— Как могли вы сказать мне такое?! — завопил Эдвард Ньюингтон Мак-Эллистер, буквально выпрыгивая из своего кресла. — Это невероятно! Никак не укладывается в голове! Я не верю тому, что слышу!

— Успокойтесь, Эдвард, — произнес майор Лин. — Нравится ли нам это или нет, но случившееся, увы, — факт.

— Я во всем виноват! — проговорил врач-англичанин, стоя по стойке смирно перед столом Мак-Эллистера в особняке на пике Виктория. — Симптомы, которые мы наблюдали у нее, давали нам все основания прогнозировать стремительное развитие патологических процессов в ее нервной системе. Рассеянный, блуждающий взор, потеря аппетита, катастрофическое снижение веса и, что наиболее существенно, спазматические явления при резком ослаблении двигательных функций позволили мне сделать вывод о том, что дегенеративные измерения в организме моей пациентки достигли уже критической точки…

— Черт возьми, не могли бы вы выражаться яснее?

— Короче, я искренне полагал, что она умирает… Нет-нет, я не имел в виду, что смерть должна была наступить в течение ближайших часов, дней или даже недель. Просто я хотел сказать, что физиологические и невротические расстройства приняли необратимый характер.

— А может, вы все-таки были правы?

— Как бы мне ни хотелось, чтобы мой диагноз можно было считать хоть как-то обоснованным, сам я придерживаться такого мнения, увы, не могу. В общем, меня провели.

— Столкнувшись с тем, что вам представилось интересным случаем, вы попросту потеряли голову, не так ли?

— Фигурально выражаясь, да. И это огорчает меня больше всего, господин советник. Задета моя профессиональная гордость. Эта сучка шутя и играя задурила мне мозги, хотя сама, по всей вероятности, и представления не имеет о том, где находится берцовая кость и каковы признаки лихорадки. И как скрупулезно рассчитала она все — от болтовни с сиделкой до «заимствования» костюма и обуви у прибитого ею же охранника! Все действия, несомненно, были продуманы самым тщательным образом, но симуляцию-то я должен был распознать!..

— Боже, что я скажу Хевиленду!

— Послу Хевиленду? — переспросил Лин, вскинув брови.

Мак-Эллистер строго взглянул на него:

— Забудьте, что вы слышали это имя.

— Я могу не произносить более этого имени, но забыть его — не в моих силах. Рано или поздно все раскроется, и Лондон будет в курсе дела. И вам так или иначе придется объясняться с высшим руководством, вплоть до богов со священного Олимпа.

— И вы, доктор, никогда не упоминайте об этом человеке, с кем бы ни говорили, — произнес Мак-Эллистер.

— Я уже забыл о нем. Тем более что понятия не имею, о ком вообще идет речь.

— Не знаю даже, что и сказать обо всем этом… Что вы намерены теперь предпринять? — обратился советник к Лину.

— Все, что только в человеческих силах, — ответил майор. — Мы уже разбили Гонконг и Коулун на сектора. Перетряхнем все отели, тщательно проверим, кто в них регистрировался. Подняты по тревоге полиция и морская погранохрана. Всем сотрудникам этих ведомств дано подробное описание ее внешности. Они знают: на сегодняшний день поимка этой женщины — главная задача местных органов правопорядка.

— О Боже!.. Ну а вы что скажете, доктор? Что могли бы вы предложить нам?

— Видите ли, я уже попытался кое-что сделать. Хотя, учитывая мои умственные способности, это не Бог весть что. Я составил медицинский листок-оповещение, распространенный тут же среди членов санитарных бригад, сформированных из персонала практически всех имеющихся здесь больниц. Эти группы прочесывают сейчас улицы, естественно, поддерживая по радио связь как между собой, так и со своим начальством.

— И что же содержится в этом листке-оповещении? — спросил настороженно Мак-Эллистер.

— Минимум информации, но такой, которая любого встревожит. В нем, в частности, говорится, что, согласно имеющимся в нашем распоряжении сведениям, эта женщина побывала на одном из безымянных островов в проливе Лузон, закрытом для посещения иностранными туристами из-за резкого роста инфекционных заболеваний, вызванных многократным использованием грязной посуды.

