— Мы боимся не вас. Не вашей техники и не вашего интеллекта. Мы просто не хотим вас. Галактика состоит из множества проявлений жизни. Но все они — как несообщающиеся сосуды. Мы живем на своем острове во Вселенной, вы — на своем. И так должно оставаться.

— Почему же?!

— Потому что есть инстинкты, которые нельзя переступить. Нас охватывает отвращение, когда мы наблюдаем вашу планету— копошащееся обилие живых существ. Людей так много, они наступают друг на друга… Это и породило в вас клубок противоречий: способность убивать и сострадание к жертве. Законом вашей натуры стали изменчивость и нелогичность.

— Кроме людей на Земле есть еще звери, — сказал Зенит с мстительным чувством. — Они тоже дышат, убивают и едят. А в воздухе летают птицы, некоторые из них хищные. В почве гнездятся насекомые. Каждый наш вдох и выдох извергает или поглощает миллионы бактерий. Земля населена гораздо плотнее, чем вы думаете.

Его слушали с возрастающим ужасом. Он вглядывался в полутьме в их голубоватые лица и вдруг лукаво усмехнулся.

— И все-таки вы похожи на меня, как братья. О, голубые мои братья!

— Что значит — голубые? — пробормотал кто-то, видимо, не вдумываясь в свой вопрос, но поглощенный всем услышанным.

— Такими я вас вижу, — небрежно отозвался Зенит. — Братья, не признающие нашего родства, — продолжал он, — а между тем вся разница между нами в том, что мы богаты, а вы бедны. У нас есть собственная горячая звезда и много света, а вы питаетесь крохами далеких излучений. Земля развивалась яростно, щедро, а Орра сжалась в своих потемках. Скажите, много ли на Орре видов живых существ и растений?

— Их нет, — отозвался тотчас один из орритян. Поспешный ответ вызвал неодобрение Главного, как чутко уловил Зенит. — Мы существуем одни. И так было от начала времен. Мы прошли всю эволюцию сами, ступень за ступенью. Мы да светящиеся насекомые, лишенные разума, но необходимые для обмена веществ в Благословенном Болоте, которое нас кормит, ибо у нас никогда не было другого источника пищи и кислорода.

— Вот видите! — торжествуя, подхватил Зенит. — Вам нужно было лишь выжить, а мы могли выбирать.

— Вы богаты, — с четкими граммофонными интонациями прервал его Главный, — но не тем, о чем ты сейчас говоришь. Не безумной, слепой растратой сил. Вы богаты своим магнитным полем: ваша планета, которую ты именуешь Землей, хотя у нас есть для нее иное название, изначально защищена от разъедающего вакуума космоса, от смертоносных звездных частиц. А знаешь ли ты, что, пока земные организмы могли предаваться беспорядочному размножению и знали лишь одну заботу — насытиться, Орра была оголена перед космосом? Поэтому на ней мог развиться единственный вид живых существ, и уже в стадии бактерии их первой заботой было создание вокруг каждого новорожденного собственного защитного поля. До того как появились органы зрения и слуха, наши прасущества обладали магнитными оболочками. Это была жизнь гигантов или богов, ибо каждый заключал в себе собственную вселенную. Первые шаги разума на Орре были направлены на то, чтоб объединить разрозненные существа, защищать себя и планету сообща. Мы создали два пола, свели их в пары, а опыт старшего поколения полностью передавали только что рожденным…

— Но как же, — пробормотал потрясенный Зенит, — как это можно сделать?.. Ведь такова работа самой природы!

— И все-таки не она, а мы создали Орре искусственный магнитный пояс, — гордо отозвался Главный. — Мы сделали это многие тысячелетия назад, и с тех пор неутомимо поддерживаем собственный свод небес.

— Люди могли бы помочь вам, — горячо сказал землянин. — Почему не бороться с космосом вместе? Поверьте, что прав я, а не вы. Все во Вселенной сближается. Разве законы притяжения не держат вас и нас на одной веревочке? Что вы можете мне возразить?

