Лежа на узенькой койке, Мари пристально вглядывалась в потолок. Сквозь окна струились лучи полуденного солнца, наполняя небольшую комнату ослепляющим светом и зноем. На ее лице выступал обильный пот, порванная блузка прилипала к влажной коже. Ноги ныли, словно в наказание за утреннее безумие, выразившееся в том, что она спустилась по неровной, в колдобинах дороге к прибрежным скалам. Конечно, поступила она очень глупо. Но это — единственное, что оставалось ей, чтобы не лишиться рассудка.

С улицы доносился шум — престранная какофония произносимых громогласно слов, восклицаний, велосипедных звонков и протяжных сигналов грузовиков и автобусов. Создавалось впечатление, будто этот запруженный людскою толпой деловой район Гонконга переместился с острова куда-то вдаль, где полноводный речной поток, простершиеся вширь поля и высоченные горы заняли место гавани Виктория и бессчетных рядов многоэтажных строений из стекла и бетона. Во всяком случае, Мари казалось, что так оно и было. Малюсенький Тьюн-Мун являлся одним из тех феноменальных городских поселений, которые выросли как грибы словно в одночасье на Новой территории к северу от Коулуна. Всего лишь за год иссушенная зноем речная долина покрылась сетью шоссейных дорог, и в этом погруженном некогда в спячку уголке Гонконга появились свои фабрики, торговые центры и жилые кварталы. Тысячам обитавших южнее гонконгцам были обещаны работа и жилье, и те, кто отозвался на зов, принесли с собой и сюда пронизывающий дух коммерции. А это, в свою очередь, создавало благоприятную для предпринимательской деятельности атмосферу. Заправлять экономикой стали выходцы из Гуанчжоу, известного также как провинция Кантон, а не из пресытившегося финансовыми благами Шанхая…

Мари проснулась на рассвете, с первыми лучами солнца. Но и в коротком сне ее мучили кошмары…

До тех пор, пока Кэтрин не позвонила ей вчера поздней ночью, время как бы остановилось для нее. Стейплс долго пришлось звонить, прежде чем ей удалось наконец пробудить свою подругу от глубокого забытья, вызванного истощением нервной системы, и сообщить доверительно, что произошли кое-какие события, которые, возможно, изменят ситуацию к лучшему. Она, Кэтрин, встречалась с одним мужчиной, проявившим к ним обеим искреннее участие, и не исключено, что этот замечательный человек сумеет чем-то помочь. От Мари же требовалось одно: сидеть у телефона в квартире на случай, если она вдруг понадобится. С тех пор, как Кэтрин сказала ей, что они не должны называть по телефону ни своих имен, ни чьих-либо еще и стараться обмениваться лишь общими фразами, чтобы никто не разобрался, о чем именно идет речь, Мари, строго следуя ее указаниям, никогда не пыталась выяснять при разговоре какие бы то ни было подробности.

— Утром, как только проснусь, я первым же делом непременно позвоню тебе, дорогая моя! — заверила Стейплс Мари и опустила трубку.

Но она не позвонила ни в 8.30, ни в 9.00, ни в 9.30. Мари не могла больше ждать. Она понимала, что им действительно не обязательно было называть при разговоре свои имена, поскольку они знали голоса друг друга, однако Кэтрин должна была бы все же понять, что жена Дэвида Уэбба имела право рассчитывать на то, что ее подруга и впрямь «первым же делом непременно» позвонит ей «утром, как только проснется».

Мари набрала номер телефона квартиры Стейплс в Гонконге, но никто не ответил. Она еще раз набрала, чтобы убедиться, что не ошиблась. И снова — тот же результат. В отчаянии, не думая о последствиях, она позвонила в консульство:

— Пожалуйста, соедините меня с сотрудницей международного отдела миссис Стейплс. Я — ее подруга из министерства финансов в Оттаве. У меня есть для нее хорошие новости.

— Вас так хорошо слышно, дорогая!

— Я звоню не из Оттавы, я нахожусь недалеко от вас, — сказала Мари, ясно представляя себе лицо словоохотливой секретарши в приемной.

— Сожалею, милочка, но миссис Стейплс сейчас нет на месте и где она, никто не знает. Скажу вам по секрету, ее разыскивает также верховный комиссар. Может, оставите мне свой телефон?

Мари, не на шутку встревожившись, опустила трубку на рычаг. Было уже около десяти. Кэтрин же из ранних пташек. «Утром, как только проснусь, я первым же делом непременно позвоню тебе, дорогая моя!» — обещала она. «Утро» может означать любое время между 7.30 и 9.30, но никак не десять часов, — во всяком случае, при сложившихся обстоятельствах.

И тут, в двенадцать минут одиннадцатого, раздался телефонный звонок. И хотя миссис Уэбб ждала его, у нее екнуло сердце.

— Мари?

— Кэтрин, у тебя все в порядке?

— Да, конечно.

— Ты сказала, что утром, как только проснешься, первым же делом непременно позвонишь мне! Так почему же не позвонила до сих пор? Я просто с ума схожу. Можешь ли ты разговаривать?

— Да, я звоню из телефона-автомата.

— Что случилось? Что происходит? И с кем ты встречалась вчера?

На короткое время на линии Тьюн-Мун — Гонконг пропал звук.

Мари вновь ощутила тревожное чувство, но почему, этого она не смогла бы объяснить и сама.

— Прошу тебя, моя дорогая, выкинь из головы все дурное, — сказала Стейплс. — Я не звонила раньше потому, что боялась тебя разбудить: главное сейчас для тебя — это отдохнуть. Я могу получить ответы на те вопросы, которые особенно волнуют тебя, и не без основания. Дела у нас не так уж плохи, как ты думаешь, так что не стоит зря изводить себя.

— Черт побери, я и так держу себя в руках, раз до сих пор не лишилась рассудка!

— Я могу сказать тебе, что муж твой жив.

— А я могу сказать тебе, что он не знает себе равных в том, что делает сейчас… и что делал в прошлом. Так что я не услышала от тебя ничего нового!

— Я отправляюсь к тебе буквально через несколько минут. Хотя ездить теперь в машине стало еще сложнее, чем прежде, из-за всех этих мер по обеспечению безопасности китайской и английской делегаций, когда прочесываются практически все улицы и туннели, я тем не менее надеюсь все же добраться до тебя часа за полтора или, самое большее, — за два.

— Кэтрин, я хочу, чтобы ты рассказала мне все!

