Он ясно сознавал, что, как ни трудно было сделать это, ему необходимо сохранять хладнокровие. Его рука крепко сжимала пистолет, в ушах гремели безжалостные автоматные очереди, в голове роились всевозможные планы. Нельзя сидеть сложа руки, ожидая неизвестно чего. Он обязан действовать решительно и энергично. Время не ждет!

Государственный департамент… Сотрудники этого учреждения, с которыми он общался в последние месяцы в отдаленном засекреченном медицинском комплексе в Вирджинии, словно одержимые, настойчиво и безжалостно допрашивали его, предъявляли ему десятки фотографий, пока Мо Панов не приказал им остановиться. Уэбб старался выяснить и записать их имена, предполагая, что однажды это пригодится ему. Объяснением такой предусмотрительности, могло быть только подсознательное недоверие к этим людям: ведь это они или их сослуживцы пытались убить его лишь за несколько месяцев до того. Их имен он никогда не спрашивал, сами же они просили его звать их просто Гарри, Биллом или Сэмом, считая, по-видимому, что знание их подлинных имен лишь усилит его настороженность. Однако ему удавалось время от времени заглянуть спокойненько в их пропуска. По окончании встречи он записывал их имена на клочках бумаги, которые тут же запихивал в ящик бюро, где хранились его личные вещи. Когда к нему приходила Мари, — а это бывало каждый день, — он, отдавая ей свои заметки, просил спрятать их дома — и понадежнее.

Мари призналась как-то ему, что хотя и выполняет его поручения, все же считает подобную его предосторожность излишней, ненужной перестраховкой. Но чуть позже ее мнение изменилось.

Однажды утром, спустя несколько минут после напряженной, утомительной беседы с теми людьми из Вашингтона, Дэвид попросил ее немедленно отправиться на машине из медицинского комплекса в банк, где у них был личный сейф, зажать волос в щели у нижнего края дверцы ячейки, потом запереть ее, выйти на улицу, а через два часа возвратиться и посмотреть, на месте ли еще контрольная метка.

Когда Мари вернулась в банк, волоса на прежнем месте не оказалось: он валялся, как она обнаружила тут же, на кафельном полу подвального хранилища. Поскольку волос был крепко зажат дверцей, он мог выпасть только если сейф открывали.

— Как ты смог предугадать такое? — удивленно спросила Мари при их очередной встрече.

— Один из моих внешне столь благожелательных собеседников вошел как-то в раж и попытался нажать на меня. Воспользовавшись тем, что Мо на пару минут отлучился, он предъявил мне по сути дела обвинение в мошенничестве и утаивании фактов. Зная, что ты должна скоро прийти, я не стал отпираться. Тем более что мне хотелось посмотреть, сколь далеко могут они зайти в своей низости.

Для этой публики никогда не было ничего святого, то же самое и теперь. Все повторялось, словно шло по второму кругу. Телохранителей убрали, а к его опасениям в связи с этим отнеслись снисходительно, как если бы то были причуды чрезмерно уж мнительного человека, — в общем, выходило так, будто стражей приставили к нему по его собственной просьбе, а не по настоянию некоего Эдварда Мак-Эллистера. Потом, спустя несколько часов, увезли в неизвестном направлении Мари — в соответствии со сценарием, разработанным излишне тонко, учитывая душевное, беспомощное по сути своей состояние, в котором пребывал он. А сам Мак-Эллистер оказался вдруг в пятнадцати тысячах миль от определенного им самим эпицентра событий. Что на уме у этого советника? Не куплен ли он Гонконгом? Не предал ли он свой Вашингтон, а заодно и того, кого клялся защищать? Что же все-таки происходит? Что бы то ни было, среди всех этих жутких тайн была одна, сокрытая под кодовым названием «Медуза». Это слово ни разу не упоминалось во время бесед, никто никогда так и не произнес его. И это настораживало. Получалось, будто бы и не существовало вовсе особо секретной бригады, сформированной из свихнувшихся карателей и убийц. Как все, казалось бы, просто: взять и начисто стереть память о ней! Однако в действительности это не так. Восстановить все, как было, можно. С этого он и начнет.

Уэбб прошел решительно из спальни в свой кабинет. Усевшись за стол, он выдвинул нижний ящик и достал оттуда несколько блокнотов и кипу бумаг. Потом при помощи латунного письмовскрывателя приподнял фальшивое дно, под которым оказались еще бумаги — полноформатные и разрезанные на части листы, вырванные из записных книжек и блокнотов страницы. В них он фиксировал смутные, путаные и отрывочные воспоминания и неясные образы, возникавшие время от времени, как днем, так и ночью, в его болезненном сознании. Большая часть содержавшегося в этих записях материала была настолько страшной, что он предпочитал утаивать его даже от Мари, дабы не травмировать ее душу: спокойно воспринять правду о жизни Джейсона Борна, чьи руки по локоть были в крови, его жена не смогла бы.

Там же, под потайным дном, хранились и клочки бумаги с именами специалистов по сверхсекретным операциям, наведывавшихся в Вирджинию, чтобы изводить его бесконечными расспросами.