— Только то, — холодно ответил Главный, — что люди — ненадежные союзники. Вы живете в кругу иллюзий, и эти иллюзии заменяют вам реальность. Вы воображаете мосты через вечность там, где их нет. Мы уже подивились вашей слепоте: добившись бессмертия, вы были бы вынуждены вскоре искать обратный ход, то есть думать, как уничтожить это бессмертие. Потому что оно обременительно, бесцельно и для человека, и для планеты. Но оставим столь обширные масштабы. Что самым ценным, привлекательным кажется тебе в твоем собственном существовании? Ответь нам, пришелец.

— Риск, любовь и справедливость, — не раздумывая, сказал Зенит, — то, что нельзя подделать.

— Подделать можно все, — наставительно возразил Главный. — Иллюзии фальшивы. А те, что ты назвал, — простейшие из иллюзий.

— Может быть, вы мне это докажете? Впрочем, как? Ведь на Орре не знают чувств.

— Ты прав. К счастью, мы берем во внимание лишь то, что есть на самом деле. Но нам ничего не стоит зеркально отразить и твое видение.

— Отразить — не значит пережить. Я разгадаю жалкий обман в ту же минуту.

И тут он впервые увидел, как они смеются. Их сотрясал хохот.

Они стали совсем похожи на людей.

— Вы не обманете меня! — закричал он в бешенстве. — Я готов спорить, что разгадаю любую уловку. Все равно мы одинаковы — слышите? Одинаковы — вы и я!

Они внезапно перестали смеяться. Зенит почувствовал — или догадался? — как токи взаимопонимания пронизали стоящих перед ним, словно они что-то обдумывали и на что-то решались.

— Хорошо, — медленно сказал, наконец, Главный (кстати, почему Зенит решил, что он главный? Главных не было. Перед ним стояло трое равных). — Мы тоже готовы пойти на риск. Ты прорвался на Орру случайно; мы должны были задержать капсулу, но дальше нам оставалось уже только убить тебя, а ведь мы еще никогда не убивали себе подобных! Мы не желаем землянам зла, нам надо лишь, чтобы ты вернулся на свою ракету и молчал обо всем, что увидел. Мы хотим остаться тайной для Земли. Но едва ли можно заставить тебя насильно выполнить наше требование. Ты смел. К тому же, едва ты покинешь Орру, ничто уже не будет угрожать тебе и ты сможешь обмануть нас, ведь так? Остается одно: ты должен сделать это добровольно. Если ты дашь слово, ты сдержишь его?

— Если дам, то сдержу, — осторожно произнес Зенит, лихорадочно обдумывая, какую западню они ему сейчас расставят? Мирные беседы кончились, начиналось нечто огромное, от чего зависит ближайшее будущее двух миров. — Так что же вы предлагаете?

— Мы докажем тебе, что мы совсем другие, отличные от вас. То, что тебе будет представляться правдой, окажется имитацией, но ты этого не заметишь. Не разгадаешь до последнего мгновения. У тебя не возникнет даже тени подозрения. Ты будешь уверен, что опираешься на камень, — а под тобой пустота. Ты согласен?

Зенит беспомощно моргнул. Он уже опирался на пустоту! Полумрак, пронизанный фиолетовыми и багровыми отблесками, вдруг представился ему кошмарным сновидением. И эти гибкие, подобно голубым водорослям, колеблемые фигуры, которые из-за странных оптических искажений здешней атмосферы временами совсем исчезали из поля его зрения; их голоса, которые слышались то близко, то переходили на другой диапазон, к которому он глух, — все вдруг заново смутило и обескуражило его.

Но он постарался (в который уже раз!) взять себя в руки.

— Согласен. Игра так игра. Чем вы меня будете искушать?

Они зашевелились с заметным облегчением.

— Ты сказал, что более всего ценишь риск, любовь и справедливость? Мы докажем абсурдность любого из этих понятий. Можешь выбирать сам.

— Любовь, — быстро сказал Зенит.

Он вспомнил земных девушек: они тоже хитрили, завлекая его притворством, но в конце концов неизменно попадались в собственную ловушку.