— Я так и сделаю, как только мы встретимся. Как я и обещала, ты получишь ответы на кое-какие вопросы. Все идет к лучшему. Жди меня.

— А этот мужчина? — произнесла неуверенным тоном жена Дэвида Уэбба. — Он что, тоже приедет с тобой?

— Нет, я буду одна, со мной никого не будет. Мне хотелось бы поговорить с тобой наедине. С ним же ты встретишься чуточку позже.

— Хорошо.

Искренне ли звучал голос Стейплс или нет? — подумала Мари, повесив трубку. Кэтрин заверила ее, что может говорить свободно, поскольку звонит из телефона-автомата, однако по существу так ничего и не сказала. Для миссис Уэбб между тем не было секретом, что, если только Стейплс удастся заполучить обнадеживающего свойства факты или раздобыть информацию, позволяющую более оптимистично взглянуть на жизнь, она тотчас же попытается успокоить терзаемую страхами подругу, поделившись с ней тем, что узнала сама, хотя бы при этом обстановка в целом по-прежнему оставалась крайне сложной. Так почему же сейчас Кэтрин отделалась общими словами? Жена Дэвида Уэбба вполне заслужила, чтобы та была с ней откровенна. Но, разговаривая со Стейплс, она столкнулась с типичным для дипломата словотворчеством, подменяющим реальность лишь видимостью ее. Что-то, в общем, было не так, но что именно, этого Мари никак не могла понять. Кэтрин самоотверженно защищала ее, рискуя не только карьерой, поскольку не поставила в известность о своих действиях консульство, но и жизнью, так как включилась в игру, где смерть — обычное дело. Мари сознавала, что должна испытывать по отношению к Стейплс глубокую, бесконечную благодарность, но вместо этого в ней росло сомнение в возможностях подруги.

«Скажи мне это снова, Кэтрин! — издала она безмолвный крик. — Скажи, что все идет к лучшему! Я сама не своя! Уже ничего не соображаю, сидя здесь! Я должна немедленно выйти! Глотнуть свежего воздуха!»

Мари поискала одежду, которую они купили ей уже в Тьюн-Муне, куда приехали прошлым вечером. Поскольку перед тем, как заглянуть в магазин, подруги посетили врача, который, осмотрев ноги Мари, наложил на них марлевую повязку, дал ей больничные тапки и порекомендовал обзавестись туфлями с супинатором на случай, если ей вздумается вдруг в течение ближайших дней совершить прогулку, гардероб в действительности пришлось подбирать Кэтрин, Мари же ожидала ее в машине. При выборе одежды Стейплс, перед которой сами обстоятельства поставили довольно жесткие условия, исходила из того, что она должна быть практичной и в то же время неплохо смотреться. Со своей задачей Кэтрин справилась. Светло-зеленую, из чистого хлопка юбку дополняли из такой же ткани белая блузка и белая же сумочка в форме раковины. Кроме того, были приобретены темно-зеленые брюки, поскольку шорты были неприемлемы для миссис Уэбб, и еще одна кофточка, но уже подешевле. Все эти изделия, произведенные якобы по эскизам или в салонах всемирно известных модельеров, являлись на самом деле продукцией местных искусников, не забывших столь же успешно подделать и ярлыки, которые были совсем-совсем как «настоящие» и без единой грамматической ошибки.

— Прелестные вещички! — восхитилась Мари, созерцая покупки. — Большое спасибо, Кэтрин!

— Думаю, они подойдут к твоим волосам, — сказала Стейплс. — Я не имею в виду, что на тебя станут заглядываться тут, в Тьюн-Муне, — мне хотелось бы, чтобы ты никуда не выходила из квартиры, — но ведь когда-то нам придется уехать отсюда. Кстати, я положу немного денег в твою сумочку: вдруг я задержусь в офисе, а тебе понадобится что-то.

— Я полагала, что ты надолго поселила меня в этой квартире, тем более что все необходимое мы можем купить прямо здесь.

— Пока я не знаю, что тебе делать в Гонконге, но ситуация может и измениться. Боюсь, Лин сейчас в такой ярости, что постарается, копнув поглубже старое колониальное законодательство, посадить меня под домашний арест… Да, вот еще что. На улице Раннего Цветения имеется обувной магазин. Тебе стоило бы наведаться туда: а вдруг там найдутся рекомендованные врачом туфли? Я, само собой, составлю тебе компанию.

Подумав немного, Мари спросила:

— Кэтрин, откуда ты, прожив всю жизнь на Западе, так хорошо знаешь это место? И чья это квартира?

— Друзей, — ответила Стейплс, не вдаваясь в подробности. — Никто из них не пользуется ею подолгу, так что я имею возможность, когда есть желание, уединяться в ней время от времени.

Больше Кэтрин ничего не сказала, давая понять, что это не тема для разговора. И, хотя они проболтали чуть ли не всю ночь, для Мари вопрос о квартире так и остался открытым.

Надев брюки, белую блузку и безразмерные туфли, с которыми, впрочем, пришлось повозиться, Мари осторожно спустилась по лестнице. Идя по шумной, многолюдной улице, она замечала на себе взгляды прохожих, что было совсем некстати. Но повернуть назад и снова засесть в квартире, хотя мысли об этом и возникали у нее в голове, было сейчас сверх ее сил! Несколько минут, проведенные ею на свободе, вне стен тесного, скучного помещения, подействовали на нее возбуждающе. Медленно, ощущая боль в ногах, брела она среди толпы, зачарованная яркими красками, сутолокой и нескончаемым говором. Здесь, как и в Гонконге, здания были увешаны разноцветными рекламами, и у лавчонок и в магазинах с гостеприимно распахнутыми дверями покупатели энергично торговались с продавцами. Это был своеобразный слепок с колонии, вынесенный на сопредельную с ней территорию.

Зайдя довольно далеко, Мари обнаружила недостроенную дорогу. Работы были приостановлены на время, поскольку на обочине тихо ржавели оставшиеся без присмотра дорожные машины. По обе стороны насыпи виднелись надписи на китайском. Осторожно ступая, она спустилась по крутому склону вниз, на пустынную прибрежную полосу, и, усевшись на камни, стала наблюдать за судами, плывшими из порта Тьюн-Муна, навстречу которым шли другие суда — из Китайской Народной Республики. Первые были обычными рыболовными судами, о чем свидетельствовали сети, свисавшие с носа и планширов[122], а из Китая двигались чинно в основном небольшие сухогрузы с палубами, сплошь заставленными ящиками. Дополняли картину стройные патрульные катера с развевающимися флагами КНР. Черные пушки зловеще таращились во все стороны. Возле них, глядя в бинокли, стояли неподвижно одетые в униформу люди. Всякий раз, когда военные корабли проплывали мимо рыболовных судов, рыбаки начинали отчаянно жестикулировать. Моряки кричали им что-то в ответ и, развернувшись, уходили прочь.