— Расписав все таким образом, — заметил Лин, — наш замечательный доктор предотвратил какие-либо сомнения в отношении объекта развернутых столь широкомасштабно поисков, и, как только кто-то из санитарных бригад заметит беглянку, нашу пленницу без колебаний тут же задержат и препроводят в полицию. Правда, у нас нет стопроцентной гарантии, что все так и произойдет, но мы должны использовать любую, даже кажущуюся нам маловероятной возможность. Честно говоря, Эдвард, я уверен, что мы ее отыщем. Ясно, что в толпе ей не затеряться. Высокая, привлекательная, да еще с такими волосами… И к тому же разыскивают ее свыше тысячи человек.

— Надеюсь, Господь Бог вас услышит! Но я в большой тревоге. Она много чему научилась у Хамелеона.

— Простите? — не понял врач.

— Не обращайте внимания, доктор, просто к слову пришлось, — не стал вдаваться в разъяснения майор. — Есть у нас такой термин.

— О?

— Мне необходимо полное досье, — заявил Мак-Эллистер. — Все, что касается этого дела!

— О чем вы это, Эдвард?

— В Европе они гастролировали вместе. Сейчас они порознь, но повадки у них остались те же. Мы же между тем знаем о них далеко не все. Что они, например, вытворяли тогда?.. И что выкинут на сей раз?

— Ищете ниточку в прошлом? Хотите поглубже разобраться в их образе мыслей?

— Да. Это дало бы нам ответ на многие вопросы, — подтвердил Мак-Эллистер, потирая свой правый висок. — Извините, джентльмены, но попрошу вас удалиться: мне, хотя и крайне не хочется того, необходимо сделать один звонок.

Мари полностью обновила свой гардероб, заплатив за купленную ею одежду всего-навсего несколько долларов. Взглянув на себя в зеркало, она осталась довольна увиденным: с волосами, уложенными узлом на затылке и к тому же прикрытыми широкополой летней шляпой, в юбке со складками и неопределенной формы серой кофточке, лишавших ее фигуру индивидуальных особенностей, она становилась такой же, как все — неприметной, не выделяющейся ничем из многолюдной толпы, запрудившей здешние улицы. В легких сандалетах, в которых она не казалась такой уж высокой, и с сумочкой «под фирму» в руке Мари производила впечатление типичной для Гонконга праздношатающейся иностранной туристки, с каковой в действительности у нее не было ничего общего.

Дозвонившись до канадского консульства, располагавшегося на четырнадцатом этаже Дома Азии, она узнала, как туда добраться, и тотчас села в автобус, остановившийся у Китайского университета. С интересом обозревая мелькающие за окном улицы, она проехала на нем через весь Коулун и, когда машина вынырнула из туннеля, оказалась на острове, где и вышла на своей остановке. Стоя уже на ступенях эскалатора, она с удовлетворением отметила, что мужчины не заглядываются на нее, что было, вообще говоря, весьма непривычно. В Париже она научилась от столь любимого ею Хамелеона, как быстро, средствами, имеющимися под рукой, и не прибегая к особым ухищрениям, изменить до неузнаваемости свою внешность, и вот теперь эти уроки принесли свои плоды.

— Я понимаю, что это звучит несколько странновато, — обратилась Мари к секретарше, смущенно улыбаясь и всем своим видом показывая, что и сама отлично сознает всю комичность данной ситуации, — но где-то здесь работает мой троюродный брат по линии матери, а я обещала когда-то и кому-то его повидать.

— Я не вижу в вашей просьбе ничего странного.

— И тем не менее, думается мне, вы все же измените свое мнение, когда узнаете, что я запамятовала, как его зовут. — Обе женщины при этих словах улыбнулись. — Признаюсь, мы так ни разу и не виделись с ним, и, возможно, он этой встречи не очень-то и ждет, но мои родные захотят порасспросить меня о нем, когда я вернусь домой.

— Вы не знаете, в каком отделе он служит?

— Полагаю, где-то, что связано с экономикой.

— Значит, скорее всего, в торговом отделе. — Секретарша достала из выдвижного ящика стола узенький белый буклет с нарисованным на обложке канадским флагом. — Это наш справочник. Присядьте, полистайте его.