Глаза Дэвида остановились внезапно на устрашающего вида крупнокалиберном автоматическом пистолете на краю стола, — он совершенно машинально принес его сюда из спальни и только сейчас обратил на него внимание. Какое-то время Уэбб вглядывался в грозное оружие, потом поднял трубку телефона. Наступала мучительная, приводящая его в ярость пора жизни, поскольку с каждым мгновением Мари уходила от него все дальше и дальше.

На первые два звонка ему ответили жены или любовницы интересовавших его лиц. И оба раза его ждал один результат: когда Дэвид называл себя, тех, кого он искал, вдруг не оказывалось на месте. Контакты с ним по-прежнему запрещены! И эти люди не решатся даже поздороваться с ним на улице без санкции на то вышестоящего начальства, таковая же в данный момент отсутствует. Боже, ему следовало бы еще раньше догадаться об этом!

И новый звонок.

— Алло? — послышался женский голос.

— Это квартира Лэньера?

— Да.

— Позовите, пожалуйста, Уильяма Лэньера. Скажите, что это срочно: сигнал тревоги номер тысяча шестьсот. Я — Томпсон, из Государственного департамента.

— Минуточку! — произнесла женщина.

И тут же раздался мужской голос:

— Кто это?

— Дэвид Уэбб. Вы ведь помните Джейсона Борна, не так ли?

— Уэбб? — Последовала пауза, в трубке было слышно только дыхание Лэньера. — Почему же вы назвались в таком случае Томпсоном? Неужели Белый дом и в самом деле объявил тревогу?

— Я просто боялся, что вы не пожелаете подходить к телефону, узнав, кто вам звонит. Насколько мне известно, вы, согласно вашим инструкциям, не должны вступать в контакт с определенными гражданами без разрешения вышестоящего начальства: эти лица — табу для вас. Ну, а если они сами попытаются связаться с вами, вы обязаны сразу же доложить об этом своему руководству.

— Как я полагаю, вы не забыли, что звонить людям вроде меня по домашнему телефону не принято.

— При чем тут это? Или вы даже и в доме своем должны подчиняться строжайшим регламентациям?

— Вы знаете, о чем речь.

— Меня заставили позвонить вам непредвиденные обстоятельства.

— Это меня не касается, — запротестовал Лэньер. — Вы уже не числитесь в активе моего ведомства…

— Уж не похоронили ли вы меня раньше времени? — прервал его Дэвид.

— Этого я не говорил, — бросил в ответ специалист по секретным операциям. — Я лишь хотел сказать, что к нашему отделу вы не имеете никакого отношения. Вмешиваться же в работу других подразделений у нас не принято.

— Какие именно подразделения имеете вы в виду? — резко спросил Уэбб.

— Да никакие конкретно. Откуда, черт возьми, могу я знать, кто сейчас занимается вами?

— Значит, то, что я мог бы вам рассказать, теперь уже не представляет для вас ни малейшего интереса?

— Представляет или нет — это не меняет дела. Как я уже сказал, вы не из нашей епархии. Ваше имя не значится в наших списках, и это все, что мне следует знать. Если у вас есть, что сообщить, звоните тому, с кем непосредственно вы поддерживаете контакт.

— Я пытался. Но его жена сказала, что он на Дальнем Востоке.

— Попытайтесь дозвониться до его офиса. Там кто-нибудь займется вами.

— Мне это известно и без вас, но в том, чтобы мною занимались, я не нуждаюсь. Мне хотелось бы поговорить с кем-либо из тех, кого я знаю, а вас я знаю, Билл. В Вирджинии вы ведь были Биллом, припоминаете? Просили, чтобы именно так я вас называл. Вам тогда было дьявольски интересно, что я могу рассказать.

— Тогда — это одно, сейчас — другое. Поймите, Уэбб, я ничем не могу помочь, поскольку не знаю даже, что и посоветовать вам. Думайте обо мне что угодно, но я действительно ничего не могу для вас сделать. Я не в курсе ваших нынешних дел: скоро пройдет уже год, как я ничего не слышал о вас. В ином положении — курирующее вас лицо, так что свяжитесь-ка лучше с ним. Попробуйте еще раз позвонить в Госдепартамент. Я же вешаю трубку.

— «Медуза», — прошептал Дэвид. — Вы слышите меня, Лэньер? «Медуза»!

— Какая медуза? Что вы хотите этим сказать?

— Я могу все это взорвать, вы понимаете? Выставлю на свет Божий всю эту мерзость, если не получу ответы на кое-какие свои вопросы!

— А не лучше ли вам вместо этого заняться самим собой? — произнес холодно специалист по секретным операциям. — Почему бы не обратиться к врачу?

Раздался короткий щелчок, и Дэвид, покрывшись испариной, опустил на рычаг трубку.

Лэньер не знал о «Медузе». В противном случае он бы не прервал разговор и попытался выведать все, что только можно: поскольку «Медуза» никак не вписывалась в принятые у них нормы и правила игры, собрать о ней наиболее полную информацию было бы куда важнее всех текущих дел. Но Лэньер был из молодых следователей, не старше тридцати трех — тридцати четырех лет, — весьма способный, но со сравнительно небольшим стажем работы. Кого-то постарше, возможно, и допускали к секретным материалам, касавшимся бригады отщепенцев, от остальных же все это тщательно скрывалось.