Все это игра, подумала Мари. Север упорно отстаивает свое право контролировать эту территорию, а Юг протестует против нарушения границ его рыболовных зон. Первый обладает мощнейшей бронетехникой и дисциплинированным войском, последний — сетями да стойкостью. Но ни один из них так и не вышел из борьбы победителем.

— Цин чжань![123] — прозвучал далеко позади мужской голос.

— Шей![124] — раздалось ему вслед. — Ни цзай чжэр чань а?[125]

Мари обернулась. Двое мужчин сбегали по дорожной насыпи вниз, по направлению к ней, и громко кричали, чего-то требуя от нее. Когда они, парни лет двадцати в военной форме, приблизились, она осторожно встала на ноги.

— Бу синг![126] — рявкнул солдат, что повыше, и, глядя назад, в сторону недостроенной дороги, велел своему напарнику взять женщину.

Тот тотчас схватил Мари сзади за руки.

— Что вы делаете? — закричала Мари, отбиваясь. — Кто вы?

— Леди говорит по-английски, — заметил первый и добавил гордо и чуть ли не дружелюбно: — И я тоже говорю по-английски. Я работал ювелиром в Коулуне.

Умолкнув, он опять посмотрел вверх.

— Скажи своему приятелю, чтобы он прочь убрал от меня свои руки.

— Леди не может указывать мне, что я должен делать. Это я даю указания леди. — Солдат подошел ближе, его глаза остановились на бугорках скрытой под блузкой груди Мари. — Это запретная дорога, и берег также запретный. Разве леди не видела надписей?

— Я не читаю по-китайски. Очень сожалею, что так получилось. Ну а сейчас я должна идти. Скажите же ему, чтобы он оставил меня. — Почувствовав, что молодой человек, стоявший сзади, прижимается к ней, она закричала: — Прекратите сейчас же!

Но ответом ей были лишь негромкий смех у ее уха и теплое дыхание на шее.

— Разве леди не поджидала здесь лодку с преступниками, бежавшими из Китайской Народной Республики? Не подавала сигнала им? — Китаец повыше поднес свои руки к блузке Мари и коснулся пальцами пуговиц. — Не прячет ли она тут рацию или сигнальное устройство? Знать это — наша прямая обязанность. Полиция рассчитывает на нас.

— Пошел к черту! Убери свои руки!

Мари неистово вырывалась, пиная стоявшего перед ней солдата ногой. Второй парень дернул ее на себя, первый схватил ее за ноги. Когда ее повалили на спину на каменистый грунт, китаец повыше сорвал с нее блузку и лифчик и принялся поглаживать ее груди. Она кричала и билась и снова кричала. И так до тех пор, пока насильник, ударив ее по лицу, не ткнул с силой двумя пальцами в горло, лишив ее голоса. Повторялись кошмары Цюриха — попытка изнасилования и покушение на ее жизнь на набережной Гизан.

Солдаты, зажимая ей рот руками, затащили Мари в высокую траву и бросили на землю. Один из них лег голым животом на ее лицо, другой начал стаскивать с нее брюки. Такое уже было в Цюрихе, только там, в Швейцарии, стоял холод, здесь же, на Востоке, и жарко и влажно, Лиммат заменила другая река, значительно шире и с пустынными берегами, а вместо одной твари тут оказалось целые две.

Китаец повыше, не в силах сломить сопротивление своей жертвы, был взбешен, но попыток овладеть ею не оставлял. Парень, лежавший на ее лице, расстегнул свои брюки и запустил туда руку… У Мари было такое ощущение, словно весь мир сошел с ума. Она вонзила зубы в плоть этого зверя. Хлынула кровь.

Парень, взвыв от боли, отпустил ее руки. Мари ударила его с такой силой, что он, отлетев в сторону, согнулся от боли, держась за живот. Затем она врезала тому, что повыше, коленом ниже пояса и вцепилась ногтями в потное лицо с ошалевшими от страсти и злобы глазами. Поскольку голос к тому времени уже вернулся к ней, она кричала и визжала что было мочи. Солдат, держась одною рукой за пах, другою пытался закрыть ей рот. Чувствуя, что теряет сознание, Мари решила еще раз позвать на помощь и вонзила ногти в лицо насильника. Тот отдернул на секунду руку от ее рта, и она, воспользовавшись этим, успела крикнуть:

— Сюда! Скорее!

Она услышала топот ног, глухие удары и вопли. Но силы уже оставили ее. Погружаясь в темноту, Мари мысленно обратилась к мужу: «Дэвид!.. Дэвид!.. Скажи, ради Бога, где ты?.. Останься в живых, мой дорогой! Не дай им вновь лишить тебя разума! Не позволяй им этого!.. Они хотят схватить меня, но я не дамся им!.. Почему они сделали это с нами? За что?»

Очнулась она на низеньком топчане в маленькой комнате без окон. Молоденькая китаянка, совсем девочка, вытирала ей лоб свежим полотенцем, от которого исходил тонкий аромат.

— Где я? — прошептала Мари. — Куда я попала?

Девушка, мило улыбнувшись, пожала плечами и кивнула на мужчину, стоявшего у кровати с другой стороны. Это был китаец тридцати с небольшим лет. Вместо обычной рубашки на нем была белая тенниска.

— Позвольте представиться, — сказал он на правильном английском, хотя и с акцентом. — Меня зовут Джитай. Я возглавляю тьюн-мунский филиал банка «Хэнг Чау». Вы находитесь в задней комнате магазина тканей, принадлежащего моему другу и клиенту нашего банка мистеру Чангу. Когда вас принесли сюда, то сразу же послали за мной. На вас напали хулиганы из «Ди-ди джинг ча». Это можно перевести как «молодежная бригада содействия полиции». Она создана в соответствии с одной из тех социальных программ, которые приносят большую пользу, хотя и здесь порой попадаются гнилые яблоки, как говорите вы, американцы.

— Почему вы решили, что я американка?

— По вашей речи. Когда вы были без сознания, то говорили о каком-то Дэвиде. Это, наверное, ваш друг. Судя по вашим словам, вы хотите его разыскать.