— Большое спасибо! — поблагодарила Мари, располагаясь в небольшом легком кресле, и затем, раскрывая справочник, добавила: — Моя рассеянность меня саму ужасает. Взять да и позабыть его имя! Вы-то, конечно, помните имена всех своих двоюродных братьев.

— Да я не имею о них ни малейшего представления, милочка моя! — Но тут на столе зазвонил телефон, и секретарша сняла трубку.

Перелистывая быстро одну страницу за другой, Мари бегло пробегала глазами длинные колонки имен, выискивая тех, кого знала бы она лично. Вначале таких отыскалось трое, но Мари плохо помнила их и при встрече могла не узнать. И лишь прочитав на двенадцатой странице «Кэтрин Стейплс», она сразу же вспомнила и лицо, и голос женщины, носившей это имя.

Холодная Кэтрин, Ледышка Кэтрин, Стейплс-Бревно — эти и прочие прозвища, которыми столь незаслуженно некогда наградили ее, ни в коей мере не отражали ни внешнего облика, ни духовных устремлений знакомой Мари. Впервые будущая супруга Дэвида Уэбба встретилась с Кэтрин во время своей работы в министерстве финансов в Оттаве, когда вместе с другими сотрудниками своего отдела снабжала вновь назначенных дипломатических представителей необходимой информацией о странах, куда им предстояло отправиться. Стейплс дважды имела дело с отделом Мари. Сначала она прослушала ознакомительный курс по «Общему рынку», а потом… Конечно же, потом был Гонконг! С тех пор минуло тринадцать или четырнадцать месяцев, и, хотя они не успели по-настоящему сблизиться, — всего-то четыре или пять раз вместе поужинали, да как-то еще Кэтрин угостила Мари обедом, на что та ответила тем же, — она все же неплохо знала эту женщину, которая по уровню профессионализма могла заткнуть за пояс едва ли не любого мужчину.

Чего стоит только ее быстрое продвижение по служебной лестнице в министерстве внешней торговли! Правда, за это ей пришлось заплатить расторжением раннего брака, после чего она дала клятву никогда больше замуж не выходить, поскольку решила, что при таком, связанном с ее суматошной работой, образе жизни вряд ли ей удастся привлечь достойного ее внимания мужчину. Стейплс, стройной, среднего роста и весьма энергичной женщине, было сейчас за сорок. Одевалась она незатейливо, но со вкусом. Отличаясь цепким умом, Кэтрин была на работе отнюдь не пустым местом, что вызывало со стороны многих ее сослуживцев завистливые перешептывания, быстро ею обнаруженные, но мало ее, судя по всему, трогавшие, хотя она и относилась ко всякого рода пересудам с глубоким отвращением. Она могла быть доброжелательной, даже ласковой с коллегами — и мужчинами и женщинами, — которые не по своей вине оказались на должностях, мало соответствовавших их деловым качествам, но по отношению к чиновникам, производившим подобные назначения, была беспощадна, невзирая на занимаемые ими посты. Порой она не прочь была заняться и самокритикой, но делала это всегда с изрядной долей юмора. Если бы потребовалось вдруг охарактеризовать в одной фразе старшего советника международного отдела Кэтрин Стейплс, то, наверное, следовало бы назвать ее строгой, но справедливой. И здесь, в Гонконге, Мари и рассчитывала на ее справедливость.

— Никаких проблесков! — с сожалением заключила Мари, поднимаясь с кресла и возвращая справочник секретарше. — Чувствую себя ужасно глупо.

— Вы хоть немного представляете, как он выглядит?

— Я и не подумала никого расспросить об этом.

— Тогда сожалею.

— Я тоже, и к тому же значительно больше: придется звонить в Ванкувер, а мне так не хотелось бы делать это!.. Кстати, мне тут попалась одна фамилия. Мой кузен, скажу сразу, никакого отношения к ней не имеет. По-моему, это знакомая одной из моих подруг. Ее зовут Стейплс.

— Кэтрин? Екатерина Великая? Есть такая у нас. У нее, как говорится, полный порядок, хотя кое-кто спать спокойно не может, видя, как она стремительно продвигается к должности посла и вот-вот отправится в Восточную Европу, что их сильно нервирует. Но она — птица высокого полета!