Уэбб взглянул на другие имена в своем списке и соответствующие телефонные номера. И снова поднял трубку.

— Алло? — послышался мужской голос.

— Это Сэмюэл Тисдэйл?

— Да, верно. А вы кто?

— Я рад, что ответили именно вы, а не ваша жена.

— Обычно к телефону подходит она, — произнес недоумевающе Тисдэйл. — Но сейчас эта роскошь мне недоступна: она плавает где-то в Карибском море с кем-то, кого я не знаю. А теперь, когда я поведал вам историю моей жизни, объясните же, черт побери, кто вы такой?

— Джейсон Борн. Вспоминаете?

— Уэбб?

— Это имя я помню, но смутно, — сказал Дэвид.

— Почему вы мне звоните?

— В свое время вы были доброжелательны ко мне. Тогда, в Вирджинии, когда просили меня называть вас Сэмом.

— Да-да, Дэвид, все верно. Я просил вас называть меня Сэмом: именно так ко мне обращаются мои друзья… — Будучи сбит с толку и даже встревожен, Тисдэйл с трудом подыскивал слова. — Но это было почти год назад, Дэйви, а вы знаете наши правила. Согласно им, вы можете поддерживать связь лишь с приставленным к вам человеком, работающим официально или негласно на Госдепартамент. Ведь только он один находится в курсе всех ваших дел.

— А вы, Сэм, не в курсе их?

— Конечно же нет! Я припоминаю директиву — ее спустили нам через пару недель после того, как вы оставили Вирджинию… Так вот, в ней говорилось, что следователи, занимавшиеся «вышеназванным субъектом» и так далее, должны немедленно сдать в архив все, что имелось у них на руках, поскольку этот «вышеназванный субъект» полностью рассекречен и поддерживает отныне постоянный контакт с сотрудниками спецслужб непосредственно по месту его проживания и со служащим Госдепартамента, коему поручено заниматься им и впредь.

— Сотрудники, — если только это о них шла речь, — были сегодня отозваны назад, а приставленный ко мне служащий Госдепартамента внезапно исчез.

— Ну что вы! — тихо возразил Тисдэйл, в голосе его звучало недоверие. — Это невероятно! Быть такого не может!

— Но это же произошло! — заорал Уэбб. — И, кроме того, с моей женой — беда!

— При чем тут ваша жена? О чем это вы?

— Ее похитили, ублюдок!.. Слышишь, вы все ублюдки! Это из-за вас случилось такое! — Обхватив одной рукой запястье другой, Уэбб сжал его изо всех сил, чтобы остановить охватившую все тело дрожь. — Мне нужны ответы на мои вопросы, Сэм. Я хочу знать, кто повинен в этом! Кто предал меня? Я подозреваю — кто, но мне необходимы доказательства, чтобы прижать его и, если потребуется, всех вас вывести на чистую воду!..

— Эй, потише-ка там! — прервал его сердито Тисдэйл. — Если ты думаешь запугать меня, то это пустая трата времени, черт тебя побери!.. Я не из тех, с кем проходят подобные номера. Так что давай отваливай! Иди пой своему психиатру, а не мне! Я не обязан разговаривать с тобой. Все, что мне следует сделать, — это доложить о твоем звонке. И как только я избавлюсь от тебя, так сразу же свяжусь со своим руководством. И сообщу непременно, какую ты нес околесицу. Послушай-ка моего совета: позаботься о своей головушке.

— «Медуза»! — крикнул Уэбб. — Никто даже упоминать не желает об отряде под этим кодовым названием, ведь верно? Даже теперь, хотя с тех пор прошло немало времени, материалы о «Медузе» хранятся в самом дальнем сейфе, не так ли?

На этот раз щелчка на линии не прозвучало. Тисдэйл не стал прерывать связь. Вместо этого он заговорил. Голос его был ровным, не выражающим никаких эмоций.

— Слухи все это, — заявил он. — Смахивает на недоработанную идею Гувера. В общем, полуфабрикат, пустые байки, которые могут еще сгодиться после пары-другой рюмашек, и только.

— Но я-то, Сэм, не из мира слухов. Я — вполне реальное лицо: живу, дышу, хожу в туалет и потею, — вот как сейчас. Так что «Медуза» вовсе не вымысел.

— Это твои проблемы, Дэйви.

— Я был там! Я — из «Медузы»! Дрался, как зверь! Поговаривали, что я был лучшим в отряде, или, если подходить к этому с других позиций, — самым страшным и мерзким из всех. Потому и выбрали меня на роль Джейсона Борна.

— Я не мог этого знать: мы же обсуждали другие вопросы. Разве мы когда-нибудь разговаривали с тобой на эту тему?

— Перестань употреблять это проклятое имя. Я не Дэйви.

— В Вирджинии мы были Сэм и Дэйви, неужто забыл?

— Теперь это не имеет значения! Мы все тогда участвовали в одной игре, и нашим судьей был Моррис Панов. Но однажды ты решил погрубить, и на этом все кончилось.

— Я извиняюсь, — произнес Тисдэйл мягко. — У всех бывают полосы невезения, когда трудно не сорваться. Я же рассказал тебе о своей жене.