Любовь нельзя подделать, она простодушна, как пятилетний ребенок. В некий волшебный миг что-то меняется в человеческом сердце — и возникает любовь.

— Хорошо, — сказал Главный. — Ты выбрал. Мы позовем девушку Орры.

Неизвестно, как они это сделали, но полусвет сгустился овальным пятном, и, будто из воздуха, возникла новая голубая тень. Она приближалась. Зенит сразу понял, что это женщина, было в ней что-то, отличавшее ее от других орритян. Она двигалась мягко, волосы ее были длинны. Ах, как ему захотелось яркого солнечного света, чтоб разглядеть ту, которая должна его обмануть. Значит, в космосе все-таки были женщины!

Орритянская дева остановилась поодаль, не приближаясь.

— Человек Земли, — торжественно начал Главный. — Мы заключаем между тобой и нами договор. Вот женщина, которую ты можешь назвать любым земным именем. Ее подлинного имени тебе знать не надо. Да у нее и нет еще взрослого имени, она только вступила в жизнь. Болото, на которое ты опустился, — ее земля. У нее нет пары, а сын ее матери недавно погиб. Поэтому она сможет прокормить тебя все то время, пока будет длиться договор. Шестьдесят раз по земному счету ты увидишь ту дальнюю звезду. Запомни ее — это твой маятник. А затем ты покинешь нас.

— Но как же вы надеетесь, что я поверю этой девушке, если заранее знаю, что она солжет?

— А разве вся твоя жизнь до этого не была прикрытой ложью? — вопросом на вопрос возразил Главный. — Она солжет тебе в такой же мере, как и ты ей. Но не будем больше об этом. У нас в запасе мало времени: только пока то созвездие не опустится к горизонту. Мы все голодны, да и хотелось еще расспросить тебя о твоем полете; теперь между нами все ясно, нам не к чему враждовать. Так как ты будешь называть девушку Орры?

— Бирбала, — наобум сказал Зенит.

Сочетание звуков показалось ему комически-нелепым, под стать той буффонаде, которая совершалась вокруг него.

— Бирбала, ты нас накормишь? — мягко спросил Главный в пространство.

И она тотчас возникла перед ним, словно невидимо перескочила отделявшее их пространство. Мужчины двинулись за нею.

Нельзя сказать, что это была пещера. Но как иначе назвать жилище, высеченное в скале? Они спускались по пологому склону. Никакого намека на лестницу. Зенит тронул рукой стену галереи— она была сыра и тверда, но не клочковата, как дикий камень. Наконец они очутились в круглом зале, будто вступили во внутренность прозрачного пузыря; над головой светились звезды, но смутно, расплываясь, перепархивая с места на место, как светляки. Зенит устал, ноги плохо держали его, голова гудела.

Бирбала подавала на вытянутых ладонях, как на подносах, ровные квадратики мха. Они их ели. Да, это единственный вид растительности на Орре! Мох был богат белком и углеводами, но рос медленно в скудном свете звезд — столетия по земному времени, — поэтому участки были поделены между обитателями планеты, и само число орритян никогда не уменьшалось и не увеличивалось…

Настал миг, когда Главный и его спутники удалились.

— Живи. Радуйся. Исследуй, — проговорили они уже гораздо приветливее, чем раньше.

Стоило им исчезнуть, как странные превращения произошли с прозрачным пузырем. Только что это был круглый зал, и вдруг то ли сжались стены, снизился потолок, то ли изменилось освещение, но если б можно было проникнуть человеку в чашечку цветка, то Зенит как раз и находился в чем-то подобном.

Они остались вдвоем. Под пристальным взглядом Бирбала потупилась и отошла в сторону, но как-то странно — отделяясь от пола, словно парила по воздуху.

— Как ты двигаешься? — спросил он, невольно смущаясь. — Ну вот сейчас, по вертикали.

Она остановилась.

— Не знаю. Это так просто. Я вижу силовые потоки, настраиваюсь на ту же самую частоту и поднимаюсь.

В первые минуты ее голос был еще лишен индивидуальности. Она отвечала быстро, охотно, но безлико.

— Как по лестнице? — спросил Зенит.