— Что еще я сказала?

— Ничего существенного. Вы говорили бессвязно.

— Но я не знаю никакого человека по имени Дэвид, — заявила Мари решительным тоном. — Это совершенно точно. Вероятно, находясь в бреду, я вспомнила кого-то из моего детства.

— Возможно, но это не столь важно. Главное сейчас — ваше самочувствие. Нам очень стыдно, что так получилось.

— Где те двое? Где эта шваль? Эти ублюдки?

— Этих парней задержали, и теперь их ждет наказание.

— Думаю, им дадут лет по десять.

Китаец нахмурился:

— Дать ход этому делу — значит впутать полицию… Вы должны будете подать заявление, присутствовать во время рассмотрения вашей жалобы в суде… В общем, формальностей столько, что не дай Бог! — Мари непонимающе посмотрела на банкира. — Нет-нет, если вы пожелаете обратиться в суд, я сам в полицию пойду вместе с вами и выступлю там в роли вашего переводчика. Я не навязываю вам своего мнения: я только высказал свою точку зрения. Вам решать, и никому другому. Вы так много пережили… И к тому же, перебравшись в Тьюн-Мун в силу причин, известных лишь вам, вы живете здесь одна-одинешенька.

— Нет, мистер Джитай, — произнесла спокойно Мари, — я не собираюсь никуда обращаться. Все окончилось благополучно, а мстительность — не в моей натуре.

— Но мы не оставим все это просто так.

— Что вы имеете в виду?

— Напавшие на вас парни будут вечно нести свой позор и в супружеской постели уже не смогут выполнить того, чего от них ожидают.

— Понимаю. Они слишком молоды…

— Как нам стало известно, они многое что еще натворили за сегодняшнее утро. Это — настоящие подонки, и им следует преподать хороший урок.

— За сегодняшнее утро?.. А сколько я уже здесь?

Управляющий банком посмотрел на часы:

— Около часа.

— Я немедленно должна вернуться обратно к себе домой. Мне просто необходимо это!

— Девушки собирались зашить вашу порванную одежду. Они великолепно управятся со своим делом, да и времени на это уйдет не много. Они думали даже, что закончат все еще до того, как вы придете в себя.

— Но я не могу ждать! Мне обязательно надо быть сейчас в квартире, где я остановилась!.. О Боже, у меня нет адреса! Я не знаю, где этот дом!

— Зато мы знаем, мадам. В Тьюн-Муне нельзя не обратить внимания на одинокую высокую красивую белую женщину. Без слухов не обходится. Мы проводим вас туда.

Когда Мари села в кровати, финансист повернулся и произнес что-то быстро по-китайски в приоткрытую дверь, за которой толпился народ, пытаясь заглянуть внутрь. Она встала с постели. Ноги гудели, ее покачивало. Наконец, придерживая края разорванной ткани на блузке, она приняла устойчивое положение. Дверь открылась, и в комнату вошли две пожилые женщины, каждая — с шелковой вещью яркого цвета. Сперва на Мари надели похожий на кимоно костюм, закрывший ее разорванную блузку и запачканные брюки. Потом вокруг ее талии обернули длинный широкий пояс. Несмотря на испытываемое ею нервное напряжение, миссис Уэбб заметила все же, что ее обряжали в изысканную, очень дорогую одежду.

— Пойдемте, мадам, — сказал управляющий банком, тронув ее за локоть. — Я провожу вас.

Они вышли в торговый зал. Мари, кивая, пыталась улыбаться кланявшимся ей с печалью в темных глазах китайским мужчинам и женщинам.

Вернувшись домой, она размотала пояс, сняла шелковый китайский наряд и, оставшись в прежней одежде, легла на кровать в надежде хоть немного расслабиться и привести свои нервы в норму. Уткнув лицо в подушку, Мари постаралась выкинуть из головы ужасные события этого утра. Но безуспешно. Мало того, лоб ее покрылся испариной, и чем плотнее закрывала она глаза, тем более живо воскрешалось в ее памяти другое, не менее драматичное событие — происшествие на цюрихской набережной Гизан, когда спас ей жизнь мужчина по имени Джейсон Борн.

Вскрикнув, она вскочила с постели, стараясь унять дрожь. Потом прошла на кухню и открыла кран. Вода еле текла тонкой струйкой, и, пока стакан наполнялся, мыслями она была далеко.

«Помнишь, мы как-то согласились, что временами людям следует остужать свои головы. Бог свидетель, я делаю это чаще, чем положено более или менее уважаемому психиатру… Но обстоятельства сильнее нас. Мы должны действовать вместе», — говорил Моррис Панов своему другу Джейсону Борну.

Мари закрыла кран, выпила тепловатую воду и пошла назад в комнату, служившую ей и спальней и гостиной. Остановившись в дверях, она увидела, насколько неуютно выглядит ее убежище. Точно тюремная камера. И не просто тюремная камера, а камера-одиночка. Мари, словно заключенной, приходилось томиться здесь наедине со своими мыслями и страхами.

Она подошла к окну и выглянула наружу. Но и там не лучше, чем в ее комнате. На улице она так же, как и тут, не могла чувствовать себя по-настоящему свободной. Это был чужой, неизвестный ей мир, не говоря уже о возможности повторения того, что случилось на берегу этим утром. Она была незваным гостем, который никого не понимал и которого также никто не мог понять. Она была совершенно одна, и это сводило ее с ума.

Но кто там внизу, под окном? Да это же она, Кэтрин!.. Подруга Мари стояла рядом с мужчиной возле серого автомобиля. Повернувшись, они смотрели на троих мужчин, расположившихся в десяти ярдах от них, на противоположной стороне улицы, уже у другой машины. Все пятеро резко выделялись из уличной толпы. Это были жители Запада, оказавшиеся вдруг среди многолюдного моря китайцев, — пришельцы в чуждом им мире! Они, кивая без конца и говоря о чем-то возбужденно, то и дело поглядывали по сторонам, но чаще всего — на жилой дом, в котором укрылась Мари… Кстати, что там с головами?

У тех троих, по другую сторону улицы?.. Ах, да это все волосы! Короткая армейская стрижка… Морские пехотинцы!.. Американские морские пехотинцы!

Мужчина рядом с Кэтрин, — штатский судя по прическе, — что-то быстро говорил, размахивая указательным пальцем. Мари узнала его! Это был сотрудник Госдепартамента, тот самый, что приезжал к ним в штате Мэн. Государственный советник с рыбьими глазами, потиравший время от времени виски и довольно терпимо отнесшийся к заявлению Дэвида о том, что он не верит ни единому его слову. Там внизу стоял Мак-Эллистер! Тот самый человек, с которым, как сказала Кэтрин, предстояло встретиться ей, Мари.