— Твоя жена меня не интересует! Меня интересует моя! И я расколюсь и все расскажу о «Медузе», если не получу ответы на свои вопросы и хоть какую-то помощь!

— Уверен, тебе не откажут в помощи, если ты позвонишь тому сотруднику из Госдепартамента, который приставлен к тебе.

— Но его нет на месте. Он уехал!

— Тогда попроси подозвать к телефону его заместителя. Расскажи ему все, и тебе помогут.

— Помогут, как бы не так! Боже, да кто ты там, уж не робот ли?

— Просто человек, Который занимается своим делом, мистер Уэбб. Боюсь, что не могу тебе ничем помочь. До свидания!

В трубке щелкнуло, Тисдэйл отключился.

Остался еще один человек, лихорадочно размышлял Дэвид, вглядываясь в список и щурясь, когда пот попадал ему в глаза. Добродушный, более мягкий, чем остальные. Из южан. Замедленная речь его или служила прикрытием для живого ума, или была формой пассивного сопротивления работе, на которой он чувствовал себя неуютно.

Но для раздумий не было времени.

— Это квартира Бэбкока?

— Да, — ответил женский голос с явно аристократическим южным акцентом. — Правда, дом не наш, как я всегда в таких случаях говорю, но живем в нем безусловно мы.

— Могу ли я поговорить с Гарри Бэбкоком?

— А могу ли я спросить, кто звонит? Он, скорее всего, гуляет в саду с детьми, если только они не отправились в парк. Сейчас там такое хорошее освещение, не то что в прежние времена, так что можно не опасаться по вечерам за свою жизнь, пока остаешься…

Она вполне достойна Гарри Бэбкока, подумал Уэбб. Та же мягкость в разговоре, и тот же изворотливый ум.

— Меня зовут Риардон, я из Государственного департамента, — представился он. — У меня неотложное сообщение для мистера Бэбкока. Мне приказано связаться с ним как можно быстрее. Дело не терпит отлагательства.

В трубке послышался посторонний шум: на противоположном конце — микрофон. Затем раздались приглушенные голоса. А чуть спустя с Уэббом заговорил сам Гарри Бэбкок. Его речь, как всегда, была неторопливой и взвешенной.

— Простите, мистер Риардон, но я не знаю никого с таким именем. Экстренные сообщения передаются мне через специальный коммутатор, позволяющий идентифицировать звонящего, А по какому аппарату говорите вы, сэр?

— Позвольте мне сперва заметить, мистер Бэбкок, что прежде я никогда не слышал, чтобы из сада или с улицы, ведущей в парк, можно было подойти к телефону так быстро.

— Отменный результат, не так ли? Возможно, я мог бы выступать на Олимпийских играх. Кстати, голос ваш я узнал. Вот только имени никак не припомню.

— Джейсон Борн вас устроит?

Мистер Бэбкок не задержал с ответом — соображал он быстро:

— Это имя я слышал в последний раз довольно давно, не так ли? Думаю, приблизительно год назад. Это же вы, Дэвид, сомнений тут не может быть.

Голос Бэбкока звучал уверенно.

— Да, Гарри, это я. Мне надо с вами поговорить.

— Нет, Дэвид, вы должны говорить с другими, а не со мной.

— Вы хотите сказать, что я для вас больше не существую?

— Боже мой, сколь резко! Сколь грубо! А я-то надеялся услышать от вас, что вы и ваша очаровательная миссис Уэбб преуспеваете, начав новую жизнь. Вы ведь в Массачусетсе, не так ли?

— Нет, в штате Мэн.

— Да-да, конечно, простите меня! Ну, как все же у вас там? Все ли в порядке? Думаю, вы понимаете, что у меня и моих коллег было с тех пор столько дел, что мы не смогли уделить вам должного внимания.

— А я слышал, что у вас попросту отобрали все материалы, касающиеся меня.

— Ну, что вы! Да кто мог сказать вам такое?

— У меня к вам серьезный разговор, Бэбкок, — оборвал краснобая Дэвид.

— Нет! — решительно отозвался Гарри Бэбкок, голос его прозвучал на этот раз холодно и отчужденно. — Я привык точно следовать инструкциям, и, если откровенно, вы не должны более вступать в контакт ни со мной, ни с другими сотрудниками нашей группы. Я не интересуюсь, почему нам спущено сверху такое указание. Знаю лишь, что времена меняются, а с ними — и предъявляемые к нам требования.

— «Медуза»! — выпалил Дэвид. — Речь пойдет не обо мне, а о «Медузе»!

На этот раз молчание Бэбкока длилось значительно дольше.

— Этот телефон не прослушивается, Уэбб, поэтому я скажу все, что сочту нужным, — произнес он наконец ледяным тоном. — Вас едва не убили в прошлом году, что было бы непростительной ошибкой, о которой мы бы искренне сокрушались. Но если вы не захотите сейчас к нам прислушаться, то не рассчитывайте на сочувствие с нашей стороны. Если мы и выразим его кому-то, так конечно же только вашей жене.

— Ах ты, сукин сын! Она ведь исчезла! Ее похитили! И виноваты в этом вы, ублюдки! Из-за вас произошло все это!