— Как по упругой волне.

— Но ведь такая настройка требует времени и, наверное, чрезвычайно сложна?

Она слегка покачала головой.

— Разве ты замечаешь, как сужаются кровеносные сосуды? Большую часть жизненных движений и вы и мы производим бессознательно. Но если тебе неприятно, я могу ходить горизонтально. Я попробую.

Она с наивной осторожностью прошлась взад и вперед, словно по одной досочке. И обратила к нему вопросительно свои бирюзовые глаза, составленные из мелких хрусталиков, как ягода малина с голубыми косточками — ее узкое неземное лицо поразило его! Ведь красота — это совсем не подобие нам. Красота — соразмерность частей. И еще — отблеск внутреннего света, степень одухотворенности, которая превышает нашу собственную.

— Ты прелесть, Бирбала! — воскликнул он. — Ты самая милая девушка, какая только может существовать в галактике! Но как ты могла, — страдая проговорил он, — как ты согласилась на эту подлую комедию? На какую-то шутовскую поддельную любовь… Не ты же ее придумала?

— Именно я! — Бирбала смотрела на него открытым сияющим взглядом. — А как было сделать иначе, чтобы ты остался со мной?

— Тебя ведь не было, когда мы говорили.

— Нет. Я была совсем близко. Ты просто не замечал.

— Ты увидела меня тогда в первый раз?

— Да нет же! Я нашла тебя.

— Разве это была ты? Ты тащила меня через болото?!

Она чуть склонила голову. Этот земной жест показался ему чрезвычайно трогательным.

— Это все неправда! — вскричал он, опомнившись. — Меня предупредили, что каждое твое слово окажется ложью. Да и можно ли полюбить человека, которого ты видела всего полчаса!

— Полчаса? — Она мысленно что-то посчитала. — Я живу на свете по-земному двадцать оборотов планеты. И десять оборотов хотела встретить такого, как ты. А ты говоришь полчаса!..

* * *

Как назвать жизнь, которая началась с той минуты для Зенита? Она не имела ни прошлого, ни будущего, как сновидение, но подобно сновидению наполнялась до предела сама собою. Бирбала не понимала, что такое красота; как дикарь или ребенок, она просто жила в окружающем.

— Какой я тебе кажусь? — спрашивала она с любопытством.

— Ты голубая. Твоя кожа как тень на льду. Иногда мне чудится, что твои руки подобны синему стеклу — так они прозрачны! Хорошо, что на Орре не бывает яркого света, значит, я не потеряю тебя насовсем, ты не исчезнешь.

— Как странно. — Она слегка наклоняла голову. Ее фосфорические волосы на миг скрывали лицо, и он видел лишь легкую одуванчиковую завесу. — Никак не могу привыкнуть к мысли, что мир можно видеть иначе. Я же совсем не такая. Но, должно быть, и такая, если ты видишь меня так.

Она дотронулась до его щеки, провела пальцем по твердому подбородку.

— Мы так похожи и такие разные.

— Разве это страшно? Когда нас двое, то весь мир вокруг теряет значение. Человечество — это ты и я, галактика — ты и я. И самый крошечный фотон света — ты и я. Пока мы рядом, нам нечего бояться.

Бирбала встала и, сжав голубоватые руки, отошла прочь.

— Бирбала! — крикнул он в пустоту. — Где ты? Я тебя не вижу.

Она появлялась вновь, но как бы уже с другим лицом. Он смотрел на нее и ощущал внутреннее стеснение, непонятную отчужденность, которая длилась не больше мига. Словно отозвавшись на его немой призыв, тембр голоса Бирбалы изменялся. Зенит узнавал с облегчением те знакомые интонации, которые сводили его с ума. Она любила его, в этом не могло быть сомнения! Каждый звук ее голоса пел и трепетал, в нем чувствовалось биение сердца. Плохие мысли уходили, как тень.

— О, моя милая, — покаянно шептал он. — Я готов снова избороздить Вселенную, лишь бы только найти тебя. Мне было бы не страшно ходить по звездам босиком, как по угольям.