То, что потом увидела она, было еще ужасней. Двое морских пехотинцев пересекли улицу и разошлись в разные стороны. Один из них подошел к Кэтрин и, торопливо переговорив о чем-то с Мак-Эллистером, побежал направо, вынимая из кармана рацию. Кэтрин Стейплс сказала что-то советнику и взглянула наверх, на дом. Мари отскочила от окна.

Я теперь одна! Совсем одна!

Ну да ладно, справлюсь как-нибудь!

Это ловушка! Кэтрин Стейплс раскрыла себя. Она не друг, она — враг!

Мари поняла, что ей надо бежать… «Спасайся же, Бога ради»… Схватив белую, в форме раковины сумочку с деньгами, она взглянула на шелковые вещи, в которых вернулась из магазина тканей, собрала их и выскочила с ними из квартиры. На этаже было два коридора. От одного, опоясывавшего строение, шла лестница к парадной двери, выходившей на улицу. Из второго, перпендикулярного первому, можно было попасть через служивший для выноса мусора черный ход в переулок. Когда они приехали сюда, Кэтрин показала ей этот выход, и объяснила, что в Тьюн-Муне не разрешается выносить бытовые отходы на главную улицу.

Мари побежала по второму коридору и, распахнув дверь на лестницу, неожиданно столкнулась со стариком китайцем с соломенным веником в руках. Он смотрел на нее, не веря своим глазам, затем, покачивая в недоумении головой, прошел в коридор. Мари, выскочив на затемненную лестничную площадку, оставила дверь слегка приоткрытой, ожидая, когда Кэтрин Стейплс поднимется по парадной лестнице. Если бы та, обнаружив квартиру пустой, побежала вниз к Мак-Эллистеру и морякам, то она, Мари, смогла бы проскользнуть незаметно в квартиру и забрать юбку и вторую блузку, которые для нее купила Кэтрин. Охваченная паническим страхом, она, лишь вскользь подумав о них, предпочла ограничиться нарядом из шелка, чтобы не тратить драгоценного времени, роясь в шкафу, где Кэтрин развесила ее одежду среди прочих вещей. Но сейчас Мари пожалела об этом: не могла же она идти по улице в разорванной блузке и грязных брюках.

А это еще что? Старик китаец стоял по ту сторону приоткрытой двери и таращил на Мари глаза.

— Пошел вон! — приказала шепотом Мари.

На металлической лестнице, выходившей на улицу, послышалось быстрое цоканье туфель на высоких каблуках. Если это Кэтрин, то она непременно пройдет по второму коридору, чтобы попасть в квартиру.

— Денг ю денг![127] — пролаял китаец, стоя как стоял со своим веником и по-прежнему уставившись на нее.

Мари плотнее прикрыла дверь, оставив только маленькую щелку.

Наконец в ее поле зрения оказалась Стейплс. Кэтрин подозрительно взглянула на китайца, услышав, очевидно, его тонкий сердитый голос, и, не задерживаясь, быстро пошла по коридору, замедлив шаги лишь у двери квартиры. Мари замерла в ожидании. Ей казалось, что удары сердца эхом разносятся по лестничной клетке.

— Нет! — До нее вдруг донесся истеричный вопль. — Мари! Мари, где ты? — По коридору застучали быстрые шаги: Кэтрин бежала к старому китайцу, к двери, за которой притаилась Мари. — Мари! Мари! Это совсем не то, что ты думаешь! Ради Бога, отзовись!

Мари отскочила от двери и помчалась вниз по темным ступеням. Внезапно лестницу осветили на мгновение ярко-желтые лучи солнца и тут же исчезли. Это, тремя этажами ниже, морской пехотинец, облаченный в темную форму, открыл выходившую в переулок дверь. Увидев, что он поднимается наверх, Мари, оказавшаяся к тому времени на лестничной площадке на втором этаже, быстро юркнула за дверь и, когда солдат шагнул на верхнюю ступеньку лестницы, с силой ударила его в лицо свертком с шелковым одеянием. Парень от неожиданности потерял равновесие, и Мари, довершая дело, толкнула его плечом в грудь. Морской пехотинец полетел кубарем вниз по ступенькам. Пробежав мимо него, она ринулась к двери под доносившиеся до нее сверху крики:

— Мари! Мари! Я знаю, что это ты! Ради Бога, остановись! Выслушай меня!

Она выскочила в переулок. И тотчас ощутила себя в тенетах ночного кошмара — при свете-то ослепительно яркого солнца Тьюн-Муна! Пробегая через улочку, протянувшуюся позади выстроившихся в ряд доходных домов, Мари почувствовала, что ноги ее, втиснутые в туфли, кровоточат. Остановившись перед мусорным баком, она швырнула в него похожее на кимоно одеяние, а вслед за тем отправила туда же и зеленые брюки. Затем, прихватив широким поясом волосы, устремилась в следующий проулок, который вывел ее на улицу, где Мари и слилась с толпой — такой же, как и в Гонконге, только вынесенной за границы колонии.

Когда она перешла на другую сторону улицы, то услышала позади себя мужской голос.

— Вот она! — крикнул кто-то. — Вот та, высокая!

Погоня началась — внезапно, в довольно странной манере, когда неизвестно было, кто именно и почему преследовал ее.

Мужчина быстро догнал бы Мари, но тут, когда он менее всего ожидал этого, путь ему преградила кухня на колесах. Он попытался оттолкнуть ее в сторону, но угодил руками в котел с кипящим жиром и, вскрикнув, сам того не желая, перевернул тележку. Владелец, требуя от него возмещения ущерба, осыпал его в ярости бранью:

— Ах ты, скотина! Сука поганая!

Когда до Мари донеслись эти слова, она была уже у выстроившихся в линию торговок, предлагавших различные товары. Свернув направо, Мари устремилась в отходивший от улицы проулок, оказавшийся тупиком, в чем убедилась она, когда перед нею выросла стена китайской пагоды. Опять невезение! В дверном проеме тут же появились пятеро парней восемнадцати — девятнадцати лет, облаченные в военные мундиры, и жестами показали ей, чтобы она проходила мимо.

— Янки — преступник! Янки — вор! — закричали они и, сцепив руки, без труда окружили у самой стены коротко остриженного мужчину.