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Да то, что моих охранников, этих сволочей, отозвали, всех до единого, и тогда-то и состоялось ее похищение! Я требую разъяснений, Бэбкок, и если не получу их, то до основания разворошу весь этот муравейник! А теперь ты сделаешь все, что я тебе скажу, или пеняй на себя: я такое устрою, чего вы и представить себе не можете — ни вы, ни ваши жены, ни ваши дети, которые вскоре станут сиротами. В общем, грандиозный устрою спектакль! Помни, я — Джейсон Борн!

— Ты — маньяк, вот что я помню. Если не угомонишься, мы пошлем за тобой группу захвата. Из отчаянных молодцов вроде тех, что были в «Медузе». И тогда уж, парень, ты поймешь что к чему!

Внезапно на линии связи возникло гудение, настолько громкое и пронзительное, что Дэвид тотчас же отдернул трубку от уха. А потом послышался спокойный голос телефонистки:

— Мы прервали вас в силу чрезвычайных обстоятельств. На связи Колорадо.

Уэбб медленно поднес трубку к уху.

— Это Джейсон Борн? — раздался мужской, хорошо поставленный, со среднеатлантическим акцентом аристократический голос.

— Я Дэвид Уэбб.

— Да, конечно. Но вы же — и Джейсон Борн.

— Был им, — ответил Дэвид. Что-то в голосе его собеседника — что именно, этого он не смог понять, — словно гипнотизировало его.

— Противоборство двух сторон натуры со временем ослабевает, мистер Уэбб. Особенно если пройдешь через такие испытания, которые выпали на вашу долю.

— Кто вы, черт возьми?

— Друг, будьте уверены. И этот друг хотел бы предостеречь другого — того, кого он также считает своим другом. Вы выдвинули возмутительные обвинения против некоторых самых преданных слуг нашей родины — людей, которым никогда не позволят попусту истратить пять миллионов долларов, никак за них не отчитавшись.

— Вы намерены искать эти деньги у меня?

— Пожалуй, меня более привлекла бы возможность выявления тех потайных каналов, по которым ваша весьма искушенная в подобных делах жена сумела переправить эти средства в дюжину европейских…

— Она похищена! Неужто эти ваши «преданные слуги» не сообщили вам об этом?

— Мне сообщили, что вы перевозбуждены — «пребываете в неистовстве», как было сказано, — и предъявляете всем вздорные обвинения в связи с вашей женой. Вот так-то.

— В связи с… Черт вас побери, она же была похищена из нашего дома! Ее захватили, потому что им нужен я!

— Вы уверены в том, что сказали?

— Хотите, сами разузнайте обо всем у этой дохлой рыбы Мак-Эллистера. Это его сценарий разыграли как по нотам. А потом вдруг оказывается, что он в другом полушарии!

— Как по нотам? — переспросили вежливо на другом конце провода.

— Именно так. За всем этим стоит Мак-Эллистер, все было сделано с его ведома! И с вашего тоже!

— Думаю, вы должны повнимательнее вчитаться в оставленную вам записку.

— Почему?

— Это долгий разговор. Возможно, вам помог бы разобраться во всем… психиатр.

— Что?

— Поверьте, мы стараемся сделать для вас все, что возможно. Вы принесли отечеству столько пользы — значительно больше, чем кто-либо другой! И нельзя не принимать во внимание ваши бесценные заслуги перед родиной, если даже при этом и приходится вступать в конфликт с законом. Это из-за нас вы очутились в столь тяжелой ситуации, и посему мы не оставим вас одного. Чтобы помочь вам, мы готовы, как я уже только что сказал, пойти на определенные правонарушения и в случае чего оказать давление на суд.

— О чем вы это? — воскликнул Дэвид.

— Несколько лет назад один уважаемый армейский доктор убил в состоянии стресса свою жену — об этом трагическом случае писалось во всех газетах. Вы же пережили куда больший стресс, — наверное, раз в десять сильнее.

— Я не верю вам!

— Давайте взглянем на это с другой стороны, мистер Борн…

— Я не Борн!

— Хорошо, пусть будет так, мистер Уэбб. Постараюсь быть с вами вполне откровенным.

— Это уже шаг вперед!

— Вы не здоровый человек. Восемь месяцев проходили курс психиатрической терапии, до сих пор не можете вспомнить довольно многого из своей биографии и даже не знаете точно своего имени. Все это зафиксировано в педантично заполненной истории болезни, из которой недвусмысленно вытекает, что вы страдаете далеко зашедшим умственным расстройством, отличаетесь агрессивностью и упорно отрицаете собственное «я». Во время болезненных галлюцинаций вы считаете себя тем, кем на самом деле не являетесь. Видимо, у вас навязчивая идея, что вы не тот, за кого вас принимают.

— То, что вы говорите, — бред собачий, и вы это знаете! Это же ложь!

— «Бред собачий» — слишком грубое выражение, мистер Уэбб, а что касается пресловутой «лжи», так это не я ее выдумал. Что бы там ни было, в круг моих обязанностей входит защита нашего правительства от гнусного поношения и необоснованных обвинений, которые могли бы серьезно повредить нашей родине.

— Может, вы выскажетесь конкретнее?