— Ты безрассуден, — отвечала она. — Ты родился так близко от звезды, что она влила в тебя свое плазменное свечение. Расскажи мне, как вы чувствуете ее луч на своей коже?

Тогда он обнимал ее и тесно прижимал к груди. Его горячее дыхание, будто струя пара, било в голубоватое тело.

— Солнце еще горячее, — бормотал он. — От него расцветает мир. Оно как любовь. Я люблю тебя!

— Я люблю тебя, — отвечала она.

И это волшебное эхо звучало в нем подобно праздничному колоколу так долго, пока не затихал порыв страсти.

— Тебе никогда не бывает грустно, Бирбала? — спрашивал он.

— Грустно? Отчего?

— Оттого, что мы не можем жить вечно, что время необратимо даже в вашем монотонном мире. Что ты и я состаримся и наша любовь угаснет.

— У нас не старятся, — тихо сказала она. — Мы просто умираем. Это так хорошо!

— Хорошо?!

— Да. Ведь устав, ты засыпаешь? Ты всегда так спокойно засыпаешь. Мы тоже засыпаем, только это случается один раз.

— Но я знаю, что следующим утром проснусь!

Она пожала плечами.

— На Орре нет утра. Здесь ничего не следует друг за другом, но все существует в единстве. Я не могу найти, потерять и найти вновь. То, что уходит, уже не возвращается. Но ведь и ничего не уходит!

— И ты знаешь, когда ты умрешь? — испуганно спросил он.

— Конечно. Когда мои сын и дочь станут взрослыми настолько, чтобы самим иметь детей.

— У тебя есть сын и дочь?!

— Нет. Но когда они родятся у меня.

— Когда родятся наши сын и дочь… А если будут оба мальчика?..

Она улыбнулась снисходительно.

— Так не случается. Ты снова забыл, что мы живем на Орре, не на Земле.

— Вы знаете все заранее, как боги!

— Мы знаем заранее, — печально подтвердила она.

Однажды, потрясенный, он воскликнул:

— Ты не дышишь?

В самом деле, грудь ее не вздымалась, как у всякой земной женщины, от волнения. А ведь вечный ритм человеческого дыхания подобен шелесту трав и движению волн… Он роднит, он умиротворяет.

— Ты не дышишь, — горестно повторял он, невольно отводя глаза. Нечто похожее на отвращение ко всему, отличному от земного естества, шевельнулось в его душе.

Но Бирбала слегка коснулась его пальцев, будто обволокла волной своего обаяния.

— Конечно, дышу, — отозвалась она так беззаботно, что он с надеждой вскинул взгляд. — Я дышу кожей. Ты тоже дышишь кожей, но у землян это вспомогательный тип дыхания, а у нас основной, вот и все.

"Вот и все, — с облегчением повторил про себя Зенит, чувствуя, как вновь в его груди воскресает доверие. — Она такая же, как я. Как хорошо!"

— Я такая же, как ты, — сказала Бирбала, не разжимая губ и не произнося ни звука.

— Знаешь, — сказал он виновато, — мне было бы удобнее, приятнее даже, если б ты говорила всегда вслух.

Она неприметно вздохнула. То есть не так вздохнула, как земные женщины носом и грудью — ведь она в самом деле не дышала в нашем понимании этого слова, — но какое-то внутреннее движение тронуло ее черты.

— Я рада сделать тебе приятное, — медленно сказала она.

Как всегда, поначалу голос ее звучал принужденно, резковато, но к концу фразы стал мягким и теплым, будто зажженная восковая свечка, глубоко трогая и умиляя Зенита.

— Вот теперь ты такая, какой я хотел бы видеть тебя всегда!

— Я такая, какой ты хочешь меня видеть.

Облако еще не совсем покинуло ее, но простодушный поцелуй Зенита разгладил тень.

* * *

Прошло, наверное, очень много времени, пока Зенит однажды не увидел первый земной сон. Ему привиделся лес, который после снегопада стал черно-белым. На плоских еловых подносах лежали снежные пряники — их только что слепили в узорных формочках и выложили по ветвям. Сизые тени тянулись от стволов. Молодой снег излучал такую радость, что Зенит дышал и не мог надышаться.