— Прочь с дороги, щенки! — заорал морской пехотинец. — Убирайтесь или я задам вам всем хорошую трепку, молокососы!

— И как ты сделаешь это — с помощью рук… или применив оружие? — послышался голос откуда-то сзади.

— Я не говорил об оружии! — отозвался солдат с пика Виктория.

— И тем не менее, если ты попытаешься хоть что-то пустить в ход — будь то руки или оружие, — продолжал тот же голос, — то эти пятеро «ди-ди джинг ча», прошедшие отличную выучку у наших американских друзей, тотчас расцепят руки и, можешь не сомневаться, найдут управу на одного мужчину!

— Черт возьми, сэр, я только выполнял то, что было мне поручено! К вам это не имеет никакого отношения!

— Боюсь, что имеет. По причинам, о которых вы не знаете ровным счетом ничего.

— Дерьмо! — Морской пехотинец, тяжело дыша, прижался спиной к стене и взглянул на улыбавшиеся молодые лица напротив него.

— Лай! — сказала Мари появившаяся неизвестно откуда женщина и указала на широкую, неопределенных очертаний дверь с малозаметной на общем фоне ручкой. — Сяосинь![128]

— Осторожно?.. Я поняла.

Дверь открыл мужчина в переднике, и Мари, как только она вошла внутрь, обдало холодом, мясные туши, подвешенные на крюках под ярким светом плафонов в ячейках потолка огромной приемной камеры холодильника, представляли жутковатое зрелище. Человек в переднике постоял минуту у входа, прижав ухо к двери. Мари обернула поплотнее широкий шелковый пояс вокруг шеи и обхватила себя руками, пытаясь защититься от пронизывающего холода, столь контрастировавшего с наружным зноем. Наконец служащий пригласил ее жестом следовать за ним, что она и сделала, осторожно пробираясь между тушами. Пройдя в противоположный конец камеры, китаец дернул металлический рычаг и, рывком открыв тяжелую дверь, кивнул Дрожавшей от холода Мари, указывая на выход. Теперь она оказалась в длинной, узкой и пустой мясной лавке с бамбуковыми шторами на окнах. Седовласый человек, стоявший за прилавком у последнего окна справа, разглядывал через штору улицу. Увидев Мари, он жестом предложил ей присоединиться побыстрее к нему. Идя к окну, она обратила внимание на странной формы цветочный венок, повешенный на застекленную наружную дверь, которая, по-видимому, была заперта.

Раздвинув две закругленные бамбуковые планки в шторе, Мари застыла, пораженная открывшейся сценой. Ее розыск был в полном разгаре. Морской пехотинец переходил от лавки к лавке по ту сторону улицы, размахивая ошпаренными руками, — ибо это он налетел на кухню на колесиках. Тут же были и Кэтрин Стейплс с Мак-Эллистером. Они говорили что-то возбужденно толпе китайцев, которые явно выражали свое возмущение сумятицей, вносимой Иностранцами в мирную жизнь Тьюн-Муна. По-видимому, Мак-Эллистер выкрикнул сгоряча что-то такое, что было воспринято противной стороной как оскорбление, поскольку, судя по всему, был вызван на поединок человеком в два раза старше его — облаченным в восточное одеяние патриархом, которого пришлось сдерживать его более молодым и хладнокровным соотечественникам. Советник, подняв руки в знак примирения, отступил с невинным выражением лица немного назад. Стейплс громко кричала, безуспешно увещевая разгневанную толпу успокоиться.

Внезапно послышались треск и звон. Это незадачливый морской пехотинец вылетел сквозь дверное стекло, которое, разбившись вдребезги, разлетелось во все стороны. Свалившись на тротуар, бедолага завопил от боли, ударившись руками о цемент. Следом за ним из лавки выскочил молодой китаец — судя по белой куртке, подпоясанной кушаком, и шароварам до колен, инструктор боевых искусств. Солдат вскочил на ноги и, когда противник приблизился к нему, левой рукой ударил его снизу по почке, а правой в лицо, взвыв при этом от боли в обожженных руках. Не ожидавший такого отпора китаец отлетел к стене.

На улице появился еще один морской пехотинец с пика Виктория. Он бежал прихрамывая на одну ногу и ссутулив плечи, видимо ушибленные при падении вниз с лестницы, как подумалось Мари, с изумлением наблюдавшей происходящее. Он явился, чтобы помочь своему пострадавшему товарищу, и весьма своевременно. Дилетантские выпады, продемонстрированные учениками, пришедшими на подмогу к своему валявшемуся без сознания инструктору боевых искусств, были встречены шквалом молниеносных ударов руками и ногами, дополненными обходными маневрами специалистов по дзюдо.

Неожиданно воздух был взорван какофонией восточной музыки. Цимбалы и примитивные деревянные инструменты звучали все резче по мере приближения самодеятельного оркестра, чьи поклонники несли обрамленные цветами плакаты. Сражение закончилось: вояк попросту схватили за руки. На главной торговой магистрали Тьюн-Муна умолкли голоса. Американцы пришли в замешательство. Но если Кэтрин Стейплс сумела скрыть свое огорчение, то Эдвард Мак-Эллистер, напротив, вскинул в отчаянии руки.

Быстрая смена обстановки на улице буквально загипнотизировала Мари. Все замерло, словно по приказу свыше, подлежавшему беспрекословному исполнению. Через бамбуковые жалюзи отлично было видно приближавшееся шумное сборище во главе с управляющим банком Джитаем. Процессия держала курс на мясную лавку!

Кэтрин Стейплс и Мак-Эллистер прошли торопливо мимо магазина, к которому уже подходила толпа. Два морских пехотинца на той стороне улицы снова принялись разыскивать Мари. А затем все ее преследователи растворились в залитом солнечным светом пространстве.

В наружную дверь мясной лавки постучали. Седовласый старик убрал венок и открыл ее. Финансист Джитай, войдя в помещение, поклонился Мари.

— Ну как, понравилось вам наше шествие, мадам? — поинтересовался он.

— Не уверена в этом.

— Мы исполняли похоронный марш — по случаю убиения бедных животных, покоящихся ныне в холодильнике мистера By.

— Так все это, значит, заранее было запланировано?

— Не совсем так. Проще было бы сказать, что мы заблаговременно привели себя в состояние боевой готовности, — ответил Джитай. — Довольно часто нашим кузенам, проживающим на Севере, удается переправиться за границу. Это не воры, они лишь хотят воссоединиться с остальными членами своей семьи… У солдат же — одна забота: схватить их и отправить обратно. Так что мы должны быть готовы в любой момент защитить своих близких.