— Может, она здесь сейчас?

— Да. И не далее чем в тридцати футах от вас. Не назовете ли мне имя вашей общей знакомой? Я позвоню мисс Стейплс, и вы перемолвитесь с ней парой словечек.

Несмотря на уговоры секретарши, Мари, хорошо осведомленная о порядках в подобных учреждениях, не отважилась двинуться к цели наикратчайшим путем. Если события разворачивались так, как предполагала она, то власти разослали уже соответствующие оповещения по посольствам и консульствам всех без исключения дружественных стран, и Стейплс, возможно, тоже занимается по роду своей работы розыском беглянки: эти учреждения постоянно помогают друг другу. Так что уж лучше встретиться с Кэтрин вне стен этого офиса.

— Это так любезно с вашей стороны! — рассыпалась в благодарностях Мари в ответ на предложение секретарши. — Моя подруга тоже будет в восторге!.. Минуточку, вы сказали — Кэтрин?

— Да, Кэтрин Стейплс. У нас другой нет, я-то знаю.

— Я в этом не сомневаюсь, но знакомую моей подруги зовут Кристина… О Боже, что со мной сегодня творится!.. Вы были так добры ко мне! Но я не стану больше надоедать вам и отнимать у вас ваше драгоценное время!

— Очень приятно было пообщаться с вами, милочка! Вы напоминаете мне одного из тех простаков, которые, оказавшись в этих краях, сначала радуются, думая, что купили по дешевке фирменные часики, а когда те быстренько встают, выясняют у часовщика, что весь их механизм состоит из пары скрученных резинок и небольшого маятника. — Секретарша посмотрела выразительно на эрзац-сумку с нашлепкой под фирменную. — О-хо-хо!

— В чем дело?

— Ничего-ничего! Удачи вам в ваших телефонных переговорах!

Мари прождала какое-то время в вестибюле Дома Азии, но затем, опасаясь привлечь к себе излишнее внимание, вышла и около часа прогуливалась взад-вперед по многолюдной улице неподалеку от входа в здание. Было около полудня, но Мари удивилась бы, побеспокойся Кэтрин о ленче, хотя для нее самой обед был бы так кстати!

Чувство голода, однако, не мешало ей предаваться несбыточной, как сознавала она сама, мечте, об осуществлении которой Мари готова была молить на коленях, если бы знала, к кому обратиться. Здесь, на этой самой улице, мог появиться в любую минуту и Дэвид, — впрочем, нет, не Дэвид, а Джейсон Борн, причем неизвестно, в каком облике. Перевоплотившись в Борна, ее супруг мог сделаться и гораздо более хитрым, чем Дэвид. Она видела в Париже, сколь изобретателен и находчив Джейсон, ибо жил он в особом, полном опасностей мире, в котором малейшая оплошность могла обойтись слишком дорого. Каждый шаг, который он замышлял, предварительно многократно просчитывался. «А что, если я?.. А что, если он?..» Там, где царили насилие и жестокость, интеллект играл куда большую роль, чем это могли представить себе выступающие против всякого насилия интеллектуалы. Сами они со своими мозгами сразу бы потерпели фиаско в том мире, который по причине их скудоумия и неспособности к глубокому анализу квалифицировался ими исключительно как варварский и где досужие философствования не стоили и ломаного гроша.

Почему она задумалась сейчас об этом? Да потому, что совсем недавно и она принадлежала к этой публике, как, кстати, и Дэвид. Они свято верили в непогрешимость формулы «cogito, ergo sum»[77], и все вокруг казалось таким светлым и понятным! Но теперь они отброшены назад, и им предстояло во что бы то ни стало выстоять в жестокой борьбе за существование и найти друг друга.

А вот и она! Кэтрин Стейплс вышла чинно из Дома Азии и повернула направо. Она была футах в сорока от Мари, и та, расталкивая бесцеремонно людей, бросилась вслед за ней, опасаясь ее упустить… «Старайся никогда не бежать: бегущий человек всегда привлекает к себе внимание»… Но сейчас Мари было не до этого! Главное для нее — поговорить со своей соотечественницей!