Он проснулся с улыбкой, которая, однако, погасла, как луч, потому что из одного сна он вернулся в другой: яви не было. Плотный сумрак царил над Оррой. Ничто не изменялось здесь, разве что пузырчатые ложа опадали, как пустые меха, едва их покинешь. Бирбалы тоже не было. Он никогда не знал, куда она исчезает. Может быть, она всегда невидимо находилась поблизости. А может, у нее шла своя особая жизнь? Ведь орритяне должны были много работать, чтобы, подобно атлантам, поддерживать свой магнитный свод небес. Зенит ничего не знал об этом.

Он просто в раздражении водил глазами по сторонам, лениво размышляя о том, что встреча взглядами очень важна во время разговора. Глаза как бы подают сигнал к остановке или смене тона. Но он редко видел Бирбалу отчетливо. Чаще едва различал смутную голубоватую тень, и тогда разговор принимал односторонний, спотыкающийся характер. То бессловесное подсознательное общение, которое постоянно происходит между любящими на Земле, здесь обескураживало Зенита. Он чувствовал свою обнаженность, Бирбала видела его всего целиком, до извилин мозга, а он ловил руками пустоту…

Понемногу он стал понимать, что полный контакт с Бирбалой невозможен хотя бы потому, что мышление орритян подчиняется иной логике. Наша логика основана на показаниях пяти чувств. Земляне привыкли к определенной последовательности: сначала увидеть, потом осмыслить и действовать.

Чувства обитателей Орры вели к совсем другой постепенности, хотя она, безусловно, существовала. Но для землянина все их действия выглядели чудом. Зенит не мог никак освоиться, например, с тем, что на Орре не существовало счета: то есть единица не прибавлялась к единице. Группировка величин сводилась к каким-то таинственным для него манипуляциям, скорее похожим на извлечение корня и возведение в степень. Сложно? И да, и нет. У него не было к этому ключа, вот и все. Бирбала тоже не умела объяснить ему этого.

Иногда ему казалось, что его специально оставили на попечении молоденькой девушки, изолировав от остальных орритян, потому что он одним своим присутствием мог заронить в них нежелательные надежды… Что, если здесь кипела борьба и хитроумная ловушка Главного заключалась лишь в том, чтобы принудить его самого к бездействию?

И уже раз подумав об этом, он не мог остановиться. В его душу закралось сомнение: так ли он поступил с самого начала, как подобает землянину? Ему все чаще представлялась теперь ракета, их великолепный корабль, который до сих пор безнадежно кружил над Оррой, подобно птице, потерявшей птенца. Он знал, что ни командир Янтарь, ни радиолокационный инженер Июнь, ни биоэлектроник Снег не захотят вернуться на Землю без него. Наверное, они уже не раз пробовали повторить прыжок Зенита, но их капсулы, как мячики, отскакивали обратно — и они не могли понять, куда же делся тогда Зенит?

А он выбрался между тем по знакомым переходам из-под тусклого пузыря, и синяя мгла над болотом, осененная звездами, как когда-то давным-давно, туго запеленала его.

Невидимая Орра была велика, больше Земли. И все-таки он дождался, задрав голову, когда по небосклону в очередном витке проползла золотая пчела… Товарищи ждали его. Какое счастье!

Внезапно дыхание стеснилось: он вспомнил Бирбалу. "Я остаюсь с ней, ребята. Я не вернусь". Он следил за уходящим кораблем так, словно и в самом деле, услышав это, его покидают навеки…

— Ты вернешься, — сказала Бирбала. — Срок окончился. Ты вернешься.

— Какой срок? — Зенит обернулся с убитым видом. — Это ты, Бирбала?

И поскольку она была последнее, что у него оставалось, спрятал лицо на ее голубоватом плече. Но она освободилась от объятий. Она отодвинулась от него и стала еще больше похожа на льдинку, готовую вот-вот растаять.