— Но я?.. Как вы узнали, что со мной?

— Мы наблюдали за вами… Мы ждали, когда вам понадобится наша помощь. Вы скрывались, убегая от кого-то, — и это все, что мы знали. Причем знали от вас: мы поняли это, когда вы сказали нам, что не будете возбуждать уголовного дела, или, если воспроизвести вашу речь дословно, «не собираетесь никуда обращаться»… Сейчас же о вас нам рассказали женщины, на которых вы чуть было не налетели на улице.

— Уж не те ли, что продавали что-то?..

— Да, те самые. Когда вы свернули в тупик, они пошли следом за вами. Помочь вам — наш долг.

Мари взглянула на взволнованные лица толпившихся за бамбуковыми жалюзи китайцев, затем посмотрела на банкира:

— Откуда вы знаете, что я не преступница?

— Для нас не имеет значения, кто вы. Главное — это то, что вы подверглись насилию со стороны двух наших людей. Замечу также, мадам, вы выглядите и разговариваете вовсе не так, как это свойственно лицам, вступившим в конфликт с законом.

— Я в самом деле не из преступного мира. Но в помощи я нуждаюсь. Мне надо вернуться обратно в Гонконг, снять номер в какой-нибудь гостинице, где меня не найдут и где есть телефон, которым я смогла бы воспользоваться. Я должна связаться с кем-то, кто сумел бы мне помочь, хотя в действительности я не знаю даже, к кому имело бы смысл обратиться. — Мари сделала паузу, ее глаза встретились с глазами Джитая. — Человек по имени Дэвид — мой муж.

— Ясно, — произнес банковский служащий. — Но сперва вам следует показаться врачу.

— Почему?

— Ваши ноги кровоточат.

Мари взглянула вниз. Кровь просачивалась через бинты, проникая через парусину ее туфель. И к тому же она ощущала в ногах ноющую боль.

— Полагаю, вы правы, — согласилась она.

— Потом нужно будет подумать об одежде и о том, как добраться до Гонконга… Я сам найду для вас гостиницу, где вы сможете зарегистрироваться под любым именем, которое вам понравится. В связи со всем этим встает вопрос о деньгах. У вас есть что-нибудь?

— Даже не знаю, — ответила Мари, открывая свою сумочку. — Я хотела сказать, что еще не заглядывала в нее. Между тем одна моя подруга, — точнее, та, которую я считала подругой, — должна была оставить мне деньги. — И она действительно вытащила банкноты, которые обещала дать ей Кэтрин Стейплс.

— Мы здесь, в Тьюн-Муне, не богаты, но, возможно, сумеем помочь. Велся разговор о том, чтобы организовать сбор денег.

— Я не бедная женщина, господин Джитай, — промолвила Мари. — Если я и в самом деле возьму у вас деньги и если, говоря откровенно, мне удастся остаться в живых, я верну каждый цент и к тому же с процентами, значительно превышающими обычную банковскую ставку.

— Это — на ваше усмотрение. То, что вы сказали, мне как банковскому работнику вполне понятно. Но откуда может знать о процентах и «обычных банковских ставках» такая хорошенькая леди, как вы? — улыбнулся Джитай.

— Вы — банковский работник, а я экономист. И поэтому, в свою очередь, я тоже могла бы спросить: откуда может знать о влиянии на валютный курс инфляционных процессов управляющий банком? — Впервые за долгое время на устах Мари заиграла улыбка.

Через час с чем-то, проведенный в раздумьях в тиши, подобной сельской, она села в такси, чтобы отправиться в Коулун, а по прошествии примерно еще сорока пяти минут подъезжала уже к не столь спокойным предместьям, из коих особенно шумным считался перенаселенный сверх всякой меры район, окрещенный Монгкоком.

Жители Тьюн-Муна в знак покаяния проявили не только великодушие и способность обеспечить Мари защиту, но и недюжинную изобретательность. Банкир Джитай, несомненно, был убежден, что подвергнувшаяся нападению хулиганов белая женщина вынуждена скрываться от угрожающей ей смертельной опасности и что посему, коль скоро она собирается разыскивать людей, которые смогли бы оказать ей действенную помощь, леди должна непременно изменить свою внешность. И, как следствие этого, из нескольких магазинов принесли для нее европейскую одежду, вызвавшую у Мари видом своим легкое замешательство. Предназначавшееся ей одеяние было тусклых тонов и простого покроя, как у рабочего платья. Не производя впечатления дешевого тряпья, оно невольно навевало мысли о том, что обнову покупала женщина, лишенная вкуса или считавшая себя выше подобных вещей. Однако, проведя час в задней комнате прекрасного магазина, она поняла, почему выбор пал на такой костюм. Женщины суетились возле нее — вымыли ей и высушили волосы, и когда по завершении этой процедуры она взглянула в зеркало, то едва не задохнулась. Ее лицо — осунувшееся, бледное и усталое — было обрамлено волосами, но не естественного золотисто-каштанового цвета, а мышино-серыми с едва уловимым оттенком белого, что делало ее лет на десять старше. Примерно к этому и стремилась она, убежав из больницы. Но то, что предстало теперь ее взору, было куда удачней и совершенней того, что удалось бы создать ей самой. Мари олицетворяла собой сформировавшийся в сознании китайцев образ представительницы социального слоя, занимающего промежуточное положение между крупной и средней буржуазией, — серьезной, не вздорной туристки, возможно вдовы, любящей покомандовать решительным тоном, пересчитывающей то и дело деньги, не расстающейся с путеводителем, с которым сверяет каждую точку своего превосходно составленного маршрута. Жителям Тьюн-Муна отлично был знаком такой типаж. Они весьма точно воссоздали его. Джейсон Борн одобрил бы их работу.

Но не только об этом думала Мари по дороге в Коулун, в ее голове теснились и преисполненные отчаяния мысли, хотя она и пыталась всячески гнать от себя их, чтобы не впасть в панику и не наделать, как следствие этого, глупостей или ошибок, чреватых тяжелыми для Дэвида последствиями, а возможно, и его смертью… «О Боже, где же ты? Как мне найти тебя?.. Как?»