Стейплс двинулась к краю тротуара. У обочины ее ждала служебная машина с кленовым листом на дверце, и Кэтрин тут же села на заднее сиденье. Но отъехать она не успела.

— Постойте!.. Подождите! — крикнула Мари, пробившись сквозь толпу и уцепившись за ручку дверцы.

— Простите, что вы сказали? — произнесла громко Стейплс, в то время как шофер, повернувшись проворно, извлек откуда-то пистолет.

— Пожалуйста!.. Это я!.. Из Оттавы!.. Вспомни, мы встречались там!

— Мари, это ты?

— Да! Я в беде, и мне нужна твоя помощь!

— Садись в машину, — сказала Кэтрин Стейплс и, подвинувшись, обратилась к водителю: — Спрячь свою дурацкую игрушку: это моя подруга.

Отказавшись от запланированного ленча под предлогом встречи с английской делегацией, что выглядело вполне правдоподобно, поскольку как раз в те дни велись переговоры с КНР в связи с окончанием в 1997 году срока действия соглашения о статусе Гонконга, сотрудник международного отдела велела шоферу отвезти их к началу Фуд-стрит, или улицы Трапез, в районе дамбы. Там, на протяжении двух кварталов, расположились вплотную друг к другу десятка три ресторанчиков, представлявших собою ни с чем не сравнимое зрелище. Движение транспорта по улице было запрещено, да и вряд ли какая-нибудь машина смогла бы проложить себе путь среди выставленных под открытым небом четырех тысяч столиков — и это не считая тех, что стояли внутри помещений!

Кэтрин с Мари подошли к служебному входу в один из ресторанов. Дверь отворилась через пятнадцать секунд после звонка, и тотчас до них донеслись изнутри ароматы сотни восточных блюд.

— Мисс Стейплс, как я рад вас видеть! — расшаркался перед гостями облаченный в белый поварской фартук китаец, один из многих поваров этого ресторана. — Пожалуйста, пожалуйста! Как всегда, столик вас ждет!

Когда они пробирались через огромную кухню, где вовсю кипела работа, Кэтрин обернулась к Мари:

— Слава Богу, что им перепадают хоть какие-то чаевые: ведь на их ничтожно малое жалованье не проживешь. У владельца этого заведения есть дело и в Квебеке — шикарный ресторан на Сент-Джон-стрит. Когда ему оформляли въездную визу, я позаботилась о том, чтобы не было никаких проволочек.

Она кивнула в сторону свободного столика неподалеку от входа в кухню. Женщины уселись, буквально прорвавшись между официантами, носившимися как угорелые взад и вперед между столами. В зале стоял неумолчный гул.

— Спасибо за столь славный уголок! — поблагодарила подругу Мари.

— Моя дорогая, — проговорила решительно Стейплс своим хорошо поставленным голосом, — любая на твоем месте, одетая вот так, как ты, и решающая подобные же проблемы, вряд ли захотела бы привлекать к себе излишнее внимание.

— Еще бы! А скажи, организаторы званого обеда поверят в твою выдумку относительно английской делегации?

— Конечно же поверят! Наша горячо любимая родина как раз сейчас прикидывает, как бы получше провернуть одно славное дельце. Пекин закупает у нас огромное количество крайне необходимой ему пшеницы… Но ты во всем этом разбираешься не хуже меня, а в том, что касается долларов и центов, возможно, и значительно лучше.

— В последнее время я не очень-то следила за рыночной конъюнктурой.

— Да, я понимаю, — кивнула Стейплс, потом взглянула строго, хотя и доброжелательно, на Мари. В глазах ее застыл вопрос. — Я давно уже здесь, но до нас доходят кое-какие слухи, и, кроме того, мы просматриваем европейскую прессу. Мы были просто потрясены, когда узнали, в какую историю ты влипла. Неоднократно пытались выяснить, что же произошло в действительности, но нас просили не совать нос куда не следует — ради тебя же. «Не устраивайте лишнего шума, — говорили нам. — В ее же интересах оставаться в тени»… Понятно, потом мы услышали, что с тебя сняли все обвинения… О Боже, как же оскорбительно пройти через все то, что выпало на твою долю!.. А затем ты вовсе куда-то пропала, о тебе уже больше никто ничего не слышал.