— Пожалуйста. Одно из порождений вашей буйной фантазии — некий, в действительности никому не известный, отряд, именуемый вами «Медузой»… Кстати, я уверен, что ваша жена вернется к вам, — конечно, при условии, что ей предоставят такую возможность, мистер Уэбб. Однако если вы и впредь будете утверждать, будто бригада «Медуза», являющаяся лишь плодом вашего терзаемого болезнью ума, и в самом деле существовала, то нам поневоле придется признать тот факт, что вы — параноидальный шизофреник и патологический лжец, склонный к неконтролируемым вспышкам насилия и самообману. Когда же такой человек заявляет, что у него пропадает жена, еще неизвестно, что за этим скрывается. Я достаточно понятно изъясняюсь?

Дэвид закрыл глаза, пот катился по его лицу.

— Да, вполне доступно моему пониманию, — произнес он тихо и повесил трубку.

«Параноидальный шизофреник»… «Патологический лжец»… Ублюдки!

Уэбб открыл глаза. Его охватило непреодолимое желание сорвать на чем-то, все равно на чем, свою ярость. Но осуществить свое намерение он не успел: ему в голову пришла одна мысль. Как мог он забыть про Морриса Панова! Мо Панов охарактеризовал бы всех этих монстров так, как они того заслуживали: невеждами и лжецами, интриганами и погрязшими в корысти жалкими прихвостнями коррумпированной бюрократии, а то и похлеще.

Дэвид потянулся к телефону и не без внутреннего трепета набрал номер, так часто в прошлом приносивший ему успокоение. Уэбб надеялся вновь услышать разумный голос, который рождал в нем ощущение собственной значимости в те минуты, когда его охватывало тягостное чувство одиночества.

— Как я рад, что ты позвонил, Дэвид! — воскликнул с неподдельной теплотой Панов.

— Боюсь, что радоваться нечему, Мо. Это самый мой дрянной звонок к тебе.

— Ну-ну, Дэвид, это звучит слишком театрально! Мы прошли через…

— Послушай меня, Мари исчезла! — закричал Уэбб. — Ее похитили!

Слова так и полились из него. Рассказывал он о последних событиях сумбурно, и было трудно понять, как же в действительности все происходило.

— Остановись, Дэвид! — не выдержал Панов. — Давай-ка все сначала. Например, со встречи с тем человеком, который заявился к вам в коттедж… Кстати, когда это было? Не после ли того, как ты снова… предался воспоминаниям о своем брате?

— Кого ты имеешь в виду под «тем человеком»?

— Того, из Государственного департамента.

— Ах да!.. Это был Мак-Эллистер, так его звали.

— Итак, все по порядку. О каждом из тех, кого упомянешь. Называй имена, звания, должности. И произнести разборчиво, по буквам, имя этого банкира из Гонконга… Только, ради Бога, сбавь чуть-чуть обороты!

Уэбб опять плотно обхватил одной рукой запястье другой — той, которой сжимал телефонную трубку. И вновь начал рассказывать о том, что приключилось с ним и Мари. Но контролировать свою речь ему так и не удалось: говорил он по-прежнему резко, бессвязно. И все же он сумел в конце концов ввести Мо в курс дела, хотя многого и не помнил. Досадные провалы в памяти пугали его, отзывались болью в области сердца. Однако изменить что-либо он был бессилен.

Выслушав терпеливо Уэбба, Мо Панов произнес решительным тоном:

— Дэвид, мне хотелось бы, чтобы ты сделал кое-что для меня. Сейчас же.

— Что именно?

— Возможно, тебе это покажется глупо, и ты даже подумаешь, что у меня не все дома, но я предлагаю тебе пойти к морю и погулять по берегу. Хотя бы недолго — полчаса, минут сорок, и все. Послушай шум прибоя и волн, разбивающихся о камни.

— Ты конечно же шутишь! — воскликнул протестующе Уэбб.

— Ничуть, я вполне серьезен, — возразил Мо. — Помнишь, мы как-то согласились, что временами людям следует остужать свои головы. Бог свидетель, я делаю это чаще, чем положено более или менее уважаемому психиатру. Впереди нас ждет много неожиданностей, и, чтобы встретить их достойно, необходимо снять накопившиеся напряжение и усталость. Сделай, как я тебя прошу, Дэвид. Я свяжусь с тобой, как только смогу, — думаю, не позже чем через час. И надеюсь, что ты к тому времени сумеешь хоть как-то взять себя в руки.

На первый взгляд предложение врача казалось чушью, но подобно многим другим советам, которые Панов давал легко, как бы мимоходом, оно содержало рациональное зерно.

Прогуливаясь по холодному скалистому берегу, Уэбб ни на мгновение не забывал, что произошло. Было ли это вызвано переменой обстановки, или ветром, или ритмичными ударами о камни морских волн, но он обнаружил вскоре, что стал дышать ровнее и глубже, а нервное напряжение несколько ослабло.

Когда Дэвид взглянул на часы со светящимся циферблатом, на который к тому же падал и лунный свет, то оказалось, что он провел у моря тридцать две минуты, — более чем достаточно. Пройдя по тропе через поросшие травой дюны к улице, он направился к дому, все убыстряя шаг.

Усевшись в кресло перед столом, Дэвид уставился на телефон. Трубку он снял еще до того, как прозвучал до конца первый звонок.