— Разве ты не смотрел на свой маятник, — спросила она четким граммофонным голосом, — на ту зеленую звезду? И не считал по-земному шестьдесят оборотов Орры? Срок исполнился. Договор окончен.

— Что ты говоришь?.. — с удивлением вскричал он. — О чем ты, Бирбала?

— Меня зовут Оан. Это значит: Исполнившая. Я исполнила. Прощай.

Она стала отделяться от почвы, будто перышко, подхваченное током воздуха. Но он одним прыжком догнал ее и схватил за руку.

— Постой. Это ужасно. Я ничего не понимаю. Я обидел тебя? Ты меня разлюбила? Я был груб?

— Нет. О, нет!

И все-таки что-то дрогнуло в ее ледяных чертах. Не делая уже попыток покинуть его, она так и застыла, слегка приподнявшись над землей.

— Неужели ты все забыл? — В ее голосе опять появились человеческие интонации упрека и сомнения. — Когда ты спустился на Орру, мы заключили между тобой и нами договор…

— Замолчи! — с силой воскликнул он. — Я знаю только, что ты меня любила. И что я люблю тебя.

Она покачала головой, как научилась этому от него.

— Я не любила тебя.

— Никогда? Ни одной минуты?! — Он начал раскачиваться, как от сильной боли. — Скажи, что это неправда, Бирбала… Оан… скажи мне!

Она молчала. Он затих, опустился на пепельно-серую-землю и, тупо глядя перед собой, пальцами перебирал жесткие вздутия мха. Он не смотрел в ее сторону, но она не уходила и стояла рядом, словно в нерешительности.

— Но ведь и ты не любил меня, — сказала она с усилием. Он резко вскинул голову. Странно, как отчетливо видит он теперь ее лицо! Бирюзовые глаза, составленные из многих долек, и узкий овал, похожий на серп месяца, излучающего внутреннее свечение.

— Ты тоже ведь не любил, — повторила она почти с прежней мягкостью.

Его затрясло от негодования.

— Ты выросла в лживом мире. Я прощаю тебя, — сказал он наконец. — Орра наделила вас нищими душами. И не тебе судить о человеческом сердце.

— Я тоже прощаю тебя, — сказала Оан. — Вы, люди, страдаете счастливой неспособностью понять других. Разве ты искал во мне что-нибудь иное, чем лишь слепок земной женщины? Тебя охватывала неприязнь, когда я на мгновение становилась сама собой.

— И ты притворялась!

— Потому, что именно этого ты и хотел. Вспомни, тебя раздражал мой подлинный вид, мои движения… Ты выведывал как можно хитрее подробности о наших машинах, о способе хранить и собирать информацию… Почему ты никогда не спросил меня обо мне самой? Чего я хотела, о чем могла мечтать? Чего хотим мы все на Орре? Ты относился к нам или как к идолам, пока не мог нас понять, или как к зверюшкам, если вдруг чувствовал в чем-то свое превосходство.

— Значит, ты никогда, никогда не любила меня?.. — горестно пробормотал он.

— Я могла тебя полюбить. Однажды.

Он вскинул голову с надеждой.

— Когда это было?

— Когда я несла тебя через болото и впервые услышала твой голос… Это мы, молодые, потребовали, чтоб тебя не выкинули обратно в космос. Старшие убеждали нас, будто между островами Вселенной нельзя перебросить мостов. Но мы не хотели этому верить: ты казался так похож на нас! Когда ты впервые улыбнулся и протянул мне руку, я чуть не заплакала от радости. Я сама не знала до этого, что умею смеяться или плакать. Ведь Орра — суровая планета. Нам очень трудно выжить, Зенит, и мы одиноки.

Он слушал ее со сжавшимся горлом и не понимал, что с ним творится. Если раньше он был уверен, что любит Бирбалу, потому что никто никогда не вызывал в нем подобного ощущения полноты счастья, то теперь, переполненный болью и раскаянием, он любил новую Оан намного сильней. Жадно и смиренно смотрел он на ее прекрасное лицо, в котором уже ничего не осталось от земной женщины. В эти последние минуты — потому что он знал, что они последние! — Зенит стремился запоздало проникнуть сквозь ее телесную оболочку, чтоб, если не понять, хотя бы ощутить: чей же образ суждено ему отныне лелеять в памяти?