— Они говорили вам правду, Кэтрин. И в самом деле, в моих, а точнее, в наших интересах было держаться от всех в стороне. На протяжении нескольких месяцев мы были вынуждены скрываться, а когда вернулись к более или менее нормальному образу жизни людей цивилизованных, то поселились в одном отдаленном местечке под именами, которые знали лишь несколько человек, но и там, как прежде, к нам были приставлены телохранители.

— Почему ты говоришь все время во множественном числе: «мы», «наши», «нас»?

— Дело в том, что я вышла замуж за человека, о котором писали в газетах. Само собой разумеется, у него мало что общего с тем типом, за которого его выдавала пресса. Лишь немногие знали, что он действовал как строго засекреченный агент по заданию американского правительства. Значительную часть своей жизни ему пришлось посвятить выполнению более чем странных поручений.

— И вот теперь ты в Гонконге и сообщаешь мне о том, что попала в передрягу?

— Да, все так: я в Гонконге и в ситуации далеко не из лучших.

— А если я рискну сделать вывод, что нынешние твои невзгоды как-то связаны с прошлогодними событиями?

— То будешь совершенно права.

— И что же сможешь ты мне рассказать?

— Все, что знаю сама. Я рассчитываю на твою помощь, но буду вправе обратиться к тебе за ней лишь в том случае, если ты будешь знать об этом деле ровно столько же, сколько и я.

— Я люблю, когда изъясняются лаконично. Не только из-за того, что при этом более четко формулируются мысли, но и потому, что лаконичный язык, как правило, довольно полно характеризует самого говорящего. Итак, ты утверждаешь, что пока я всего не узнаю, мне едва ли что удастся сделать для тебя?

— Это не совсем так, но суть ты схватила верно.

— Ладно, это я так, просто хотела уточнить кое-что. В nouvelle diplomatic[78] показная откровенность является одновременно и ширмой, за которой обделываются разные делишки, и одним из приемов борьбы с контрагентом. Довольно часто она используется для маскировки истинных намерений или обезоруживания противника. Возьми хотя бы недавние заявления твоей новой родины — новой, конечно, лишь постольку, поскольку ты вышла замуж за иностранца…

— Я экономист, Кэтрин, а не дипломат.

— Ты талантлива во многих отношениях и, если мобилизуешь все свои возможности, то покоришь Капитолийский холм в Вашингтоне так же, как до того Оттаву. Тучи над твоей головой рано или поздно рассеются, и ты заживешь нормальной жизнью.

— Когда-нибудь непременно так оно и будет. Это, в общем-то, все, что нам нужно. Но пока что все идет вовсе не так, как хотелось бы.

— Давай начнем с того, что ты всегда была немного честолюбива. И что ты любишь этого своего супруга.

— Очень! И хочу его найти. Хочу вернуть его!

Стейплс вскинула голову, глаза ее блеснули.

— Он здесь?

— Где-то тут, да. И об этом я тоже хотела бы тебе рассказать.

— Как я понимаю, вы угодили в довольно запутанную историю, не так ли?

— Все так.

— Можешь, ты повременишь немного с рассказом? До тех пор, Мари, пока мы не переберемся куда-нибудь в другое место, где не так шумно?

— Я научилась терпению и выдержке у человека, которого только они и выручали в любое время дня и ночи на протяжении целых трех лет.

— Ну и слава Богу! А как у тебя с аппетитом?

— Умираю от голода. Я намеревалась сказать тебе и об этом. Нельзя ли, пока ты выслушиваешь меня здесь, что-нибудь заказать?

— С этой их «дим сум» лучше не связываться: все-то будет у них и переварено и пережарено. А вот утки тут — лучшие во всем Гонконге… Ну как, Мари, подождем, пока их нам приготовят? Или лучше пойдем?

— Я могу и подождать. На карту поставлена вся моя жизнь, и лишние полчаса мало что изменят. Тем более что голодная я вряд ли сумею все объяснить.

— Я понимаю тебя: это тоже часть твоей истории.

Они сидели в квартире Кэтрин Стейплс друг против друга за небольшим столиком с чашками кофе.