— Это Мо?

— Да.

— Там было дьявольски холодно. Но прогулка мне помогла. Спасибо тебе.

— Это тебе спасибо.

— Удалось тебе что-нибудь разузнать? — произнес Уэбб с дрожью в голосе.

— Сколько времени прошло с тех пор, как ты обнаружил исчезновение Мари, Дэвид? — ответил Мо вопросом на вопрос.

— Не знаю. Час, два, а может, и больше. Какое это имеет значение?

— Может быть, она ушла за покупками? Или вы с ней поссорились, и она захотела какое-то время пожить одна? Мы оба с тобой знаем, что ей иногда приходится очень тяжело, — ты сам говорил об этом не раз.

— О чем ты это, черт возьми? Есть же записка, где ясно все сказано! И кровавый отпечаток руки!

— Да, ты упоминал о записке, но все это слишком уж прямолинейно… Кому могло это понадобиться?

— Откуда мне знать? Мари похищена ими. Это — бесспорный факт.

— Ты звонил в полицию?

— Бог с тобой, конечно же нет! Нечего впутывать в это полицию! Это касается только нас! Только меня! Неужели это тебе не понятно?.. Скажи, ты выяснил что-то? Это ведь единственное приходящее мне на ум объяснение, почему ты так странно воспринимаешь все, что я говорю.

— Пойми, я не могу по-другому. Во время наших лечебных сеансов на протяжении всех тех месяцев, что мы общались с тобой, мы никогда не говорили друг другу ничего, кроме правды, потому что помочь тебе могла только она.

— Мо, ради Бога! Речь-то сейчас идет о Мари, а не обо мне!

— Дэвид, пожалуйста, дай мне закончить. Если все эти типы лгут, — а они всегда лгали, — я это узнаю и разоблачу их: что-что, а уж это-то я сделаю обязательно! Однако сейчас я ограничусь тем, что поделюсь с тобою сведениями, которые мне только что удалось раздобыть. Вторая по значимости фигура в отделе Дальнего Востока и сам начальник службы безопасности Государственного департамента клятвенно заверили меня, что все, о чем они сообщили мне, — достоверные, документально подтвержденные факты, на основе которых и было дано официальное заключение относительно твоего душевного состояния.

— Достоверные, документально подтвержденные факты?..

— Совершенно верно. От начальника службы безопасности я узнал, будто бы чуть более недели назад, находясь в крайне возбужденном состоянии, что было зафиксировано в журнале регистрации телефонных звонков, ты обратился к ним с просьбой принять более эффективные меры твоей безопасности.

— Я?.. Звонил им?..

— Так, во всяком случае, он мне сказал. Согласно записи в журнале, ты заявил, что тебе угрожают. Говорил ты «бессвязно» — это слово взято из журнала — и требовал упорно тотчас же увеличить численность твоих телохранителей. Поскольку на твоем досье имеется гриф «особо секретно», о твоей просьбе доложили наверх, а там ответили: «Сделайте так, как он хочет. Успокойте его».

— Не могу в это поверить!

— Это только начало, Дэвид. Наберись терпения: я-то не прерывал тебя, когда ты рассказывал мне о своих злоключениях.

— Хорошо, Я слушаю тебя.

— Так-то вот лучше. Не растравляй зря свою душу. Постарайся сохранить выдержку, — дай себе соответствующую установку.

— Пожалуйста, продолжай!

— После того как дополнительная охрана прибыла на место, — опять же согласно журналу, — ты звонил еще дважды, жалуясь, что твои телохранители не исполняют своих обязанностей. Ты сетовал, что они, рассевшись в своих машинах перед твоим домом, распивают спиртные напитки, насмехаются над тобой, сопровождая тебя в университет, и лишь, — здесь я цитирую, — «пародируют то, что им положено делать». Эту фразу я выделил особо…

— «Пародируют то, что…»?..

— Погоди, Дэвид: я еще не до конца пересказал тебе содержание записей в журнале. Когда ты позвонил в последний раз, то потребовал категорично, чтобы всех телохранителей немедленно отозвали. И заявил при этом, что они — твои злейшие враги, вознамерившиеся убить тебя. В сущности, ты представил дело так, будто те, кто старался обеспечить твою безопасность, в действительности покушаются на твою жизнь.

— Я уверен, что кое-кто, воспользовавшись данным материалом, заявит вскоре, что записи в журнале убедительнейшим образом подтверждают правильность одного из этих дерьмовых психиатрических диагнозов, согласно которому испытываемое мною нервное напряжение является в действительности ярчайшим проявлением паранойи.

— Возможно, ты прав, — заметил Панов. — Записи в журнале вполне могут быть использованы против тебя.

— А что сказала тебе «вторая по значимости фигура в отделе Дальнего Востока»?

Панов ответил лишь после короткой паузы:

— Вовсе не то, что хотелось бы тебе услышать, Дэвид. Он заявил мне решительно, что они никогда не слышали о банкире и вообще о каком бы то ни было влиятельном тайваньце по имени Яо Мин. И добавил, что, учитывая нынешнюю ситуацию в Гонконге, если бы такой человек и впрямь находился там, они о нем непременно бы знали.