И еще со стыдом он понял, что не выполнил высокой миссии человека. То простое испытание, которое назначили ему на Орре, — любовь, — оказалось вовсе не таким уж простым. Слепота, эгоизм, черствость — вот что он явил от лица человечества существам запредельного мира. Что же оставалось ему теперь, как не удалиться в молчании, похоронив позор на дне души? Нет, не он стал звездным Колумбом. Жди, Орра, других. Не ему суждено протянуть руку дружбы между двумя галактическими народами. Его тщеславные надежды умерли так тихо, что он не услышал даже их прощального вздоха.

Он стоял перед Оан посрамленный и страдающий.

— Ты уйдешь, — сказала она в ответ на его мысли. — Уйдешь так же, как и пришел: словно вспышка далекой звезды.

— Нет! — закричал он. — Я бездарен, глуп, я тупица! Последний дурак на Земле оказался бы, наверное, более к месту здесь, чем я. Но верь одному: я тебя люблю! Я бесконечно люблю тебя, Оан. Не прогоняй меня так. Оставь хотя бы надежду. Если я не буду верить, что когда-нибудь мы увидимся снова, мне незачем жить.

Он молил ее и плакал, и, должно быть, она плакала тоже, потому что лица их были прижаты друг к другу, а по щекам текли то горячие, то холодные струйки.

Наконец она отстранилась, хотя и не отняла своих рук.

— Ты слыхал, наверно, что раньше, когда над вашей планетой кружили сферические диски, там, где они опускались ненадолго, оставались вещественные следы?

Зенит с трудом собрался с мыслями.

— Да, — припомнил он. — Клубки спутанных нитей? Их еще называли "волосами ангелов". Но они так быстро исчезали, словно испарялись или таяли на солнце.

— Когда я смогу… Если мне удастся… — медленно сказала Оан. — Вдруг Орра захочет еще раз бросить взгляд сквозь междузвездные глубины на человечество? Тогда я пошлю тебе с ними весть.

— Но как я пойму ее? Множество ученых бились в лабораториях над остатками этих нитей, но так ничего и не разгадали.

Оан жестом отвела возражения.

— Достаточно будет взять в руки пучок — и дальше все случится само собой: ведь эта весть будет для тебя одного, никто другой не поймет ее.

— И я снова услышу твой голос?!

— У меня нет голоса. Но ты узнаешь то, что мне нужно будет передать.

Они медленно шли к болоту, где стояла его капсула.

— Знаешь, — сказал он, чтоб оттянуть еще на миг прощание. — Когда я был совсем маленьким, отец мне однажды сказал, что в каждом году для человека созревает одно райское яблоко, его главная радость. Все дело в том, чтоб увидеть это единственное яблоко между многими другими и сорвать его.

— Наверное, земные плоды похожи на звезды, — задумчиво сказала Оан, глядя вверх. — А на что похожи деревья?

* * *

Прошло не более десяти лет, и над Землей снова стали появляться странные сферические тела. Иногда они застывали неподвижно над каким-нибудь большим городом, словно внимательно всматриваясь в него, и тогда на площадях собирались огромные толпы, которые смотрели и перешептывались, потому что в двадцать пятом веке люди по-прежнему жаждали чудес.

Но иногда диск пролетал почти невидимо и опускался где-нибудь на лесном пустыре или на острове, далеко от жилья. Случалось, что чабаны находили в горах прилипшие к камням пучки "волос ангела". Уже через несколько часов радио и телевидение оповещали мир об очередной диковинке.

И тогда рано поседевший, давно живущий в уединении человек, как бы далеко он ни находился, мчался на самых быстроходных ракетопланах и электромобилях к пустынному месту, задыхаясь, взбирался по осыпям, брал в дрожащие руки остатки спутанного клубка, в отчаянии глядя, как тонкие волокна исчезают на его ладонях…

— Это еще не моя весть, — непонятно говорил он окружающим. И, спотыкаясь, уходил прочь.