— По-моему, — подвела итог Кэтрин, — то, что я сейчас услышала, — самое скандальное за последние тридцать лет дело, в котором замешаны ведомства, имеющие свои представительства за рубежом, — я говорю, естественно, о наших учреждениях. Но, разумеется, все это — только в том случае, если ты правильно интерпретировала события.

— Ты как будто не вполне мне веришь?

— Наоборот, моя дорогая! Разве тебе было бы под силу выдумать такое? Ты права: во всей этой чертовщине прослеживается какая-то своя, настолько непонятная логика, что она представляется на первый взгляд даже алогичной.

— Я этого не говорила.

— А тебе и не надо было говорить: и так все ясно! Твоему мужу сначала заморочили голову, потом взяли его на пушку, и вот он уже превращен в своего рода готовую к пуску ракету с ядерной боеголовкой. Но почему?

— Я тебе уже сказала: существует человек, совершающий убийства под именем Джейсона Борна, в роли которого в течение трех лет выступал Дэвид.

— Убийца — он и есть убийца, какое бы имя ни носил — Чингисхана ли, Джека Потрошителя или, если тебе так будет угодно, Карлоса-Шакала и убивавшего по заказу Джейсона Борна. И если на таких людей ведется охота, то лишь с согласия охотников.

— Я не понимаю тебя, Кэтрин.

— Вспомни, дорогая, как в свое время обсуждали мы различные проблемы. Например, в те дни, когда я приходила к тебе, чтобы проконсультироваться по поводу «Общего рынка» и его торговли с Восточной Европой.

— Мы тогда еще по очереди угощали друг друга обедами собственного изготовления. Но ты оказалась лучшим кулинаром, чем я.

— Да, все так и было. Однако главным было все же то, что я тогда хотела узнать от тебя, как мне лучше убедить моих партнеров из восточноевропейских стран в том, что я могу для их же выгоды помочь им при покупке наших товаров использовать колебания в курсах валют. В конце концов я действительно убедила их в этом. Москва была в ярости!

— Кэтрин, какое, черт возьми, отношение имеет все это ко мне?

Стейплс взглянула на Мари. Ее доброжелательная манера общения, как и в прежние времена, сопровождалась категоричностью суждений.

— Позволь, я поясню. Если бы ты только над этим задумывалась, то решила бы, что я прибыла тогда в Оттаву, чтобы досконально изучить европейскую экономику и потом лучше выполнять свою работу. И в какой-то степени ты была бы права. Но не это было главным. В первую очередь я стремилась получше узнать, как с наибольшей выгодой использовать изменения валютного курса в отношениях с нашими потенциальными клиентами. Когда курс немецкой марки поднимался, мы переходили на торговлю за франки, гульдены и некоторые другие денежные единицы. Подобные вещи специально оговаривались в контрактах.

— Но подобная система мало что дает сама по себе.

— Мы не искали быстрой выгоды, нам важно было открыть закрытые ранее для нас рынки, прибыль же появилась позже. Твое отношение к игре на колебаниях валютных курсов было однозначным. Ты искренне считала это грехом, но я из лучших побуждений, конечно, старалась как можно больше узнать о спекуляциях на фондовых биржах.

— Ладно, ты поймала меня на том, что я слишком уж категорично рассуждала о вещах, в которых, как ты убедилась, не слишком глубоко разбиралась…

— Пусть это останется нашим маленьким секретом.

— Но все же какое это имеет отношение к тому, о чем я тебе рассказала?

— Если я понюхала вдруг протухший кусок мяса, то, значит, мой нос приобрел определенный опыт. Как и в том случае, когда мое прибытие в Оттаву имело подспудные мотивы, так и здесь: кто бы ни устроил вам такую жизнь, он был движим не только стремлением поймать самозванца, присвоившего имя твоего мужа, но и другими, нам неведомыми побуждениями.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Твой муж, несомненно, уже говорил тебе неоднократно об этом. Розыск и поимка преступников — в первую очередь дело полиции, включая международную в лице глубокоуважаемого Интерпола с его разветвленной разведывательной сетью: она приспособлена к такой работе гораздо лучше, чем Государственный департамент или английское министерство иностранных дел, ЦРУ или МИ-6. Что же касается расположенных за рубежом учреждений разведывательных ведомств, то они не занимаются преступностью, не связанной с политикой: им некогда возиться с повседневной уголовщиной. И, о Боже, кем бы и под каким бы предлогом ни предпринимались попытки влезть не в свое дело, взяв на себя функции полиции, подобные авантюры кончались всякий раз полным крахом.