Мари копалась в памяти в надежде разыскать в их с Дэвидом прошлом кого-то, кто бы мог прийти к ней на помощь в сей нелегкий для них обоих час. Но всех, кто приходил ей на ум, она отклоняла, потому что каждый из них так или иначе был причастен к ужасной стратегии под зловещим названием «за гранью возможного», в рамках которой единственно эффективным решением проблемы считалась смерть того или иного лица. Один лишь Моррис Панов, само собой, не участвовал ни в чем подобном, но Мо был парией в глазах правительства: он величал чиновных убийц так, как и заслуживали они того, — невеждами и душегубами. Он едва ли смог бы помочь чем-то практически и лишь осложнил бы обстановку, в которой и так все было «за гранью возможного».

«За гранью возможного»… Ей вспомнилось одно лицо. Слезы на щеках, дрожащий слабый голос, молящий о прощении… Некогда — близкий друг молодого сотрудника внешнеполитического ведомства, его жены и детей, проживавших в то время на краю света — в дальнем Пномпене… Конклин!.. Его звали Александр Конклин!.. На протяжении того долгого времени, что Дэвид находился на излечении, он неоднократно выказывал горячее стремление встретиться с ее мужем, но тот и слушать не хотел об этом, заявляя, что убьет, не задумываясь, этого агента ЦРУ, если он осмелится переступить порог его комнаты. Конклин вполне заслужил подобное отношение к себе. Будучи уже инвалидом, он, без всяких на то оснований, упорно обвинял Дэвида в предательстве, игнорируя все то, что говорилось ему о потере Уэббом памяти. Мало того, он пытался убить Дэвида недалеко от Парижа. А затем повторил то же самое на Семьдесят первой улице в Нью-Йорке, в здании, где располагалось особо секретное учреждение — «Тредстоун-71», и на этот раз лишь по чистой случайности не достиг своей цели. Когда же наконец он разобрался что к чему, его охватило чувство вины и отчаяние от сознания содеянного им. Мари даже прониклась сочувствием к нему, столь неподдельным было его покаяние, а его вина — так ужасна! Она имела с Алексом беседу за чашкой кофе, проходившую на веранде. Но Дэвид так и не встретился с ним. Конклин был единственным, к кому имело смысл обратиться. В любом случае это не принесло бы вреда!

Гостиница, в которой остановилась Мари в Коулуне, называлась «Эмпресс». Этот сравнительно небольшой отель, расположенный на Чатам-роуд — на оживленном перекрестке, отмеченном смешением культур и языков, не был ни роскошным, ни очень бедным, — в общем, вполне подходил для торговцев средней руки и с Запада и с Востока, вынужденных вести свой бизнес без излишних представительских затрат. Джитай, управляющий банком, сдержал свое слово, сняв однокомнатный номер для миссис Остин… Пенелопы Остин… Подобным именем Мари была обязана тому же Джитаю: начитавшись английских романов, он решил, что Пенелопа — «это как раз то, что надо». Да будет так, как сказал бы Джейсон Борн, подумала Мари.

Присев на край постели, она потянулась к телефону, еще не зная, что сказать, но уверенная в том, что иного пути у нее нет.

— Мне нужен номер телефона одного человека в Вашингтоне, штат Колумбия, Соединенные Штаты, — сказала она телефонистке.

— Такие справки выдаются только за плату.

— Хорошо, включите это в счет, — бросила Мари. — Пожалуйста, соедините меня как можно быстрее. Я не кладу трубку…

— Да? — послышался сонный голос. — Алло?

— Алекс, это Мари Уэбб.

— Черт возьми, где вы там? Вы оба? Как здорово: он-таки разыскал вас все же!

— Я не понимаю, о чем вы. Ни я не разыскала его, ни он — меня. Выходит, вы знаете о том, что произошло?

— А кто, по вашему мнению, чуть было не свернул мне шею на прошлой неделе, когда Дэвид прилетел в Вашингтон? Да он же, и никто иной! Он звонил мне по всем моим номерам! Так же, как и Мо Панову! Где же вы?

— В Гонконге… В Коулуне… Я остановилась в отеле «Эмпресс» под фамилией Остин. Значит, Дэвид сумел связаться с вами?

— Да! И не только со мной, но и с Мо! Мы с доктором прибегли ко всем известным нам трюкам, чтобы вычислить, что за дьявольщина происходит, и просто обалдели!.. Нет-нет, беру обратно свои слова: к нам это не относится… Никто здесь не может понять, что на самом деле творится: если бы кто знал что, мне стало бы известно!.. Боже мой, Мари, я глотка не сделал с прошлого четверга!

— Я не знала, что вы бросили пить.

— И тем не менее это факт. Какова на данный момент ситуация?

Мари рассказала ему обо всем — о ее похитителях с явно выраженными признаками их принадлежности к бюрократии, о своем побеге, об оказанной ей Кэтрин Стейплс помощи, обернувшейся, как выяснилось, ловушкой, подстроенной неким Мак-Эллистером: она видела его рядом со Стейплс на улице.

— Вы сказали: Мак-Эллистер? Вы и впрямь видели его?

— Да. Он здесь, Алекс. Хочет снова схватить меня. Если ему это удастся, то Дэвид полностью окажется в его власти. Он погибнет из-за Мак-Эллистера! Они и так чуть не угробили его в прошлый раз!

Возникла пауза. Пауза, пронизанная горькими мыслями.

— Мы не снимаем с себя вины за это, — произнес мягко Конклин. — Но тогда — это тогда, а сейчас — это сейчас.

— Что мне делать?

— Оставайтесь там, где находитесь, — проговорил Алекс решительным тоном. — Я вылетаю в Гонконг первым же рейсом. Никуда не выходите из номера. И больше никому не звоните. Вас ищут… Должны искать!

— Но Дэвида здесь нет, Алекс! В чем бы ни заключалось задание, которое Дэвид вынужден выполнять ради моего спасения, сама мысль о возложенной на него задаче до смерти пугает меня!

— Дельта был лучшим в «Медузе» бойцом. Никто не проявил себя так в боевой обстановке, как он. Я знаю это. Видел собственными глазами.

— Это — одна сторона, я уже свыклась с прошлым Дэвида. Но есть и кое-что другое, что серьезно тревожит меня. Я не знаю, Алекс, выдержит ли его голова? Не случится ли что-либо с его сознанием?

Конклин снова помедлил с ответом, а когда заговорил, в его голосе прозвучала решимость:

— Я прихвачу с собой друга… нашего общего друга… Мо не откажется. Оставайтесь на месте, Мари. Вам необходимо уйти сейчас в тень. Ради Бога, держитесь ото всех подальше!