— Не может же этот тип и в самом деле верить, будто я все это выдумал: и имя пресловутого тайваньца, и то, что случилось с моей женой, и подробности из области наркобизнеса, и различные географические названия, не говоря уже о конкретной обстановке, в которой разворачивались описываемые мною события, и, наконец, о действиях англичан! Господи, да мне это было бы не под силу, если бы даже я и захотел кого-то ввести в заблуждение!

— Да, тебе бы пришлось попотеть, и к тому же без особого результата, — легко согласился психиатр. — Выходит, все, что мне рассказали, не соответствует истине? По-твоему, дело обстоит совсем иначе?

— Мо, все, что ты слышал от них, — это ложь от первого до последнего слова! Я никогда не звонил в Госдепартамент. Мак-Эллистер сам приехал к нам домой и рассказал нам с Мари то, о чем ты уже знаешь от меня, — включая и историю Яо Мина. А теперь Мари исчезла, и мне не остается ничего иного, кроме как отправиться на ее поиски. Кто стоит за всем этим? Чего желают они? И что, о Боже, будет с нами — со мной и Мари?

— Я запрашивал о Мак-Эллистере, — произнес Панов на этот раз почему-то рассерженным тоном. — Сотрудник, занимающийся Дальним Востоком, сверился с данными Госдепартамента и перезвонил мне. Он сообщил, что Мак-Эллистер улетел в Гонконг две недели назад и, судя по крайней перегруженности его работой, никак не мог быть у вас в Мэне в указанное тобою время.

— Но он был у нас!

— Думаю, что ты говоришь правду.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Видишь ли, помимо всего прочего, я легко распознаю правду по твоему голосу, — даже тогда, когда сам ты не вполне веришь в то, что говоришь. К тому же в журнальных записях встречается и это слово — «пародируют». Подобное выражение несвойственно психически больному человеку, находящемуся в состоянии крайнего возбуждения, и конечно же, очутившись в стрессовой ситуации, ты бы никогда не употребил его.

— Я не вполне с тобой согласен.

— И тем не менее это факт. Кто-то знал, чем ты занимаешься и как зарабатываешь на жизнь, и решил при составлении твоего псевдозаявления воспользоваться фразеологией, бытующей в среде современной интеллигенции. Это, по его замыслу, придало бы твоей речи местный колорит. — Помолчав немного, Панов воскликнул гневно: — Господи, да что же они затеяли?!

— Они хотят вывести меня из равновесия, чтобы я стал наконец плясать под их дудку, — пояснил мягко Уэбб.

— Сучьи дети!

— Это называется вербовкой. — Дэвид уставился в стену. — Держись от всего этого как можно дальше, Мо: ты все равно ничего не сможешь сделать. Им удалось расставить все по своим местам. Считай, что меня уже рекрутировали.

Опустив трубку на рычаг, Уэбб, взволнованный разговором с Пановым, вышел из кабинета. Задержавшись ненадолго в прихожей, он вновь оглядел гостиную. Мебель перевернута, лампы разбиты, повсюду осколки фарфора и стекла. Невольно на память пришли слова Морриса: «Все это слишком уж прямолинейно».

Едва ли отдавая себе отчет в том, куда и зачем он идет, Уэбб направился к входной двери и распахнул ее. Потом заставил себя осмотреть отпечаток руки в центре верхней панели. Высохшая кровь в свете уличных фонарей тускло блестела.

Уэбб подошел к двери вплотную, чтобы рассмотреть все получше.

Это был не случайно, а сознательно оставленный отпечаток руки — четкий оттиск ладони и растопыренных пальцев. Но выглядело кровавое изображение довольно странно. Красный цвет располагался ровно по всей его площади, чего практически не может быть, если кровоточащую руку действительно прижать к твердой древесине. К тому же нигде ни единого, хотя бы самого пустячного отпечатка кожи с характерным в таких случаях узором. В общем, след от руки походил скорее всего на раскрашенный контурный рисунок. Как же удалось достичь этого? Уж не с помощью ли резиновой перчатки?

Дэвид отвел глаза от двери и пошел по направлению к лестнице, соединявшей прихожую со вторым этажом. В памяти его, перегруженной фактами и впечатлениями, всплыла одна фраза, произнесенная таинственным, так и не представившимся ему человеком с гипнотизирующим голосом.

«Думаю, вы должны повнимательнее вчитаться в оставленную вам записку… Возможно, вам помог бы разобраться во всем… психиатр».

Уэббом овладел ужас. Издав вопль, он взлетел вверх по лестнице и, ворвавшись в спальню, бросился к отпечатанной на машинке записке, лежавшей на постели. Не без трепета он поднял ее и подошел к туалетному столику жены. Там он включил лампу и занялся изучением текста.

Если бы сердце его было способно взорваться, оно бы разлетелось на мелкие кусочки. Но этого не случилось, и Джейсон Борн поневоле был вынужден продолжать тщательное исследование записки.

Не требовалось особых усилий, чтобы заметить неровное, с легким наклоном, расположение букв «R» и «d» и нечеткую пропечатку верха строки.

Ублюдки!

Они напечатали записку на его собственной пишущей машинке!

Только так, по их понятиям, и должна вестись вербовка.