— Мак-Эллистер говорил прямо противоположное. Он уверял нас, что розыском преступника-самозванца занимаются лучшие сотрудники разведки Соединенных Штатов и Соединенного Королевства. Согласно его мнению, если этот убийца, выдающий себя за моего мужа, — такого, каким он был представлен на суд общественности, — застрелит вдруг какого-нибудь высокопоставленного политика из любой из противоборствующих группировок или развяжет войну в преступном мире, то статус Гонконга может претерпеть серьезные изменения. Пекин ведь не станет дремать и проявит недюжинную политическую активность со ссылкой на окончание в тысяча девятьсот девяносто седьмом году срока действия договора по Гонконгу с Англией. «На Востоке никогда не станут терпеть капризы непослушного дитяти» — это подлинные слова господина советника.

— Невероятно и неправдоподобно! — возразила Стейплс. — Или ваш советник все это напридумывал, или у него коэффициент умственного развития как у папоротника! Он изложил вам те причины, по которым нашей разведке не резон, мол, вмешиваться в подобные дела, дабы ничем не запятнать себя. Даже намек на тайные акции, согласно его словам, чреват катастрофическими последствиями, поскольку может раззадорить эту шпану из Центрального Комитета. И тем не менее, невзирая на все, что наговорил он вам, я не верю ни единому его слову. Лондон, на мой взгляд, никогда не допустит участия своих сотрудников в подобных операциях, как и простого упоминания названия особого отдела разведки.

— Ты не права, Кэтрин. Ты меня плохо слушала. Человек, который прилетал в Вашингтон за досье из материалов по «Тредстоун», был англичанином и представлял МИ-6. Из-за этого-то досье, Боже милостивый, он и был убит!

— Я это уже слышала и просто не могу в это поверить. Помимо всего прочего, английское министерство иностранных дел непременно настояло бы, чтобы всей этой чертовщиной занималась полиция и только полиция. МИ-6 никогда не позволят выступать в качестве персонажа третьеразрядного детектива, а ее агентам — болтаться по ресторанам на Фуд-стрит вроде нашего. Поверь мне, моя дорогая, я знаю, что говорю! Политическая обстановка сейчас очень и очень сложная, решаются весьма деликатные вопросы. В общем, как говорится, не время и не место для шуток, особенно типа того, что накрутили вокруг этого наемного убийцы столь уважаемые разведывательные службы. Нет, и тебя сюда доставили, и твоего супруга провоцируют на какие-то действия по совсем другим причинам.

— Ради всего святого, по каким же? — вскрикнула Мари, вскакивая как ужаленная со своего кресла.

— Не знаю. Возможно, тут кто-то еще замешан.

— Но кто?

— Во всяком случае не я.

Возникла пауза. Две женщины, обладавшие высоким интеллектом, размышляли над тем, что только что сказали друг другу.

— Кэтрин, — промолвила наконец Мари, — я согласна со всеми твоими доводами, но ты заметила также, что во всем этом прослеживается некая, непонятная в целом логика. Предположим, что я права: державшие меня в плену люди — не убийцы и не прочего типа преступники, а обычные чинуши, послушно выполняющие любые приказы и неспособные понять, что их физиономии и издаваемый ими детский лепет сразу же выдают в них государственных служащих, — я видела это даже тогда, когда они старались окружить меня заботами. Я знаю, что об описанном мною Мак-Эллистере ты думаешь как о лжеце или тупице. Ну а если все же предположить, что он, будучи действительно лжецом, не так уж глуп, как кажется? Если мы примем эту версию, — а я полагаю, она соответствует действительности, — то перед нами в эти непростые времена налицо согласованные действия двух правительств. И что тогда?

— Тогда наше положение почти безнадежно, — произнесла чуть слышно старший советник международного отдела Стейплс.

— И пострадает в первую очередь мой муж?

— Если ты права, то да.

— Неужто такое и в самом деле возможно?

— Не хочется даже думать об этом!